Скормину Скоморохину Под мантией профессора...

Надев солидный балахон,
Взобравшись на трибуну криво,
Суровый выдумал закон
И судит зло и горделиво.

В расчётах, может, и мастак,
Но лишь возьмётся за былины —
Из каждой строчки прёт сквозняк
Пустой и вздорной писанины.

Он яд пускает из кустов,
Грозит указкой и цитатой,
Среди напыщенных шутов
Сидя в короне дурковатой.

Сними же мантию, «ч»удак,
И не позорьте звание учёного:
Предстал наш пасквилянт - дурак
Смешным, убогим, обнажённым!

 Как научный авторитет становится ширмой для пасквиля....

Литературные просторы сети давно уподобились балагану с ряжеными. Здесь куда ни плюнь — попадёшь то в доморощенного пророка, то в надутого философа, а каждый десятый искренне мнит себя светочем разума во тьме веков. Но среди этого шутовского карнавала особняком стоит маска академическая. Согласитесь, весьма удобно: когда за спиной маячат заморская кафедра, пыльные фолианты и список диссертаций, даже старческое брюзжание приобретает статус «строгого научного суждения», а откровенное хамство выдаётся за «бескомпромиссную экспертную оценку».

Виктор Аркадьевич Скормин — превосходный клинический образчик подобного перевоплощения. Заслуженный профессор американского университета, наставник докторов философии, специалист по сложным приборам и оптической связи — спору нет, регалий целый воз. И именно поэтому его литературные излияния действуют на неподготовленного читателя как ядовитая мина: публика сначала благоговейно внимает напыщенному тону, гипнотизируясь громкими званиями. А затем спотыкается о содержимое — и видит, что из-под парадной профессорской мантии разит банальным кухонным склочничеством.

Если подлинный литературный разбор стремится понять автора, сопоставить его слог с традицией и художественным замыслом, то у Скормина это всегда скорый расстрельный вердикт, состряпанный задолго до первого взгляда на текст. Зачем утруждать себя анализом формы или ритма, когда можно с ходу влепить клеймо? Ядовитые ярлыки вроде «пишет ради дешёвой популярности» или «прячет корысть за метафорами» подаются им не как предположение, а как доказанный приговор святой инквизиции. И чем пышнее титул судьи, тем охотнее доверчивый зевака принимает эту дешёвую спесь за чистую монету.

В этом и заключается коронный шулерский приём профессора: прикрывать академическим званием полное отсутствие доказательств. Зачем аргументы тому, кто вообразил себя демиургом? Если факты упрямо противоречат фантазиям заморского мудреца — тем хуже для фактов. Подобный подход напрочь убивает любую живую дискуссию, превращая литературный обмен мнениями в глухое судебное заседание с заранее купленным приговором.

Ещё одна фирменная повадка нашего академического инквизитора — раздувать из любой случайной строчки чужого стихотворения целое уголовное дело. Самая невинная лирическая метафора под пером Скормина мгновенно мутирует в «скрытый диверсионный манифест», а намёк объявляется «вражеской шифровкой». Всего пара строк — и перед нами уже не поэзия, а пухлая папка обвинительного заключения, где удачная рифма служит главным уличающим мотивом, а благородная интонация подшивается к делу как вещественное доказательство.

В итоге читатель замирает в изумлении: перед ним вроде бы солидный муж науки, создатель сложных систем, а выдаёт тексты с ухватками мелкого ябеды, выискивающего крамолу в замочную скважину. И чем разительнее этот контраст, тем громче и комичнее скандал, раздуваемый вокруг его персоны.

В окололитературных кулуарах давно гуляет занятная байка: будто бы на казахской таможне нашего героя однажды тормознули то ли за подозрительные записи в потёртом блокноте, то ли за излишне резкие чертежи, то ли попросту за наглый барский тон, с которым он изволил отвечать пограничникам. Сам Скормин этот конфуз благоразумно обходит молчанием и в мемуары не вносит — ещё бы, мало чести для важного господина.

Однако сия легенда невероятно точно обнажает его внутреннюю суть. Пусть это вымысел или преувеличение, но она стала прекрасным символом: перед нами человек, органически не способный умерить спесь и сбавить тон. Горькая ирония в том, что этот анекдотичный эпизод кажется чистой правдой, ибо сам скорминский стиль письма — это сплошное нарушение правил общежития и здравого смысла.

Что превращает опусы американского профессора в чистый яд? Отнюдь не сложность мыслей, которых там кот наплакал, а сам изуверский метод. Это гремучая смесь самовлюблённой безапелляционности, мании величия и базарного прокурорства, завёрнутая в ветхий академический саван. Сей коктейль стряпается не для диалога — он бьёт обухом, преследуя одну цель: морально растоптать и заплевать оппонента, упиваясь собственной недосягаемостью.

И здесь пора расставить точки над «и»: строгость тона хороша, когда за ней стоит ум. Но когда профессорский авторитет используют как дубину, чтобы глушить несогласных и вымещать застарелые комплексы, наука заканчивается. Начинается грязный, смердящий пасквиль обиженного эмигранта, не нашедшего лучшего применения своим сединам, кроме как поливать грязью далёкую родину и её поэтов.

Картина вырисовывается предельно ясная и до слез комичная. Под пышными регалиями учёного прячется вовсе не строгий критик, а склочный провокатор и мелкий литературный хулиган. Вся его сила зиждется на показной наглости, всё оружие — в площадной категоричности, а весь убогий выхлоп — в раздувании дешёвого сетевого скандала.

Посему, воздавая должное неутомимому яду и непревзойдённому таланту портить воздух на литературных площадках, мы торжественно жалуем Виктору Аркадьевичу Скормину пожизненный и неотъемлемый титул:

«Заслуженный пасквилянт и главный склочник  Прозы.ру».

Пусть эта заслуженная оплеуха висит на его профессорском сюртуке вечным напоминанием о том, что учёные степени не прикрывают душевной гнили, а ядовитые перья всегда ломаются о твёрдую правду!