Кое что из жизни моих бабушки и дедушки

Я буду записывать воспоминания об истории своей семьи, стараясь изо всех сил припомнить то уникальное, единственное и родное до боли, к чему я была довольно равнодушна в давние-предавние годы по молодости-глупости и что сейчас представляется одним из ценнейших сокровищ, отпущенных мне судьбой

Начну с бабушки и деда по материнской линии - их жизнь поистине была удивительна, в чем-то трагична до боли, в чем-то радостна и жизнеутверждающа тоже до боли и слез. Слез, проступающих на вершинах духа, до которых можно добраться лишь в кровь ободрав руки-ноги и душу.

Мой дед с прекрасным старинным именем Ксенофонт Игнатьевич появился на свет в хуторе Себряковский Царицынской волости (ныне Волгоградская область) в конце 19-го века. Точную дату не помню, но до 1890-го года. В тех краях проживали казаки войска Медведицкого (река Медведица, неглубокая, но такая чистенькая,говорливая и довольно быстрая - одно из чудеснейших воспоминаний моего детства). Но семья моего дедушки казаками не считалась, они были пришлыми, кацапами по местному выражению. И был мой дедушка высоким, широкоплечим, статным и очень красивым, но при жизни его я этого не понимала - старик, мол, и все, а старики сопливым и бестолковым девчонкам никогда не были интересны. Мне было 12 лет, когда деда не стало и красоту его, внешнюю и внутреннюю, его терпеливое достоинство, его внутреннюю силу я стала понимать лишь спустя годы и годы собственной не слишком-то толковой и налаженной жизни. А умер мой дорогой дедушка в возрасте 94-ти лет. Фамилия его была Сивокозов и, пожалуй, подходила под его облик - помню его с сивой шевелюрой, светло-серыми, почти белесыми, глазами и с короткой сивой щетиной на круглом и широком лице с неожиданно прямым, коротким, почти аристократической формы носом. Но моя дорогая бабушка рассказывала мне, что в молодости дедушкины волосы были желто-золотистыми, как августовская солома, а глаза были светлоголубыми, и все девки заглядывались на его стать и красоту.

И силища у моего деда была просто неимоверная - однажды он на себе доволок до дому лошадь-трехлетку, повредившую себе ногу на пашне. Вокруг хутора Себряковский размещались и другие хутора. И было у мужского населения тех хуторов в обычае по наступлению зимних холодов, когда дома и на подворье особо и делать нечего, выходить друг против друга на кулачные бои - стенка на стенку. И каждый хутор старался залучить в свое воинство моего дедушку - удалого молодца, чьи похожие на две тяжеоые кувалды кулаки почти гарантированно обеспечивали неминуемую победу честной компании.

Деду и денежки совали ради его участия в битве и самогончиком с водочкой подпаивали. Ну да - был мой дед не то чтобы беспробудным пьяницей, но опрокинуть стаканчик-другой не отказывался. И драться любил. И… от бабушки, народившей ему восьмерых детей, на все четыре стороны погуливал.

И все эти непотребства - пьянки, драчки, гулянья налево кончились разом когда деду исполнилось 33 года. Потому что забрел к ним на хутор проповедник от церкви евангелистов и каким-то совершенно неведомым образом объяснил взрослому мужику и отцу немалого семейства что пить нехорошо. И драться и блуд творить тоже нехорошо. А хорошо служить Богу и выстраивать свою жизнь согласно его святому учению.

И все. Был дед мой крещен в православие, перекрестился в евангелисты. Подробнее о деде-евангелисте и его, как впоследствии оказалось, секте свидетелей Иеговы я расскажу потом. Потому что это по настоящему интересно и являет собой одну из бесчисленных граней той грозной и героической эпохи. Но грань очень и очень малоизвестную.

А пока вернусь к жизнеописанию деда и двух моих бабушек. Первую мою бабушку, родную по крови, я не видела никогда, если не считать размытого ее изображения на порыжевшей от времени старинной фотографии. Потому что после рождения восьмого ребенка, моего дядюшки Якова, бабушка Матрена Ивановна умерла, оставив моего деда вдовцом с кучей малых детишек и старенькими родителями. Больше, к огромному сожалению моему, ничего я про свою бабушку, прожившую недолгую и наполненную разными тягостями жизнь, не знаю

А другую мою бабушку, которую (и это поистине удивительно!) тоже звали Матрена Ивановна, я помню очень хорошо. То, что она неродная мне и моим многочисленным двоюродным братцам-сестричкам, я узнала годам к семи. Удивилась безмерно, потому что ласковей и добрее моей, как оказалось, неродной, бабушки и представить себе невозможно было, и продолжила свои бестолковые дитячьи делишки - ну мало ль что, что не родная, моя бабушка и всё!. А бабушка моя любила со мной разговаривать, наверно потому, что из всех ее многочисленных внучат я лучше всех умела слушать. То есть, признаюсь, не больно-то хорошо и внимательно я слушала повествования о нелегкой жизни моих дорогих бабушки и дедушки, но остальные внучата слушали и того хуже
И кое что я запомнила накрепко, потому что было это очень драматично и даже удивительно.
Первая супруга моего дедушки умерла вскоре после девятых родов, произведя на свет  восьмого из выживших детей - моего дядюшку Якова, слабенького и хиленького из-за того, что болела много моя бабушка, вынашивая в утробе своего последнего ребенка. Ксенофонту Игнатьевичу исполнилось на тот момент 46 лет. Что делать он не знал, не представлял - вот свежая могилка жены, вот орущий младенец месяцем от роду, вот семеро других детей, вот хозяйство, пришедшее в запустение в связи с немочами его хозяйки - что тут, кроме рыданий горьких и поделать-то можно, чтобы выжили все, не пропали?
А на пятый день после похорон староста евангелистской общины, которую продолжал усердно посещать мой дед, привел за руку ему в избу ангела.
Ангелу на тот момент исполнилось 27 годочков, звали его в миру Мотрей и считали, что уж никогда этой девке-перестарку замуж не выйти. Тем более, что не слишком-то и приглядна была моя бабушка в сравнении с красавцем дедом - высока (Оглоблей ее порой злоязычники дразнили, нескладна-нефигуриста, и лицо грубоватое, как топором вытесанное.
Рассказывала мне моя дорогая бабушка - пришел к ее родителям староста в их бедную избу, попросил наедине их с дочерью оставить. Обрисовал бедственное положение осиротевшей семьи и спросил - пойдет ли она ко вдовцу в жены?
Даже и не знаю - о чем думала в тот  момент моя дорогая бабушка, наверно, страшно ей было, но ответила кротко одним лишь словом:
- Пойду.
Обвенчали деда с бабушкой только спустя 50 дней после похорон (нельзя ведь в траур по другому по церковным установлениям), а жить моя баба Мотря осталась в дедовой избе с момента своего появления.
А дальше пошли чередом испытания и беды. Был голод страшный в Поволжье, народ помирал, особенно детишки со стариками. Но у моей бабушки с дедушкой выжили все дети - видать, заботилась мачеха о неродных ей детках, никого куском, пусть и малым, не обделяла, себе в рот лишнее тайком не совала.
Потом моего деда раскулачили и сослали в Сибирь на восемь долгих годков (это отдельная и очень неординарная история, расскажу ее позднее), а семью-то сохранила мачеха, сберегла.
Перед самой войной дед вернулся с Сибири, а трое его сыновей отправились на фронт. Четвертого, Якова, не взяли по молодости и слабости здоровья.
Все четыре года тяжелейшей кровопролитной войны беспрерывно каждый день дед с бабушкой возносили молитвы свои к Господу, испрашивая у Создателя нашего, чтобы живыми, целыми и невредимыми вернулись домой раб Божий Игнат, раб Божий Филипп, раб Божий Иван.
Так и случилось по молитве их, хоть и довелось сынам на себе все тяготы войны испытать и служили они в самых уязвимых родах войск - в артиллерии и в пехоте и с передовой и не вылезали.
Вот она, эта молитва, осенявшая все четыре года войны моих дядьев:
- Господь наш всемилостивый Иисус Христос, и Ты, пресвятая Матерь Божия, владычица небесная, не оставьте промышлением Своим воинов земли Русской (перечисляются имена), пусть живыми и невредимыми вернутся домой, да не постигнет их смерть напрасная и преждевременная, ранения тяжкие, плен лютый. Да будут с ними неотлучно ангелы-хранители их, уберегая от всякого зла на поле битвы и на отдыхе
Эту молитву пересказала мне моя дорогая бабушка, но прибавила еще кое-что:
- Вот как молились мы с твоим дедушкой, так по нашим мольбам и получилось - вернулись домой сыночки целые-невредимые, с ранами небольшими, уже зажившими. Только, если доведется тебе за кого из солдат молиться, обязательно еще прибавляй, чтобы избавил Господь его и от болезни неисцелимой. Потому как Иван пришел с войны весь застуженный после окопов-то.
Мы его выхаживали,  молоком горячим и травами целебными отпаивали, и все, вроде, у него хорошо было, и силушкой играл, и работал как бык, жениться собирался, сговорились уже... Да только как-то на покосе замочил его всего сильный ливень, а обсушиться и негде было. Вот и сгорел от лихорадки за месяц, и врачи не помогли
-
Царствие небесное тебе, воин Иван, мой дядюшка, которого не довелось мне увидеть при жизни, но надеюсь встретить его в жизни иной вместе с дорогими моему сердцу дедушкой и бабушкой