Колокол

Церковь в селе закрыли в 22-м году, когда в село вернулся Васька-голодранец, сызмальства сверкавший по улице голыми пятками и не брезговавший стянуть через открытое окно оставленные ребятишкам пару картофелин и горбушку хлеба. И его ни сколько не волновало, что Сашка, или Алёшка, носившиеся вместе с ним по улице, останутся голодными, главное, чтоб его, Васькино брюхо от голода не урчало.

В огороде его родителей буйным цветом цвела сорная трава. И если по весне отец кое-как пытался тупой ржавой лопатой вскопать землю и бросить туда мелкую сморщенную картошку, в основном выпрошенную у соседей «на бедность», и жалкие крохи зерна, то потом влезал на печь, слушал, как стучит чугунками его жена Анисья, пытаясь сварить травяные щи, либо парёнку из репы или свёклы, и рассуждал, что бы он купил, если нашёл в лесу сундук золота, спрятанный разбойниками.
 
Но ближе к концу рассуждения Анисья начинала тыкать его в рёбра чёрным от сажи ухватом, потому что он хотел купить ей расшитое золотом платье, а она хотела, чтоб на подоле жемчуг был, как в сказке.

Всё заканчивалось потасовкой, а то и дракой, разлитыми в пылу ссоры щами, вырванными клочьями волос и бороды и расквашенными носами. Так они и жили.

Когда случилась революция, Ваську, у которого над губой уже начал пробиваться тёмный пушок, закрутило, захлестнуло красным водоворотом и унесло куда-то, и с тех пор никто о нём ничего не слыхал, думали, что лежит он где-нибудь в канаве с простреленной головой, либо помер от чахотки или сыпного тифа.

А по весне Васька вернулся. Важный – в блестящей кожаной куртке, чёрной папахе с нашитым красным лоскутом и револьвером за пазухой. Первым делом выгнал из избы Никифоровых, сказал, что богатеи. А какие богатеи на селе? Лошадь, да корова, да овец десяток. Семён Никифоров, мужик разменявший шестой десяток, с бородой во всю грудь, сжал было кулаки, двинулся на Ваську-голодранца, да жена, Марья, удержала. Застрелит – и имени не спросит.

Выпросила Марья разрешения икону Богородицы, матерью подаренную, со стены снять. Сплюнул Васька, кивнул головой царственно. Сняла она со стены икону, перекрестилась, окинула последним взглядом печь белёную, вышитые рушники да занавески, заботливо начищенные хозяйской рукой чугунки да плошки, и вышла в чём была.

На улице подхватила на руки пёструю Муську, Семён кликнул Буяна, лежавшего в холодке у будки и отправились они на другой конец села к старшему сыну.

А в избу Никифоровых Васька родителей своих поселил. Анисья пекла теперь пироги каждый день – запасы муки у Никифоровых были, и спустила её за пару месяцев. Принялись они за запасы зерна, отложенные Семёном на посев. Ходила Анисья по селу в Марьиных сарафанах, волоча их по пыльной земле – та была баба высокая, справная, не чета ей, головёшке с торчащими рёбрами.

Скотина у новых хозяев ходила отощавшая, некормленая. Корова зачастую забредала на улицу, где теперь жили Никифоровы, и Марья украдкой совала ей кусок посоленного хлеба и гладила по запавшим бокам, смахивая слёзы, а потом крестила вслед уходящую скотину.
А потом Васька взялся за церковь. Сколотив ячейку из молодёжи, которым ни Бог, ни чёрт не страшны, они ходили по домам, твердили старухам, что Бога нет, и голосили безбожные частушки про попов и монахов.

А потом явились к отцу Николаю с требованием денег. А откуда у него они возьмутся, коли полсела голодные да босые, и он сам старается кому-нибудь хоть пятак, или меру зерна сунуть, чтоб ребятишки с голоду не поумирали, а сам в дырявых сапогах ходит, и подрясник при лучине штопает?

Выволок Васька отца Николая за бороду прямо из алтаря, где молился он, стоя на коленях, перед иконой Спасителя. Сорвал с него одежду, хлестал по худому телу плёткой прямо при народе, орал, брызгая слюной батюшке в лицо.

Тот смиренно отвечал, что в кассе церковной денег нет, и у него тоже. Назвал Васька его «поповской гадиной» и выстрелил прямо в лицо, а тело приказал за забор бросить, как собаку.

После этого Васька с дружками принялись грабить храм: срывали с икон серебряные оклады, бросали на телегу церковную посуду и украшенные драгоценными металлами книги. А иконы и книги попроще свалили в кучу и подожгли. Костёр долго не хотел заниматься, но Васька щедро плеснул туда керосина и пламя взвилось, загудело, полетели во все стороны яркие искры. Разом взялись высохшие доски старинных икон, исчезли в огненном мареве изображения святых, и только лик Спасителя со светящимися неземной любовью глазами долго стоял в центре костра в венце из сияющего пламени.

Несколько молодых парней взобрались на колокольню, вырвали из купола крест и бросили на землю. Он с полным боли стоном воткнулся в утоптанный церковный двор и задрожал с протяжным металлическим звоном.

Ухнул на землю большой колокол, его толкнули раз, другой, и он покатился с пригорка к пруду, всё быстрее и быстрее, сорвался с крутого берега и исчез в мутной, затянутой ряской воде.

А Марья Никифорова стояла в это время перед иконой Богородицы в доме сына и слёзно просила Царицу Небесную усмирить безбожников и взять под свой покров невинно убиенного отца Николая. А ночью, они с мужем, несмотря на строжайший запрет Васьки-голодранца, принесли во двор тело отца Николая, вымыли, завернули в чистую холстину и похоронили на деревенском кладбище, несмотря на причитания сына и невестки, что ежели комиссар узнает, так расстреляет тут же. «Пущай расстреливает, - глухо произнесла Марья, - и на него, собаку, Господь управу найдёт!»

Прошло немало лет. В разоренной церкви теперь склад зерна, и мужики заезжают в широкие церковные ворота прямо на подводах, смолят табак прямо в алтаре и бранятся скверными словами. Дети, которые не знают слова «Бог», влезают внутрь, прыгают в зерно, визжат и хохочут, царапают и портят написанные на стенах лики святых и соревнуются, кто добросит камень до самого купола.

Марья Никифорова уже давно прабабка. Время согнуло её в крутую дугу, отняло мужа и пятерых из семи вынянченных ею детей. Её внуки сворачивают самокрутки прямо в комнате, а правнуки носят на шее куски красной ткани. Когда она проходит мимо склада зерна, то обязательно крестится, а бегающие по улице дети кричат ей: «Эй, бабка! Бога нет!» и бросают вслед камни.

Но каждый вечер, когда большая шумная семья затихает, она поднимается с жёсткого лежака в кладовке, в которой обитает, чтоб не тревожить внуков-безбожников, поднимает крышку сундука и достаёт бережно завёрнутую в кусок домотканой холстины, отрезанной от того самого куска, в который они с мужем заворачивали истерзанное тело отца Николая, икону Богородицы. Она просит не за себя, не за детей и не за внуков. Она просит Царицу Небесную укрыть своим покровом весь потонувший в крови и грехах мир.

Иногда на чай к ней заходит Степановна с соседней улицы – такая же дряхлая и согнутая временем, как и Мария. Они долго пьют забеленный молоком чай, размачивая в нём затвердевшие до каменного состояния сушки, так, что даже правнуки не могут их разгрызть.

«Ох, Степановна, помрём мы с тобой, так и отпеть будет некому! Зароют, и всё…» - вздыхает Мария, опуская в стакан очередную сушку. «Не переживай, Марья, - отвечает ей товарка, - Господь, он знает, кто истинно верил, а кто батюшку плёткой хлестал и кресты с церкви на землю сбрасывал!».

Мария умерла ночью, на коленях, у сундука в своей кладовке, уткнувшись головой в икону Богородицы. А над селом поплыл чистый и светлый колокольный звон. Люди лежали в своих постелях, не смея пошевелиться и не понимая, как может звонить колокол, несколько десятилетий пролежавший на дне пруда?