Глава 10. Рассказ Путника Стр. 4

   


   Огляделся. Недалеко, за старым канцелярским столом, сидел человек в белом халате — с лицом академика Павлова. Перед ним лежал журнал «Огонёк», раскрытый на кроссворде, и в глазах у него стояла та особая мука, с какой люди смотрят на пустые клеточки, которые никак не заполняются.

   Увидев меня, он не вздрогнул, не побледнел — он просиял. Так светлеет человек, которому наконец-то повезло: мучение закончилось, помощь пришла. Он вскинул руки, потряс журналом и начал тыкать огрызком карандаша в пустые клеточки — в те самые, что не давали ему покоя. Потом приложил карандаш к губам, замер, посмотрел на меня с надеждой — и снова беззвучно зашевелил губами, делая паузы и ожидая моей реакции. Я ничего не слышал.

   Потеряв надежду меня разговорить, он разочарованно потянулся к телефону — старому, дисковому, какие ещё стояли в провинциальных моргах. Позвонил. Появились ещё двое белохалатников. Уложили воскресшего на носилки и понесли.
                ________________________________________

   Первые дни я приходил в себя — в общей палате, где на шесть коек приходилась одна решётка на окне и шесть характеров. Тело слушалось плохо, голова — ещё хуже. Лежал, смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке и постепенно возвращался в мир, который не собирался меня жалеть. Мужики не приставали — понимали, что человеку надо отлежаться. Дали только кличку — Зомби. Я не спорил.

   К концу недели я уже вставал, ходил до окна и обратно, ел с общего стола. И тогда они решили — отметить. Кто-то достал бутылку, кто-то — закуску. Моей голове хватило двухсот грамм, чтобы захмелеть, как школяр на выпускном, и вырубиться.
Провалившись в алкогольное небытие, я оказался в пустыне. Виденье было настолько реальным, что ветер перебирал мои грязные волосы, задувая песчинки под полы больничного халата. А дальше — наваждение, мираж.
   Передо мной появилась нечеловеческая сущность. Гистап — это имя всплыло самопроизвольно, не оставляя сомнений, что это именно он. Три метра роста. Тело и человеческое, и нет. Мускулы были настолько странным образом расположены, что при наличии рук, ног и головы он мало походил на меня. Казалось, неопытный скульптор в беспорядке набросал шарики глины на человеческий скелет и, не доделав свою работу, запил от страха. Это было именно то, что называют горой мышц. Кожа — коричневая, как зубы людей, злоупотребляющих курением и крепким чаем. Одна рука, как казалось, была сжата в кулак, во второй он держал необычный кнут. Красный, как раскалённый металл, — от него исходило яркое свечение, слышалось слабое потрескивание, и иногда осыпались искры.
   Голова по форме напоминала усечённую пирамиду — с основанием вместо шеи и сужающейся верхней частью, которая была утыкана то ли мышцами, то ли бородавками так сильно, что при всех стараниях привычных глаз, рта и носа не было видно. Мы замерли. Ветер играл песчинками у моих ног.

   А потом он исчез. Не растворился, не растаял — просто перестал быть. И в ту же секунду мои ягодицы обожгло так, как будто кто-то приложил к ним раскалённую кочергу. Огласив окрестности громкими криками, перемежаемыми нецензурными выражениями, я обернулся.
   Он стоял в трёх метрах от меня. Кнут в его руке медленно поднимался, готовый сделать своё дело.
   Бежать. Разворот на сто восемьдесят градусов. Опять удар. Опять в яблочко. Упал лицом вниз, продолжая кричать, проклинать и материть моего мучителя. Третьего удара не последовало.

   Проснулся я на спине — в той же позе, в которой провалился в небытие. Только теперь лежать было нестерпимо больно. Так, наверное, чувствует себя грешник, сидя на раскалённой сковородке. Перевалился на живот — и вновь отключился.

   С тех пор я начал практиковать. Но каждый мой проступок сопровождается соответствующей экзекуцией.

   На этом Путник закончил. «Вопросы?» — спросил он, обводя зал взглядом. В зале повисла тишина. Он стоял, как Жанна д’Арк перед инквизицией, с той лишь разницей, что местный трибунал не сжигал на костре, зато вполне мог выгнать на мороз. Через секунду слушатели ожили. У большинства из них был свой опыт мистических переживаний, поэтому особого недоверия к словам рассказчика никто не показывал. Тем не менее Путник вновь заговорил.

   — Мне кажется, что некоторые члены нашего цеха мне не верят.
   Пауза.

   Я посмотрел на Пугачёва. Учёный сидел неподвижно, безучастный, как сфинкс, с лицом человека, который заранее знает, чем закончится эта сцена.
В это время Путник повернулся к зрителям спиной, согнулся в пояснице и спокойно, буднично — я бы сказал, привычно — стянул с себя штаны.

   Негромко, вразнобой, но ахнули все. Я сидел в третьем ряду и видел всё отчётливо. Задница Путника была не просто исполосована — расписана, как испорченная контурная карта. Следы были разные. Одни — старые, побелевшие, почти слившиеся с кожей, как шрамы от бритвы. Другие — свежие, багровые, ещё припухшие по краям. Третьи — совсем недавние, тонкие красные полосы, как будто кнут прошёлся по мягкому месту ещё вчера вечером. Они пересекались, накладывались друг на друга, шли крест-накрест, как будто кто-то годами упражнялся на этом теле, не давая ему зажить до конца.

   Собравшихся было трудно чем-то удивить, но в такой ситуации шок был настоящий. Путник выпрямился, натянул штаны и повернулся лицом к ошалевшей публике, довольный произведённым эффектом.