Нина и медвежонок

Нина вышла на опушку, когда солнце уже начало клониться к закату. Лето в этом году стояло жаркое, и лес пах смолой и нагретой землей. Она собирала землянику в лукошко, но мысли её были далеко — она представляла, что идёт по следу огромного зверя, как в книжках про индейцев.
И тут она его увидела.
Медвежонок сидел на поваленной берёзе ровно в десяти шагах от неё. Он был небольшой, лохматый, с круглыми ушами и светлым пятном на груди. Он тоже её заметил и замер. Так они и сидели: девочка с лукошком, медвежонок с шишкой в лапе — и смотрели друг на друга.
Нина затаила дыхание. Она знала, что медведи — это опасно, но этот был маленький и смотрел не зло, а скорее удивлённо. Он наклонил голову набок, будто спрашивал: «Ты кто такая?»
Она осторожно протянула руку и показала землянику на ладони. Медвежонок понюхал воздух, заворчал тихонько — не сердито, а скорее задумчиво — и вдруг шустро слез с берёзы. Подошёл, сделал два шага, остановился. Ещё шаг.
Их разделяло всего ничего. Нина чувствовала, как от зверька пахнет шерстью и лесной сыростью. Он ткнулся носом ей в ладонь, слизнул несколько ягод и довольно зачмокал.
Так началась их дружба.
Они играли до самого вечера. Медвежонок — Нина назвала его Топтыжкой — оказался ужасно забавным. Он катался по траве, пытался поймать свой хвост, а когда Нина бросила шишку, он принёс её обратно в зубах, как щенок. Она смеялась, он фыркал и тряс головой. Несколько раз он пытался залезть к ней на колени, но был уже слишком тяжёлым и только толкал её носом в бок.
Кругом шумел лес, пахло мятой и земляникой, и казалось, что время остановилось. Нина забыла, что мама ждёт её дома. Медвежонок забыл, что мама-медведица учила его не подходить к людям. Они просто были вместе: девочка и зверёныш, два детёныша леса.
Но лес есть лес. Он не прощает забывчивости.
Первой спохватилась мама Нины. Она вышла на крыльцо, позвала — тишина. Тогда она пошла к опушке, зовя всё громче, тревожнее. Нина услышала голос, но не узнала его с первого раза — слишком хорошо ей было в этом мире игр и шёпота листвы.
— Нина! Ты где?!
Голос стал резче, ближе. Нина обернулась и увидела маму, которая уже бежала через поляну. А в тот же миг из глубины леса донёсся другой звук — низкий, горловой, нарастающий рёв.
Топтыжка вздрогнул, поджал уши. Он узнал этот голос. Из чащи, ломая кусты, выходила медведица — огромная, тёмная, с тяжёлой головой и маленькими настороженными глазами. Она шла не быстро, но каждый её шаг отдавался в землю глухим ударом.
Мама Нины замерла на месте. Медведица остановилась по другую сторону поляны. Между ними — две мамы, смотрящие друг на друга через головы своих детей.
— Нина, иди ко мне, — тихо, но твёрдо сказала мама. — Только не беги. Иди медленно.
Нина поднялась. Топтыжка смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, отчего у неё защипало в носу. Он тоже знал, что игра кончилась.
— Прощай, — шепнула она.
Медвежонок чихнул и потрусил к своей маме. Медведица обнюхала его, лизнула в ухо, потом подняла голову и долго смотрела на людей. Нина не могла отвести взгляд. Ей показалось, что в этом взгляде было всё: и предупреждение, и усталость, и — может быть — чуточку благодарности.
Мама взяла Нину за руку, и они пошли к дому. Девочка оглянулась: медведи уже скрылись в чаще. Только качались ветки на том месте, где они стояли.
— Ты что, с ума сошла? — выдохнула мама, когда они вошли в калитку. — Это же медведь! Настоящий!
— Он маленький, — тихо сказала Нина. — И добрый.
Мама вздохнула, обняла её крепко-крепко и ничего не ответила. Вечером они пили чай с земляничным вареньем, и Нина всё смотрела в окно на темнеющий лес. Где-то там, в глубине, Топтыжка тоже пил своё молоко и, наверное, вспоминал, как вкусно пахнет земляника с детской ладони.
С той поры на опушку Нина больше не ходила одна. Но каждое утро она оставляла на поваленной берёзе горсть ягод. К вечеру ягоды исчезали. Или их съедали птицы. Или кто-то другой.
Она не знала. Да и не хотела знать. Главное, что лес помнил. И она помнила тоже.