Заболел

Мишка проснулся оттого, что болела голова. Не то чтобы сильно, а так — противно, как иголкой тычут. Лежал, не шевелился, думал: может, пройдёт. Не проходило.

— Чего лежишь-то? — бабка Ира заглянула в комнату, подслеповато щурясь. — Вставай давай, картошку копать надо.

— Заболел я, ба, — сказал Мишка и сам удивился, как хрипло вышло.

Бабка подошла, положила сухую ладонь ему на лоб.

— Горишь, — сказала просто. — Градусник-то где?

Градусник нашёлся в серванте, пыльный. Тридцать восемь и пять.

— Ну вот, — бабка села на табуретку, сложила руки на коленях. — Говорила я тебе — не пей холодное. А ты: «Квасок, квасок». Вот и квасок.

Мишка молчал. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Вспомнил, как вчера с Колькой на речке сидели, пиво пили. Колька-то ничего, а его вот прихватило.

— Лежи, — бабка встала. — Я тебе сейчас чай с малиной. И мёду положу. Мёд-то хороший, прошлогодний.

Чай был горячий, обжигал. Мишка пил мелкими глотками, смотрел в окно. За окном сентябрь — серый, мокрый. Деревня их, Фёдоровка, как на ладони. Избы, огороды, церковь старая.

— Ты вот что, — бабка стояла в дверях, теребила фартук. — Если хуже станет — скажи. Я скорую вызову.

— Какую скорую? — Мишка слабо улыбнулся. — До города сорок километров. Пока доедет — помрёшь.

— Типун тебе на язык, — бабка перекрестилась. — Лежи давай.

Мишка лежал. Думал про жизнь. Тридцать два года, а что нажил? Изба родительская, мотоцикл старый, работа в колхозе — когда он ещё был. Теперь вот шабашит, где придётся. Жениться бы надо, да на ком? Валька-продавщица замужем, Нюрка в город уехала. А больше и нет никого.

В голове опять дёрнуло. Мишка повернулся на спину, закрыл глаза. Может, и правда скорую. Хотя нет — стыдно. Вся деревня узнает, что Мишка Рыжов с простудой слёг. Засмеют.

— Спишь? — бабка опять заглянула.

— Не, — Мишка открыл глаза. — Думаю.

— О чём?

— Да так. О жизни.

Бабка кивнула, как будто поняла. А может, и правда поняла — они с дедом полвека прожили, она жизнь знает.

— Спи давай, — сказала. — К вечеру отец приедет из района. Лекарства привезёт.

Отец. Он в районе на складе работает, шофёром. Приедет на «уазике», привезёт аспирин этот, растворимый. Толку от него — как от козла молока. Но пусть везёт.

Мишка задремал. Снилось что-то путаное — то речка, то мать молодая, то почему-то космос. Проснулся от кашля. Кашлял долго, надсадно, до слёз. В груди сипело, как в старой гармошке.

Сел на кровати, свесил ноги. Пол холодный. Постоял немного, держась за спинку кровати. Пошёл на кухню.

Бабка сидела у окна, вязала.

— Очухался? — подняла голову. — Есть будешь?

— Буду, — сказал Мишка. — А то сдохну с голоду.

Бабка засмеялась мелко, по-старушечьи. Поставила перед ним тарелку с супом.

— Ешь давай. И не разговаривай много — горло беречь надо.

Мишка ел суп, горячий, с картошкой и луком. Простая еда, а вкусная. В городе такого не сварят, там всё из пакетов.

— Ба, — сказал он с набитым ртом. — А помнишь, как я в детстве болел? Корь была.

— Помню, — бабка отложила вязание. — Ты тогда весь красный был, как рак. Температурил — сорок было. Я с тобой три ночи не спала.

— Прости, — сказал Мишка неожиданно для себя.

— Чего простить-то?

— Ну... что я... не такой, каким ты хотела. Не директор, не инженер. Так, шабашник.

Бабка долго молчала. Потом сказала тихо:

— Дурак ты, Мишка. Хоть и здоровый. Живой ты — вот что главное. А кем быть — это дело десятое. Лишь бы человеком был.

Мишка смотрел в тарелку. Суп остывал. Голова всё ещё болела, но как-то уже привычно, по-соседски. И на душе было... не то чтобы хорошо, а как-то правильно. По-людски.

— Спасибо, ба, — сказал он.

— Ешь давай, — бабка снова взялась за спицы. — И не раскисай. До свадьбы заживёт.

За окном пошёл дождь. Мелкий, осенний. Мишка доел суп, отодвинул тарелку. Хорошо. Просто хорошо — лежать, пить чай с малиной, слушать, как дождь по крыше стучит. И чтобы бабка рядом вязала. Чего ещё надо?

В груди хрипело, но это ладно. До свадьбы заживёт.