Уровень 2040. Глава 8. Поветлужский наст 1685

Глава 8. Поветлужский наст 1685 (Февраль)

Дорога от Елевского скита до Костромы в конце зимы — это не путь, а непрерывная битва со снегом и ветром. Мать Февруса не стала ждать, пока сойдут сугробы и вскроются реки. Весть, принесённая Дарьей из купеческого дома Твердохлебовых, жгла сердце сильнее любого огня. Устинья — разбойничья душа, каторжанка — свила черное кубло прямо там, где когда-то теплилась мирная жизнь, погубила добрую Акулину и теперь тянула свои когти к Анфисе.

Снарядив лёгкие розвальни и взяв в провожатые молчаливого, надёжного скитского трудника Михея, Февруса двинулась в путь. Заволжская тайга провожала их глухим шумом вековых сосен. Копыта старого мерина проваливались в рыхлый, подтаивающий наст, санные полозья жалобно скрипели на крутых поворотах поветлужских проселков.
Всю дорогу Февруса молчала, перебирая в кармане суконной рясы костяные чётки. Перед её мысленным взором стояло лицо маленькой Анфисы — той девочки, которую она когда-то оторвала от сердца ради её же спасения, отдав в богатый купеческий дом. «Господи, пронеси чашу сию, — истово, беззвучно молилась игуменья, глядя на серые зимние облака. — Не дай лесному злу одолеть чистую душу. Защити сироту».

Михей правил уверенно, но даже у него перехватывало дыхание от спешки. Они почти не останавливались на постоялых дворах — лишь кормили коня, пили наспех ледяную воду и снова гнали вперёд, сквозь Галичские земли, прямиком к Волге. Снег постепенно сменялся грязной водяной кашей, колеи ширились, дышало близкой весенней оттепелью. На третий день пути в сизом мареве наконец показались купола Костромы.

В усадьбе Твердохлебова на Волжской набережной за эти дни воцарился новый, чужой порядок. Поминки по Акулине Ефремовне едва завершились, а Устинья уже вовсю распоряжалась в палатах, словно полноправная хозяйка. Еремей Матвеевич, некогда грозный на Макарьевской ярмарке и в лавках, дома превратился в бледную, безвольную тень. Опоенный приворотными таёжными зельями и запуганный её диким норовом, он не смел пикнуть, когда новая хозяйка перетряхивала сундуки с золотом.
Но пуще всего Устинья возненавидела Анфису. Чистота и благородство девушки кололи ей глаза.

— Ишь, трясёшься, как тогда в лесной землянке, когда я тебя, малую, для забавы держала! — шипела Устинья, собственноручно срывая с Анфисы дорогие парчовые рукава. — Думала, в купеческих шелках спряталась, забыла всё? Полно! Теперь ты у меня до смерти кланяться будешь.

Шелка и жемчуга сменились на суровое, продранное рубище. Названную купеческую дочь выгнали из светлицы, заставив мыть черные полы, таскать тяжелые ушаты с ледяной водой и кормиться обглоданными костями со стола. Вот и сегодня Устинья опять лютовала с самого утра: за невовремя поданный рушник избила Анфису до синяков и утащила в подклет. Там, в темноте, пахнущей гнилой капустой и сырой землей, Анфиса была не одна. Рядом с ней, прижавшись к сырому бревну, дрожала от холода Марьюшка — сирота-прислужница того же возраста. На них обеих были одинаковые серые лохмотья, лица испачканы сажей, а волосы спутаны. В полумраке клети они казались почти близняшками, с одинаково распахнутыми от страха и голода глазами.

— Анфисушка, милая, — шептала Марьюшка, делясь остатками тепла и прижимаясь к купеческой дочери. — Замерзнем мы тут... Устинья-то совсем с ума сошла, уморит ведь.

— Молчи, Марья, береги дыхание, — тихо отвечала Анфиса, судорожно сжимая сквозь прореху в тряпье маленькую шишечку на груди.

Там, под рубахой, на толстой суровой нитке висело кольцо с потемневшим, но глубоким камнем — перстень самой Феврусы, который Фома сумел сберечь в том смертном пути и тайно передать девочке перед кончиной. Единственная нить, связывавшая ее с настоящим прошлым. Она знала: отними Устинья это кольцо — и душа ее окончательно погибнет.

А наверху, в теплой трапезной, в это время шел пир. Устинья, разряженная в пух и прах, со звонким хохотом подливала Еремею Матвеевичу хмельного меду, когда тяжелые дубовые двери усадьбы содрогнулись от страшного удара.

Бах! Бах!

Слуги не успели даже добежать до засова, как кованая перекладина лопнула. На пороге появилась мать Февруса. Рядом с ней высились два дюжих, широкоплечих скитских мужика — Михей и Панкрат, державшие в руках тяжелые дубины и топоры за поясом. Лицо игуменьи было белым от гнева и дорожного наста.

— Где дочь моя? — леденящим голосом спросила Февруса, делая шаг в горницу.
Устинья вскочила, опрокинув чашу с медом:

— Да как вы смеете! Еремей, зови людей! Воры! Разбойники скитские!

Но Еремей Матвеевич лишь трусливо вжался в лавку, пряча лицо в ладони. Михей шагнул вперед, наступив тяжелым сапогом на край стола, и Устинья осеклась, заметив, как грозно блеснул топор за его поясом.
Февруса не стала тратить слов. Ее сердце, ведомое материнским чутьем, потащило ее вниз, в подклет. Мужики кинулись за ней. Увидев тяжелый висячий замок на двери клетушки, Февруса указала на него рукой:

— Сшибай, Михей!
Один удар тяжелого обуха — и железо со звоном отлетело в сторону. Дверь распахнулась.

Февруса шагнула в сырую темноту и замерла в онемении. Сердце ее бешено заколотилось, перехватив дыхание. Перед ней на соломе в углу жались друг к другу две испуганные девушки. Обе в одинаковой рванине, обе бледные, тонкие, золотоволосые впотьмах. В волнении и полумраке Февруса с ужасом поняла, что не может разобрать, которая из них ее родная кровь. Годы разлуки и жестокость Устиньи стерли различия.

— Господи, которая же?.. — прошептала игуменья, протягивая дрожащие руки.
В этот момент Марьюшка от испуга дернулась назад, а Анфиса, напротив, подалась вперед, защищая подругу. От этого движения ветхое рубище на ее груди разошлось. В глубокой прорехе тряпья, прямо на суровой нитке, на мгновение поймав скудный свет факела, ярко и пронзительно блеснул знакомый камень. Перстень, который она помнила каждую ночь своего пострига.

Слезы хлынули из глаз игуменьи.
— Анфисушка... Доченька моя... — выдохнула она, падая на колени прямо в грязь подклета и прижимая девушку к своей груди. — Узнала... Бог уберег!
Пока Февруса со слезами укутывала обеих девушек в свои теплые дорожные меховые приволоки, наверху Михей и Панкрат уже делали свое дело. Застигнутые врасплох купец и его хищная сожительница даже не успели оказать сопротивления. Скитские мужики крепко, до хруста в суставах, связали Устинью и Еремея Матвеевича одной веревкой.

— Пустите, ироды! Я хозяйка здесь! Воевода вас на дыбе сгноит! — плевалась ядом Устинья, но Панкрат лишь молча затянул узел туже, отчего та только взвизгнула.
Связав бесчинников, мужики заволокли их прямиком в городскую приказную избу, сдав на руки земским ярыжкам и воеводским слугам — за умучение людей и колдовские зелья оправдаться им теперь не удастся.

А у ворот усадьбы уже ждали розвальни. Февруса бережно усадила Анфису и Марьюшку в сено, укрыв тяжелыми овчинными тулупами. Кострома оставалась позади, растворяясь в предрассветном тумане. Лошади рванули с места, унося спасенных девушек прочь от купеческого ада — назад, в глухие, но безопасные поветлужские скиты, где их ждала новая, чистая жизнь.

Читать далее:
Глава 9