Человек, который шил воздух

    

В театральном подвале пахло пылью, клеем и чем-то ещё — неуловимым, как духи из разбитого флакона.

Роман Григорьевич стоял в центре репетиционного зала, задумчиво глядя на актрису, которая должна была играть Служанку. Она старалась, выкладывалась, но что-то было не то.

— Стоп, — тихо сказал он, и от этого «стоп» воздух загустел.

Он подошёл к ней, взял её руки, повернул ладонями вверх.

— Вот здесь, — он провёл пальцем по её запястью, — у тебя кость. А мне нужна не кость. Мне нужен изгиб. Понимаешь? Не тело, а линия. Проведи этой рукой по воздуху так, будто ты не репетируешь, а вспоминаешь что-то такое, что было с тобой в прошлой жизни. И боишься, что сейчас забудешь навсегда.

Актриса закрыла глаза. И вдруг её рука поплыла — медленно, томно, словно разрезая не воздух, а густой сироп.

Роман Григорьевич замер. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк — смесь восторга и тихой грусти.

— Вот, — выдохнул он. — Теперь ты не играешь. Ты есть. И запомни: в моём театре нет пола, нет возраста. Есть только боль, страсть и красота. Всё остальное — от лукавого.

Он отвернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился.

— И ещё. Не бойся быть смешной. Смешное — это единственное, что остаётся от трагедии, когда её перестают бояться.

Дверь закрылась.

Актриса осталась стоять с поднятой рукой. А в воздухе ещё долго висел запах его сигарет и тот самый, неуловимый, — запах театра, который он шил из нервов, шёлка и чужих снов.


Он умер — но разве такое бывает,
Чтоб мастер, кроивший из воздуха вещь,
Мог просто уйти, если он оставляет
На стульях и в душах отсвет чудес?

Художника нет — но он всё же есть,
В ладонях, что помнят его поворот,
В той паузе, где загустевает весть,
И в воздухе, что до сих пор живёт.

И если прислушаться — где-то в подвале,
Где свет ещё льётся и все уж ушли,
Услышишь ты тихое «стоп», и едва ли
Не вздрогнешь: он снова кроит из земли.

Он шьёт из нас, из наших снов и страхов
То самое платье, в котором не страшно
Выйти к свету — без грима, без мрака,
И просто стоять, наконец, самым важным.

И мы выходим — смешные, живые,
Неловко красивые в этой тиши,
И чувствуем: кто-то незримо над нами
Склонился поправить шов нашей души.