Лепидоптерофилист

Створка поддалась с тихим, жалобным скрипом, открывая вид на погружённую во мрак залу. Внутри царил неподвижный, застоявшийся воздух, насквозь пропитанный удушливым запахом сырости. Темнота медленно, нехотя отступала перед тусклым вечерним светом, обнажая пышное, зловещее убранство: высокие стены, обитые тёмным выцветшим бархатом, тяжёлые портьеры, крадущие остатки дня, и круглый стол, замерший в самом центре.

Там уже ждали.

Белль сидела на высоком стуле с идеально прямой спиной. Её силуэт казался полупрозрачным, почти призрачным в этом полумраке. Лишь шёлковые, антрацитово-чёрные бантики, дюжиной рассыпанные по подолу и рукавам, резко контрастировали с тканью, словно метки. Каждое кружево на её запястьях было туго перетянуто этими лентами, лишая её малейшей возможности пошевелиться. Белль замерла, боясь сделать даже вдох, чувствуя себя беззащитной бабочкой в клетке.

Напротив неё, в густой тени, угадывался силуэт мужчины. Высокий цилиндр скрывал верхнюю часть его лица, оставляя на виду лишь застывшую, безупречно вежливую улыбку, от которой веяло могильным холодом. Он не двигался, не моргал, но, в отличие от неё, дышал.

— Вы опоздали к чаю, дорогая, — раздался его голос. Он прозвучал странно, безжизненно, словно доносился из колодца.
Мужчина медленно протянул длинные костлявые пальцы к фарфоровому чайнику. В чашку Белль полилась густая, тёмно-алая струя. В ту же секунду комнату затопил новый запах — приторно-сладкий, тяжёлый аромат железа и переваренного сахарного сиропа. Этот запах въедался в кожу, лип к нёбу. Струя ударялась о фарфор без единого всплеска, тягучая и маслянистая.

Мужчина отставил чайник и поднял на неё свои стеклянные, абсолютно немигающие глаза. Он наклонился через стол. Белль видела, как тень от его огромного цилиндра наползает на её белую юбку, поглощая милые бантики один за другим.
Пальцы коснулись шеи, прямо у ворота, где крепился самый большой, идеально завязанный бантик. Мужчина поправил ленту с пугающей нежностью. На белоснежное кружево воротника, прямо из фарфоровой чашки, упала первая густая алая капля, мгновенно расплываясь уродливым цветком.

Сухой, пронзительный щелчок разорвал удушливую тишину. Словно где-то внутри фарфоровой груди Белль треснул хрупкий внутренний механизм, или тонкая кость не выдержала давления костлявых пальцев.

Угловатые тени залы поползли вверх по стенам, превращаясь в гигантские изломы. Белизна платья Белль вдруг вспыхнула грязным, ядовитым светом, а чёрные бантики на рукавах ожили, оборачиваясь жирными, шевелящимися личинками, которые намертво въедались в её запястья.

Лицо мужчины поплыло, но его глаза продолжали неотрывно смотреть на неё из темноты. Мир сжимался, плавился и перекручивался, как в сломанном калейдоскопе. Сознание распадалось на несвязные картинки, где глянцевые журнальные вырезки смешивались с каплями засохшей детской гуаши.

— Милая, спускайся! Нам пора ехать, — громкий, надломленный мамин голос из коридора резко оборвал это безумие.

Девочка со стуком выбросила куклы перед кукольным домиком, встала с колен и побежала через полупустую детскую до двери. Она перешагнула порог детской и направилась к лестнице. С каждым её шагом по деревянным ступеням тёмные кудрявые волосы послушно и ритмично пружинили в такт движениям, касаясь плеч.

Внизу, у самого подножия лестницы, стояла мама. Её плечи заметно вздрагивали. Девочка посмотрела на открытое окно.
— Мама? — позвала она, останавливаясь на последней ступеньке.
Женщина медленно обернулась. Её лицо — изнеможённое, осунувшееся. Она попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули. Мама подошла ближе, опустилась перед ней на корточки и бережно взяла её за крошечные ладони.
— Идём, Эли, — тихо произнесла она. — Нам пора.

Он смотрел на Белль так же, как на тех красивых ярких бабочек в коробках. Но он совсем не знал, какие бабочки хрупкие изнутри. Он просто проткнул её своей тонкой иголкой, прямо там, в подвале. И Белль сломалась.
Рука мамы мёртвой хваткой сжалась на крошечных ладонях последней дочери.