Автобус из Арыси

Раннее утро

Автобус из Арыси в Чимкент уходил рано. Я пришёл на станцию, когда было ещё темно, и на небе висели последние звёзды. Мать положила мне в сумку лепёшки, соль в тряпице, две пары носков и сказала:
— Сашка, ты там не голодай.
Я сказал: «Мама, я не буду». И соврал. Потому что знал: деньги у меня есть, но мало. И что я не возьму у неё больше ничего. Я это решил ещё в Арыси, когда собирал сумку. Я буду жить сам. Как река. Как арык. Как всё, что течёт и не просит.
Автобус был старый, с жёлтыми окнами, и пах в нём бензином, пылью и чем-то ещё — нагретым железом, как на станции. Я сел у окна. Автобус плавно и потихоньку тронулся в путь — будто не хотел уезжать. И я почувствовал, как что-то во мне сжалось и отпустило одновременно. Так бывает, когда река входит в новое русло. Не страшно. Просто — по-другому.

Мамаевка и Тамерлановка

Дорога шла через Мамаевку. Я смотрел в окно и видел знакомые поля — те самые, где мы с шестого класса собирали хлопок. Тогда мы вставали в пять утра, пили чай из огромных титанов, просыпались, как могли, и, смеясь, двигали на «детские заработки». Мы шли в поля, и солнце вставало над степью, и было оно красное, как мак. Мы собирали хлопок — белый, мягкий, тёплый — и складывали в мешки. Спины болели. Пальцы были в ранках от острых высохших коробочек хлопка. Но мы пели. Мы всегда пели, когда работали. Потому что петь — это не про голос. Это про то, что ты не один.
Потом была Тамерлановка. Её я помнил хуже — она была дальше, и мы туда ездили реже. Но и там были поля, и люди, и та же степь. И я смотрел на эти поля и думал: вот они. Здесь я собирал хлопок. Здесь я был мальчишкой. Здесь я узнал, что такое усталость и что такое — вместе. И это не осталось в прошлом. Это во мне. Как семя. Как память.

1975 год

В 1975 году я был единственным из Арыси, кто поступил в Чимкентский педагогический институт культуры. Единственным. Из всего городка. Из всех пацанов, с которыми я бегал к карусели, собирал хлопок, дрался, мирился, пел под домбру. Я был один.
Я это почувствовал сразу — еще, когда подавал документы. Ко мне, арысскому пацану, относились как-то по-особенному. По-братски, что ли. Не как к чужому. Как к своему. И товарищи по учёбе, и преподаватели — все. Я не знал, почему. Может, потому что я был из Арыси — из маленького городка, где все друг друга знают, где улыбаются при встрече, где базар — это не рынок, а дом. Может, потому что я приехал один, без родителей, без общаги, без ничего — и это вызывало уважение.
А может, из-за моих дружеских отношений со старейшинами Старшего жуза в Арыси, с которыми я долгими вечерами играл в тогыз кумалак. В Арыси было попроще. В Чимкенте все знали, кто из какого жуза, кто с кем состоит в родстве. Кто брат, кто друг, кто близкий родственник. Мои арысские старейшины кланов, оказывается, были авторитетными и в Чимкенте, их знали. Дулаты, коныраты, канглы, найманы — эти имена в Арыси звучали просто, как имена соседей, а в Чимкенте они были как пароль. Как пропуск. Как знак того, что ты — не случайный человек.
И когда я на вопросы моих новых друзей в Чимкенте говорил о друзьях арысских, просили им передать большой поклон. Просто так. От сердца. Потому что знали: если Сашка из Арыси сидел с ними за одним дастарханом, играл в тогыз кумалак, слушал их рассказы — значит, и он свой. Значит, и ему можно верить. Не знаю. Но это было. И это накладывало на меня обязательства. Я не мог подвести. Я не мог быть хуже. Я должен был быть — своим. До конца.

Квартира и подработка

Мне не положена была общага. Я снимал квартиру — маленькую, у женщины по имени тётя Ася, на окраине, где кончались дома и начиналась пыль. В комнате было окно, стол, кровать и запах нагретого дерева. И больше ничего. Но мне и не надо было больше. Арысь научила меня жить самостоятельно. Я умел готовить. Умел стирать. Умел считать деньги так, чтобы хватило до конца месяца. И я сразу нашёл подработку — сначала аккомпанировал на баяне танцевальному кружку в кулинарном училище, потом в общежитии лётчиков, где создал ВИА. Это всё, конечно, из Арыси, где я ещё с седьмого класса играл и зарабатывал деньги, будучи музыкантом на танцах. Деньги были небольшие, но их хватало. Я не брал у матери. Я не мог. Ей нужно было содержать мою бабушку. Я помнил её руки, её лепёшки, её «Сашка, ты там не голодай». И я не голодал. Я жил. Как река. Как арык. Как всё, что течёт.

Шум Чимкента

Чимкент меня поразил шумом. Не громом, не криком — шумом. Постоянным, густым, живым. Наш маленький базар в Арыси был маленьким семейным домом встреч, улыбок, обнимашек со старыми друзьями и соседями. Там все знали друг друга. Там продавцы говорили: «Сашка, возьми эти яблоки, они сладкие, я тебе правду говорю». И это была правда. А базар в Чимкенте… Базар в Чимкенте поражал размахом. Один кумысный дворик в центре базара чего стоил! Там сидели старики в белых чапанах, пили кумыс из пиал, и над ними висел пар, и пахло кислым молоком, дымом и чем-то древним. Я стоял и смотрел, и мне казалось, что всё это в Чимкенте — из глубины веков. Что оно было здесь всегда. Что оно не кончится.
Я знал, что Чимкент старше Арыси. Но никак не старше моей родной речки Арысь. Река — она древнее всех городов. Она текла, когда здесь ещё не было ни Чимкента, ни Арыси, ни людей, которые умели говорить. Но жизнь чимкентцев в этом шуме вызывала у меня уважение. Они жили в этом шуме, как рыбы в воде. Они не замечали его. Они просто жили. И я подумал: значит, и я смогу. Значит, и я научусь. Потому что я — из Арыси. А Арысь учит не бояться. Она просто течёт. И я буду течь.

***

Внуки мои, запомните: был такой год — 1975-й. Был мальчик Сашка из Арыси. Он ехал на автобусе в Чимкент, и за окном были поля, где он собирал хлопок. Он снимал квартиру, работал, учился. И он не брал денег у матери. Потому что Арысь научила его жить. И Чимкент — шумный, древний, живой — принял его. По-братски. Как своего. И это было — начало. Настоящее. Без кавычек. И это — память. Арысская. Навсегда.