Новелла первая. Бумажные гладиаторы империи

Из истории Правительствующего Сената


Новелла первая. Бумажные гладиаторы империи, или Сибирский экспресс

Место действия: Иркутская губерния, Санкт-Петербург.

Время действия: 1819–1821 годы.

Сцена I. Дистанционное управление в табачном дыму

В начале XIX века Сибирь была не просто географическим понятием. Это была черная дыра, обладавшая собственной гравитацией, законами физики и, главное, собственной моралью. Из Санкт-Петербурга она казалась бескрайним ледяным океаном, по которому то тут, то там были раскиданы редкие островки цивилизации, населенные каторжниками, медведями и чиновниками. Причем вторые пугали столицу значительно сильнее первых.

Управлял этой вселенной человек уникальной судьбы — Иван Борисович Пестель. Тайный советник, сенатор и… генерал-губернатор Сибири. Его главная управленческая инновация заключалась в том, что Сибирью он руководил, не выезжая из Санкт-Петербурга.

В течение двенадцати лет Иван Борисович преспокойно жил в своем доме на Мойке, пил утренний кофе, раскланивался с министрами и раз в месяц отправлял в Тобольск и Иркутск почтовые кареты с высочайшими предписаниями. На все робкие вопросы императора Александра I о том, не пора ли съездить посмотреть на вверенный край, Пестель с достоинством отвечал, что из столицы ему «виднее общая государственная польза», а личное присутствие лишь породит местничество и интриги.

Настоящим «ночным королем» Сибири на месте был его верный наместник — иркутский гражданский губернатор Николай Иванович Трескин. Служивший ранее под началом Пестеля в Почтовом ведомстве, Трескин быстро понял прелесть абсолютной автономии. Пока Пестель обеспечивал ему политическое прикрытие в сенатских залах Петербурга, Трескин построил за Уралом идеальное кастовое государство.

В сибирском королевстве Трескина действовали простые тарифы:

Купеческий сбор: караван, идущий из Китая с чаем, опечатывался «до выяснения обстоятельств», пока купцы не догадывались принести в губернаторскую канцелярию сундук с золотом.

Инородческий налог: ясак (подать пушниной) собирался с коренных народов с железной регулярностью, причем в списки плательщиков местная администрация с чисто гоголевским размахом включала тех, кто умер еще при Екатерине Великой.

Правосудие: для несогласных коммерсантов и жалобщиков в Иркутске функционировали частные подвалы, где методы дознания мало отличались от средневековых.

Система была безупречна, герметична и приносила колоссальный доход. До тех пор, пока в Петербурге не случилась большая аппаратная перестановка.


Сцена II. Эпидемия безумия

В марте 1819 года Александр I, уставший от глухих слухов о сибирском беспределе, совершает резкий ход: он отстраняет Пестеля и назначает новым генерал-губернатором и главным ревизором края тяжелую артиллерию имперской бюрократии — Михаила Михайловича Сперанского.

Когда весть о назначении Сперанского пересекла Уральский хребет, в сибирских канцеляриях началась паника, граничащая с мистическим ужасом. Сперанский имел репутацию человека-робота, живого калькулятора, который не берет взяток, не понимает намеков и видит цифры насквозь.

В Иркутской губернии буквально началась эпидемия сумасшествий среди топ-менеджмента.


У чиновника Белявского, правой руки губернатора Трескина, при одном упоминании имени ревизора повредился рассудок: он забаррикадировался в кабинете, утверждая, что под полом бренчат кандалы.

Советник Кузнецов на званом ужине у губернатора вдруг вскочил из-за стола, начал срывать с себя мундир и кричать, что Сперанский уже въехал в город в образе огненного змея.

Ряд мелких столоначальников предпочли не дожидаться сумасшествия и тихо утонули в Ангаре, предварительно сжегши приходские книги.

Сперанский приехал, посмотрел на этот коррупционный паноптикум и написал государю свои знаменитые слова: «Если в Тобольске я отдал всех под суд, то здесь оставалось бы всех повесить». Он моментально отрешил Трескина от должности, завел сотни уголовных дел и потребовал от Сената… полномасштабной, системной судебной ревизии. Самого Сперанского ждали великие дела — реформа управления краем, — и ковыряться в грязном белье иркутских секретарей ему было недосуг.

Вот тут-то на сцене и появляется наш главный герой. Правительствующий Сенат выдвигает своего лучшего бойца бумажного фронта — сенатора Иоанна Кушникова.


Сцена III. Иоанн Кушников и орден Синих Печатей

Сенатор Кушников прилетел в Сибирь не на крыльях возмездия. Он прибыл туда в тяжелой карете, окруженный горами чистых бланков, сургуча и пуками гусиных перьев. Как истинный сенатор, он понимал: Сперанский — романтик и технократ, он рубит с плеча. Сенат же действует вечно. Ревизия должна быть не быстрой, а юридически безупречной.

Кушников сразу отверг идею военно-полевых судов. «Мы не опричники, — мягко журил он горячих следователей Сперанского, — мы — Сенат. Каждое воровство должно быть описано на трех листах с приложением гербовой марки».

И началась великая бюрократическая жатва:

Создание рабочих мест: Чтобы расследовать дела трехсот коррумпированных чиновников Трескина, Кушникову потребовалось создать… колоссальный параллельный госаппарат. В Сибири было объявлено созывное следствие. Все обедневшие дворяне, недоучившиеся семинаристы и грамотные мещане региона были наняты на государственную службу в качестве писарей, регистраторов и младших помощников столоначальников. Сенат за один год ликвидировал безработицу среди местной интеллигенции, выплачивая им щедрые суточные из казны.

Протокольный конвейер: Комиссия Кушникова не искала виновных, она их документировала. Если чиновник украл мешок овса, Сенат заводил дело, в котором подшивались: формулярный список чиновника, метеорологическая сводка на день кражи, ведомость о качестве овса и тринадцать показаний свидетелей, видевших мешок. За два года было заведено более трех тысяч сложнейших уголовных дел.

Логистический кошмар: Когда объемы документов превысили физическую вместимость иркутских архивов, Кушников понял, что Сенат в Петербурге требует оригиналы. К концу 1821 года в столицу потянулся невиданный караван — «Бумажный экспресс». Более двух тысяч саней и телег, доверху набитых сундуками с протоколами ревизии, медленно ползли через всю Россию. Это был триумф сенатского делопроизводства: страна голодала, дороги были разбиты, но тонны безупречно оформленной макулатуры двигались к Сенатской площади.


Сцена IV. Финал по-петербургски

В 1822 году «Бумажный экспресс» наконец разгрузился у здания Сената. Сенаторы в роскошных мундирах, благоухая дорогим табаком, приступили к чтению сибирских ужасов. И здесь система продемонстрировала свой высший пилотаж.

Пока Кушников два года героически строчил протоколы в Иркутске, в Санкт-Петербурге утекло много воды. Иван Борисович Пестель, главный архитектор сибирской автономии, преспокойно сидел в комитетах, пользовался уважением и имел сильное лобби. Его сын, Павел Пестель, как раз в это время становился блестящим полковником и героем, еще не думая о виселице за декабризм.

Сенат открыл дела, посмотрел на подписи и вынес вердикт:

Сенатор Пестель? «По ходу ревизии доказано, что Иван Борисович лично в подвалах никого не пытал, купцов за бороды не зажимал, а в Петербурге находился по закону. От должностей уволить, но пенсию и честное имя сохранить».

Губернатор Трескин? «Проявил излишнее самовластие». Его с почетом отрешили от должности, лишили дворянства (правда, потом частично восстановили) и отправили доживать век в свое имение, где он благополучно скончался в глубокой старости.

Мелкие чиновники? Половина из них к моменту окончания следствия либо умерла от старости и сибирского климата, либо перевелась в другие губернии, где их личные дела затерялись в местных архивах.


Итог ревизии Кушникова:

Казна потратила на содержание следственной комиссии, командировки, суточные чиновникам и транспортировку двух тысяч телег с бумагой астрономическую сумму, превышавшую весь годовой бюджет Иркутской губернии. Но Правительствующий Сенат остался чрезвычайно доволен. В отчете государю было указано, что «делопроизводство по сибирским делам приведено в образцовый порядок, все недоимки учтены, а чиновники следственного комитета представлены к орденам за неутомимые труды».

Система победила. Она не исправила Сибирь — для этого Сперанскому пришлось писать новые законы и делить край пополам. Но Сенат доказал главное: пока пишется бумага, империя функционирует. Даже если эта бумага описывает тотальный крах управления.