Пасть Амат

Над Новым Мемфисом висел плотный, маслянистый туман. Смесь угольной гари, речного испарения и едва уловимого, сладковатого запаха мирры, который теперь источали трубы главных городских крематориев. Сет Кэрроу стоял у ростового окна на сороковом этаже Блэквуд-тауэр и смотрел, как внизу, в серой дымке, ползают крошечные, похожие на жуков паровые автомобили.

На его лице была маска. Тяжелая, из вороненой стали, с вытянутой шакальей мордой — знак отличия Пятого отдела уголовного розыска. В народе их звали «гончими», официальные бумаги именовали «весовщиками».

За спиной Сета тихо, вкрадчиво шуршали шелковые обои.

— Вы ведь понимаете, детектив, что этот визит — чистая формальность? — Голос лорда Оливера Блэквуда казался сухим, как древний папирус. — Мои юристы уже направили в министерство все необходимые выписки. Сделка закрыта. Налог на погребение уплачен в тройном размере.

Сет не обернулся. Он провел пальцем по металлическому корпусу Психостата, висевшего на ремне у бедра. Прибор был старый, министерский, с потертой медной чеканкой в виде перьев Маат на боковинах. Внутри него, за толстым стеклом, в банке с мутноватой эктоплазмой плавала тончайшая платиновая игла-стрелка. Сейчас она стояла ровно на нуле. В комнате пока не было активного греха. Только старый, застоявшийся холод.

Сет уже знал: в этой комнате Психостат будет бесполезен до тех пор, пока не начнется ритуал. Поэтому он заранее выписал из архива Пятого отдела три бумаги — акт о смерти Миллера, выписку из контракта фонда Блэквуда и расписание частных лифтов башни. Две из них уже лежали у него во внутреннем кармане. Третью он собирался найти внизу.

— Лорд Блэквуд, — Сет наконец повернулся, и стеклянные линзы его маски блеснули в полумраке кабинета. — Налог на погребение платится за мертвых. А парень, которого три часа назад выловили из обводного канала, был жив, когда его грудную клетку вскрыли паровым долотом.

Блэквуд сидел в глубоком кресле у камина. В свои семьдесят он выглядел как ожившая мумия, обтянутая дорогой шерстью английского костюма. Кожа на его руках была почти прозрачной, сквозь нее просвечивали синеватые, узловатые вены. Но глаза — глубоко запавшие, окруженные желтизной — горели лихорадочным, молодым блеском. На коленях магната лежал тяжелый фолиант в переплете из крокодиловой кожи с золотыми углами. Официальное, отпечатанное в государственной типографии издание «Книги исхода в свет дня». В простонародье — Книга мертвых. Новый тираж, с поправками от министерства финансов.

— Происшествия в доках — забота речной полиции, Кэрроу, — Блэквуд равнодушно перевернул страницу. — Мало ли рабочих гибнет на гидравлических прессах? Несчастный случай. Семья получит компенсацию. Тридцать серебряных талеров.

Сет не стал садиться. Он выложил на стол перед магнатом тонкую папку: копию контракта Миллера, выписку из тюремного реестра и фотографию сердца с выжженными иероглифами.

— Тогда объясните, почему в графе «принимающая сторона» стоит не фонд, а лично вы? И почему подпись Миллера стоит под пунктом, который ему не зачитали?

— На его сердце были выжжены иероглифы отрицания, — Сет сделал шаг вперед. Подошвы его тяжелых армейских сапог глухо стукнули по паркету. — Сорок два признания. «Я не крал. Я не убивал. Я не преграждал путь воде». Чистая формула Иерополиса. Вот только этот парень, Томас Миллер, неделю назад вышел из тюрьмы за вооруженный налет на инкассаторский дилижанс. У него на счету трое убитых охранников. Его сердце должно было весить как чугунная болванка. А Психостат у его трупа показал абсолютную невесомость. Как у новорожденного младенца.

Блэквуд тихо рассмеялся. Звук был похож на то, как сухой песок сыплется по жестяному желобу.

— Рынок, детектив. Свободный, регулируемый государством рынок. Томас Миллер был банкротом при жизни. Но его духовный сосуд... его маат, как сказали бы древние, оказалась на удивление прочной. Он продал свой объем. Заключил контракт с моим фондом.

Магнат приподнял сухую руку, указывая на стену, где под стеклом висела огромная, детально прорисованная карта загробного мира — Дуата. На ней, вместо привычных мифических чудовищ, были нанесены железнодорожные ветки, таможенные посты и зоны концессий.

— Мы живем в век прогресса, Кэрроу. Зачем оставлять чистые, неотягощенные души тем, кто не умеет ими распоряжаться? Миллер получил деньги. Его престарелая мать переехала в сухой квартал, до конца дней она будет пить чистую воду и есть белый хлеб. Взамен Миллер взял на себя... скажем так, несколько моих коммерческих издержек. Моих мелких грехов.

— Рынок не отменяет подписи, — сказал Сет. — И не отменяет того, что Миллер не понимал, что подписывает. В контракте нет графы «что именно вы берете на себя». Там только сумма. И срок.

— Мелких? — Сет рванул застежки маски и сдернул ее, обнажив худое, серое от хронического недосыпа лицо с резкими морщинами у рта. — Вы сожгли три квартала в Нижнем городе, чтобы расчистить место под свои угольные склады. Там погибли люди, Блэквуд. Дети. Ваши фабрики сливают мышьяк в реку, отчего в пригородах вымирают целые улицы. Это не «издержки». Это черная желчь, которая утяжеляет сердце до предела. Когда вы умрете, весы Анубиса просто переломятся.

— Не переломятся, — Блэквуд медленно поднялся. Его коленные суставы издали отчетливый сухой щелчок. — Потому что к моменту, когда мое дыхание прервется, мое сердце будет легким, как пух. На нем не останется ни одного пятна. Закон о кармической реструктуризации от 1891 года, статья четвертая. Перенос метафизического бремени разрешен, если принимающая сторона действует добровольно и получает финансовое возмещение. Все заверено жрецами Верховного Храма.

Магнат подошел к огромному сейфу, встроенному в стену, и набрал код. Тяжелая стальная дверь отошла с шипением гидравлики. Внутри, на бархатных подушках, лежали десятки стеклянных цилиндров, заполненных густой, светящейся изнутри жидкостью. К каждому цилиндру была прикреплена гербовая бирка с именем, датой и инвентарным номером.

— Это — чистый эквивалент, — Блэквуд с почти сыновней нежностью провел пальцем по стеклу одного из флаконов. — Души швей, грузчиков, сирот из приютов Святого Марка. Они отдают свою легкость в рассрочку. Я плачу их семьям при жизни, а после смерти их пустые, выпотрошенные оболочки забирают мои долги перед вечностью. Это называется оптимизацией баланса, детектив.

— Вы крадете их спасение, — тихо сказал Сет. Рука на рукояти Психостата сжалась так, что побелели костяшки.

— Я даю им возможность сытно поесть перед тем, как они исчезнут в пасти Амат, — отрезал Блэквуд. — А теперь извините. У меня процедура. Мой личный врач и верховный литургист Храма уже ждут внизу, в операционной. Мое биологическое сердце сдает. Сегодня ночью мы проведем финальную трансляцию. Я перепишу остаток своего веса на последнюю партию... доноров. И стану чист, как праведник.

Сет запомнил, как дернулся манометр на стене, когда Блэквуд упомянул операционную. Стрелка прибора поползла вправо и снова упала. В башне что-то работало внизу. Частный лифт магната вел не только в кабинет — это Сет понял по тому, как вздрогнул пол под ногами.

Блэквуд повернулся к Сету спиной, давая понять, что разговор окончен.

Сет Кэрроу вышел из кабинета, но не пошел к лифту. Вместо этого он спустился по служебной винтовой лестнице, ведущей в подвальные ярусы Блэквуд-тауэр. Туда, откуда доносился мерный, тяжелый стук поршней и пахло не миррой, а сырым подземельем и паленым мясом.

В служебном коридоре Сет достал Психостат. Игла-стрелка снова стояла на нуле, но корпус был теплым, будто прибор уже слышал то, чего не слышал человек. Сет сверился с расписанием лифтов: в 23:40 за Блэквудом придет кабина с грузового яруса. Значит, внизу уже все готово. Он не стал вызывать группу. Пятый отдел любил отчеты больше, чем людей; отчеты можно было переписать, людей — нет. Он спустился сам.

Подвал башни напоминал нечто среднее между анатомическим театром и машинным отделением океанского лайнера. В центре зала возвышался огромный бронзовый чан, от которого во все стороны расходились стеклянные трубки, оплетенные медной проволокой. Вокруг чана на железных столах лежали люди. Семеро. Все — молодые, в поношенной одежде рабочих. К их запястьям и вискам были подведены электроды, а над каждым столом висел механический индикатор веса. Стрелки всех семи приборов стояли на зеленой отметке «Чисто».

Сет насчитал семь столов. В контракте, который лежал у него в кармане, было восемь имен. Восьмой стол пустовал, и на железе еще не остыл темный отпечаток человеческого тела. Кто-то ушел отсюда совсем недавно. Или его унесли.

У дальнего стола жрец в белом льняном фартуке над черной сутаной проверял давление в паровом манометре.

— Назад, детектив, — Блэквуд, который спустился сюда на частном лифте, уже лежал на центральном возвышении. Его рубашка была расстегнута, на бледной груди химическим карандашом были нанесены линии будущих разрезов. — Вы не можете здесь находиться. Это частная медицинская практика.

— Пятый отдел имеет право присутствовать при любых ритуалах, связанных с изменением веса душ, — Сет выставил перед собой значок «весовщика». — И у меня есть подозрение, что ваша «принимающая сторона» не совсем понимает, на что подписалась.

Сет подошел к крайнему столу. Там лежала девушка лет двадцати, с тонкими, изможденными чертами лица. Ее глаза были открыты, но зрачки оставались расширенными и неподвижными — действие эфирного наркоза, который использовали для анестезии.

— Эй, — Сет аккуратно потряс ее за плечо. — Как тебя зовут? Ты знаешь, что они собираются сделать?

Девушка зашевелила губами, но вместо слов из ее рта вырвался лишь тихий, хриплый вздох.

Сет наклонился ближе. Она выдохнула одно слово: «Сестра». Или ему показалось. На ее запястье, рядом с электродом, был выжжен фабричный номер — тот же, что на бирке одного из цилиндров в сейфе Блэквуда. Сет не знал, есть ли у нее сестра. Но теперь он точно знал, что перед ним не строчка в контракте.

— Она не ответит, Кэрроу, — Блэквуд устроился на подушках удобнее. Жрец уже подносил к его груди сверкающий серебром хирургический инструмент, похожий на механические щипцы с паровым приводом. — Они все подписали отказ от права на посмертное суждение. Их семьи получили чеки. В Новом Мемфисе это месячный заработок целой фабрики. Для них это сделка века.

— Они отдают вечность за тридцать листов бумаги, которые завтра обесценятся из-за инфляции, — Сет рванул из-за пояса свой револьвер — тяжелый «Веблей» сорок пятого калибра. — Назад от стола, служитель. Ритуал отменяется.

Жрец даже не вздрогнул. Он лишь посмотрел на Блэквуда, ожидая команды.

— Вы стреляете в закон, Кэрроу, — тихо сказал магнат. — Храм одобрил это. Министерство подписало. Если вы сорвете ритуал, завтра вы сами окажетесь на одном из этих столов. Ваша служба знает много ваших секретов. Сколько раз вы стреляли на поражение, нарушая инструкции? Сколько раз ваш личный Психостат уходил в красную зону после рейдов по трущобам?

Сет замер. Платиновая игла в его карманном приборе, словно услышав слова Блэквуда, коротко дернулась вправо, задев ограничитель. Он знал, что магнат прав. Работа в Ведомстве Весов не оставляет руки чистыми. Каждый раз, когда он отправлял преступника на эшафот, часть чужого страха и ненависти оседала на его собственной душе.

— Я могу помочь, Сет, — голос Блэквуда стал вкрадчивым, почти отеческим. — У меня осталось еще три свободных резервуара. Чистая эктоплазма из сиротского приюта на северной окраине. Маленькие, легкие души, которые не успели совершить ни одного греха. Я могу вписать твое имя в контракт. Твоя стрелка вернется на зеро. Ты умрешь стариком, в своей постели, и когда Анубис положит твое сердце на весы, оно будет легче перышка. Тебе нужно просто опустить пушку и выйти за дверь.

Сет посмотрел на иглу-стрелку своего Психостата. Она дрожала у самой границы белого сектора. Блэквуд говорил правду: цена была настоящей. И это было хуже лжи.

Сет посмотрел на девушку на столе. На ее бледной шее виднелась маленькая татуировка — знак текстильной фабрики Блэквуда. Она отработала там, наверное, года три, дыша хлопковой пылью, чтобы теперь отдать последнее, что у нее оставалось, — право на покой.

— Знаешь, Блэквуд, — Сет медленно перевел ствол револьвера с головы жреца на распределительный щит, к которому сходились все стеклянные магистрали чана. — Мой отец говорил, что честный долг лучше фальшивого богатства. Если мне суждено гореть, я буду гореть за свои дела. А не за твои склады.

Сет увидел на щите три вентиля. Два подавали эктоплазму в чан. Третий, обмотанный красной лентой, шел обратно — в главный накопитель. Если разбить щит, давление пойдет не в доноров, а в того, кто стоял в центре системы. Сет не был инженером. Но он был весовщиком: он умел читать, куда движется тяжесть.

— Тогда пусть весы переломятся сами, — сказал он.

Сет нажал на спусковой крючок.

Два выстрела подряд разорвали сырой воздух подвала. Свинцовые пули раздробили чугунный распределитель давления. Из перебитых трубок с диким свистом вырвался перегретый пар, заполнив комнату белым облаком. Внутри стеклянных магистралей закипела, вспенилась эктоплазма.

Жрец с криком отпрянул, выронив инструмент. Блэквуд попытался подняться, но аппаратура, уже подключенная к его телу, сработала в обратную сторону. Вместо того чтобы откачивать тяжесть, создавшийся в системе вакуум начал сосать метафизический осадок из главного накопителя обратно в его источник.

— Нет! — Блэквуд схватился за грудь. Его лицо мгновенно приобрело землисто-серый оттенок. — Перекрой вентиль! Сет, останови это!

Но Сет уже не слушал. Он бросился к столам рабочих, срывая с их тел медные зажимы и электроды. Без подпитки от генератора система обратного осмоса душ захлебнулась. Семеро доноров начали медленно приходить в себя, кашляя от едкого пара и оглядываясь дикими глазами.

На центральном ложе Блэквуд бился в конвульсиях. Его сердце — то самое, метафизическое, которое он годами облегчал за счет чужих жизней — теперь принимало обратно все накопленные грехи. Сто сорок килограммов чистой, концентрированной вины за сожженные кварталы, за отравленную воду, за искалеченные судьбы сотен людей хлынули обратно по медным проводам.

Раздался странный, страшный звук. Словно внутри человеческого тела лопнула сухая деревянная балка. Грудная клетка магната резко осела внутрь, словно на нее положили многотонную наковальню. Из его рта вырвался короткий, хриплый вскрик, и он затих. Из разрезов на его груди не текла кровь — там виднелась лишь сухая, черная антрацитовая крошка.

Через минуту всё было кончено. Пар постепенно рассеивался, уходя в вентиляционные шахты. Рабочие, шатаясь, поднимались со столов и один за другим брели к запасному выходу, не говоря ни слова. Они были слишком напуганы, чтобы благодарить.

Девушка у крайнего стола села первой. Она долго смотрела на свои руки, потом на Сета — не с благодарностью, а с ужасом, будто он отнял у нее не смерть, а единственную оставшуюся сделку. Потом она все-таки кивнула. Один раз. Этого было достаточно.

Сет Кэрроу остался один у остывающего тела магната. Он достал из кармана свой Психостат. Корпус прибора был горячим, металл слегка потемнел от перегрузки.

Детектив посмотрел сквозь стекло на платиновую иглу. Она больше не стояла на нуле. Стрелка медленно, уверенно качнулась вправо, перейдя границу дозволенного и замерев в глубоком красном секторе. Уничтожение имущества Храма, соучастие в бунте, срыв государственной процедуры — прибор зафиксировал всё с абсолютной точностью.

Сет аккуратно убрал Психостат в чехол, застегнул кожаный ремешок и поправил воротник пальто. Он не стал стирать красную отметку. Она была честной. Затем он поднял с пола свою стальную маску шакала, повернулся и пошел к выходу, навстречу шагам дежурной смены, которая уже спускалась по лестнице. Наверху, за окнами башни, туман над Новым Мемфисом становился всё гуще, и где-то в глубине водопроводных магистралей города послышался первый, еще едва различимый собачий лай.