Путь Великого Магистра глава 4

ГЛАВА 4. Военная дорога

Устало ноги солдата военной дорогой шли.

Фёдор шагал в колонне рекрутов, и каждый шаг отдавался адской болью в левом боку и ноге. Раны от собачьих зубов, которые князь приказал «не лечить, лишь бы до утра не сдох», так и не зажили до конца. В сырой осенней дороге они воспалились, гноились и жгли тело раскалённым углём.

Его не брили в солдаты с помпой. Его просто сдали уездному, прикрепили к партии и погнали на юг. Впереди была война с турками. Двадцать пять лет. Четверть века, чтобы умереть за чужие грехи.

Осень сменилась зимой, зима — грязной, хлябкой весной. Когда они перешли Дунай и вступили на болгарскую землю, Фёдор уже едва держался на ногах. Его определили не в штыковую атаку, а в обоз, таскать ящики с порохом и бинтами. Но и это оказалось ему не под силу.

Их полк остановился в полуразрушенной деревне, которую русские войска заняли после короткой перестрелки. Здесь, в этой оккупированной зоне, Фёдор впервые увидел, что такое настоящие окопы и землянки.

Он представлял войну как в книгах мсье Дюпона: красивые мундиры, сверкающие шпаги, героические атаки под барабанный бой. Реальность пахла иначе.

Окопы здесь рыли прямо в глинистой, пропитанной дождями земле. Это были узкие, глубокие рвы, где солдаты сидели по колено в ледяной жиже. Землянки, в которые они прятались от турецких ядер, представляли собой ямы, крытые гнилой соломой и обгорелыми бревнами. Внутри всегда было темно, сыро и тесно. Воздух там стоял тяжёлый, спёртый, смешанный из запахов кислого пота, дешёвого табака, немытых тел и... сладковатого, тошнотворного запаха гангрены.

В этих землянках не было места подвигам. Там было место для страха и болезней.

— «Вошь, голод, тиф, лихорадка...»— бормотал старый фельдшер, обходя нары, пока Фёдор лежал в углу, дрожа от озноба. — «Да, всех болезней не счесть, братец.»

Фёдор заболел. Сначала его тело, и без того ослабленное ранами, просто отказалось повиноваться. А потом в землянку пришла вошь. Мелкая, серая, незаметная. Она ползла по шинелям, по телам, по соломе. И приносила с собой тиф.

Фёдор горел. Его бросало то в жар, то в холод. Он видел сны, в которых липовая аллея «Покровского» горела синим пламенем, а Лидия стояла посреди огня и звала его по имени. Он пытался крикнуть, но из горла вырывался только хрип.

Вокруг умирали другие. Солдаты, которых вчера ещё учили маршировать, теперь лежали вповалку, бредили, плакали и звали матерей. Тела выносили за окопы и бросали в общие ямы, потому что хоронить каждого по-христиански не было ни времени, ни сил.

Однажды утром, когда Фёдор уже не мог открыть глаз и его дыхание стало тихим и прерывистым, фельдшер подошёл к нему, пощупал пульс и покачал головой.

— Всё, брат. Отходит.

Фёдора взяли за ноги и за руки. Он чувствовал, как его тело волокут по мокрой траве, как голова бьётся о кочки. Его бросили в неглубокую канаву на краю лагеря, подальше от жилых землянок, чтобы мертвечина не смущала живых.

Над ним было серое, равнодушное небо. Шёл мелкий, противный дождь.

Фёдор лежал в канаве и смотрел в небо. Странно, но ему было не страшно. Боль ушла. Осталась только бесконечная, звенящая пустота. Он подумал, что, может быть, это и есть справедливость. Он был товаром при жизни, и теперь, когда товар сломался, его просто выбросили.

«Прощай, Лидия», — подумал он, и веки его стали тяжёлыми, как свинец.

Он уже начал проваливаться в темноту, когда почувствовал прикосновение. Не холодный дождь, а тёплую, шершавую руку, которая коснулась его лба.

Фёдор с трудом приоткрыл один глаз.

Над ним стоял старик. Он был одет в грубую, выцветшую рясу, поверх которой был наброшен плащ из козьей шкуры. Его борода была седой и длинной, спутанной, как корни старого дуба, а глаза... глаза были удивительно светлыми и спокойными. В них не было ни ужаса перед болезнью, ни брезгливости к умирающему.

— «Жив ещё, значит» ,— тихо сказал старец. Говорил он на странном, ломаном русском, с сильным акцентом, но слова его были ясны. — «Душа крепкая. Не отпускает тело.»

Старик опустился на колени в грязь, не обращая внимания на то, что его ряса мгновенно промокла. Он достал из-за пазухи небольшой мешочек, развязал его и начал что-то шептать. Фёдор не понимал слов — это была не русская молитва, а что-то древнее, гортанное, но от этого шёпота дождь вокруг будто стих, а холод отступил.

Затем старец взял горсть каких-то сухих, пахучих трав, разжевал их и приложил к гноящимся ранам на боку Фёдора. Боль, которая мучила его месяцами, вдруг отступила, сменившись приятным, прохладным жжением.

— «Пей»,— старец поднёс к его губам деревянную чашу с горьким, зелёным отваром.

Фёдор сделал глоток. Мир вокруг закружился, но уже не в бездну, а куда-то вбок, в тепло. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, — это светлые глаза старца и его руку, которая уверенно и бережно поднимала его из грязной канавы.

---