Внутри Бима...

Я не сразу понял, что у меня не такое ухо, как у всех. Но хозяину эта маленькая особенность нравилась. Странно, что у самих людей непохожесть часто повод для насмешек, а не для умиления. Они смотрят на мир глазами — самым ненадёжным прибором, который только можно вообразить. Глаза видят цвет, форму, но совершенно не умеют отличать правду от фальши. По-настоящему правду чувствует только нос.

Иван Иванович хороший. Я это знаю не потому, что он меня кормит. Кормят многие, а хорошие — это совсем другое. Вот когда он сидит и молчит, я ложусь рядом. Можно, конечно, попросить погулять, но тогда придётся вставать, а ему, кажется, и так нелегко. Я не знаю, что у него болит. У людей многое болит внутри, а снаружи ничего не видно.

Иногда хозяин говорит со мной о чём-то таком, чего я не понимаю. Люди вообще постоянно издают звуки. Они сотрясают воздух длинными, ломаными очередями, в которых нет никакого смысла. В этих их «словах» нельзя учуять ни зайца, ни приближение грозы. Но я слушаю. Ему нравится, когда я слушаю. Людям вообще нравится, когда их слушают, даже если ничего не понимаешь. Я давно заметил: если человек говорит долго, он может в конце сам забыть, с чего начал. А я помню всё. Особенно если в начале обещали пойти гулять.

На улице всё устроено гораздо понятнее. Вот дерево — у него корни, листья, осенью они опадают, весной появляются опять. Вот другой пёс — он сразу сообщает, кто он, откуда и что думает о твоём появлении. Никаких длинных объяснений. Иногда достаточно одного взаимного взгляда, чтобы понять: знакомиться не стоит. С людьми сложнее. Человек может улыбаться, издавать мягкие звуки, а внутри у него такое, что лучше бы он рычал.

Один мальчик во дворе погладил меня так, будто мы давно знакомы. Я даже не успел решить, нравится ли он мне, а он уже стал нравиться. Видимо, это и есть дружба: когда решение принимается раньше, чем успеваешь подумать. Наверное это не очень правильно. Но если не доверять, то как тогда жить? Сидеть у стены и ждать, пока кто-нибудь докажет, что достоин твоего хвоста? Мне кажется, люди так и делают. Только хвостов у них нет, и потому они придумали разные важные бумажки, как способ удостовериться, что перед ними приличный человек. А потом всё равно ошибаются.

Однажды хозяина унесла железная будка с красным крестом и громким, раненым воем. В доме появились чужие запахи, чужие голоса. Кто-то постоянно что-то говорил. Может, про Ивана Ивановича, а может, обо мне, пытаясь объяснить, что теперь всё будет иначе. Я не люблю это слово — «иначе». Оно обычно означает, что тебе предлагают привыкнуть к тому, чего ты не выбирал.

Я старался вести себя прилично. Не мешал, не лаял без причины, не просился лишний раз на улицу. Мне казалось, что если я буду достаточно хорошим, всё вернётся на прежние места.

Можно привыкнуть к своей миске, к скрипу половиц, к шороху тапок хозяина. Но как привыкнуть к тому, что его больше нет рядом? Это всё равно что привыкнуть к отсутствию собственного носа. Хотя, если подумать, люди, наверное, и к этому смогли бы. Они удивительно быстро объясняют себе то, чего не могут изменить.

У собак всё проще. Если будка на колёсах забрала моего человека, значит, я должен вернуть его обратно. По дороге мне встречались разные люди. Некоторые общались со мной ласково, некоторые сердились, некоторые вообще не замечали. Я старался не обижаться. Возможно, у каждого из них были свои дела. У людей всегда дела. Даже когда они стоят и ничего не делают, у них, кажется, есть дела. Но если у человека столько дел, откуда у него находится время, чтобы быть злым?

Например, женщина в сером плаще с душком прокисшего теста. Она кричала на меня, махала руками. Я честно пытался понять её лай. Хотелось просто сказать: «У меня просто пропал хозяин, может поищем его вместе?» Но её шум становился только громче и бил по ушам. Люди боятся собак, особенно после того, как их покусали. Но почему они не боятся других людей? Те ведь тоже делают много плохого.

Один человек прогнал меня. Другой угостил колбаской. Третий сначала хотел помочь, а потом передумал. Может быть, он просто вспомнил, что ему некогда. Люди часто вспоминают об этом в самый неподходящий момент.

Удивительно, сколько на свете чужих флюидов и звуков и как мало тех, которые ты ждёшь.И как в зависимости от этого меняется время. Когда хозяин рядом, оно почти незаметно. Когда его нет, каждая минута становится отдельной, и её приходится грызть целиком, как невкусную кость.

Где-то хозяин, наверное, тоже искал меня. Я не мог этого знать, но мне нравилась такая мысль. Иногда нужно во что-то верить, даже если не можешь понюхать это, потрогать или услышать. У меня, если честно, не так уж много чего есть. Четыре лапы, одно чёрное ухо, нюх и память, которая почему-то ничего не забывает.

Ещё есть надежда. Ты уже не видишь того, кого ищешь, но всё равно идёшь туда, где, кажется, ещё осталось немного его присутствия.

Чья-то рука бережно взяла меня за латунный ошейник — подарок хозяина. Это оказался парень с винным амбре. Он дёргал за него, пыхтел, произнося что-то вкрадчивое. А когда ремешок расстегнулся, последовал глухой удар. Стало не столько больно, сколько обидно. Зачем сначала гладить, а потом бить?

В мире людей много неприятного, например, двери. Они созданы для того, чтобы разделять тех, кто любит, и тех, кого любят. В большой железной будке пахло другими собаками — их страхом и обречённостью. Они скулили, и этот вой был чистой, концентрированной тоской по дому, реальному или вымышленному.

Я тоже очень хотел домой. Не туда, где стояла моя миска, и не туда, где было тепло. Дом — это когда ты слышишь знакомые шаги и перестаёшь ждать или искать.

В какой-то момент многоголосье прекратило резать слух. Шум города, в котором столько лишних звуков, наконец-то утих, а сквозь грязный пол пробился едва уловимый, но знакомый аромат старых книг и сухого табака. Именно так пахнет бескрайнее, тёплое спокойствие.

Ржавая дверь исчезла. Вместо неё за горизонт уходило огромное, залитое солнцем осеннее поле. Трава шуршала под лапами, как старые газеты в нашей квартире.

А впереди стоял Он. Иван Иванович — мой родной человек, у которого больше ничего внутри не болело. Я узнал его силуэт сразу, и от него шла такая волна любви, что у меня перехватило дыхание.

Мои лапы, которые колол лёд и резало битое стекло, вдруг стали лёгкими и невесомыми. Я нёсся по полю, почти не касаясь земли, а уши мои трепыхались в воздухе, как два крыла. Белое и чёрное.

Иван Иванович присел на одно колено и протянул ко мне руки — ладонями вверх. Я взлетел ему на грудь, уткнулся носом в знакомую щёку, колючую от седой щетины, и зажмурился. Он обнял меня, сильно и надёжно, и его пальцы привычно зарылись в шерсть.

В этот момент я понял всё, чего не мог понять раньше. Люди так любят железные двери, потому что они заперты внутри самих себя. Они кричат, потому что не слышат друг друга.

Будка, набитая собачьим горем, осталась где-то далеко, в мире, который так и не научился чувствовать настоящее своим испорченным носом.

Мы с Иваном Ивановичем поднялись и пошли в самую глубь золотой осени, где его запах больше никогда, никогда не терялся.