Том 9. Глава 24. Кому верит читатель

Том 9. Глава 24. Кому верит читатель

Письмо пришло в восемь семнадцать утра.

Я запомнил время потому, что именно в эту минуту собирался поздравить себя с удачной главой.

Накануне мне удалось придумать прекрасный финал. Герой, которого все считали предателем, оказался единственным человеком, сохранившим верность своему слову. Развязка получилась неожиданной. Я даже перечитал её вслух.

И тут раздался сигнал нового сообщения.

«Сергей Моисеевич, прошу вас немедленно убрать моё имя из вашего произведения».

Подписи не было.

Но я сразу понял, кто написал.

Человек, с которым мы разговаривали несколько дней назад, стал одним из героев моей книги.

Я открыл опубликованную главу.

Нашёл его имя.

Потом — диалог, который особенно мне нравился.

И почувствовал первое неприятное сомнение.

Настоящий человек этих слов не произносил.

Мальчик появился, когда я уже в третий раз перечитывал сообщение.

— Что случилось?

— Претензия от автора.

— На рецензию?

— Хуже. На роман.

— Плохую роль дали?

— Он считает, что я неправильно его изобразил.

Мальчик заглянул в экран.

— А как вы его изобразили?

— Понимаешь, мне нужно было раскрыть его характер.

— И раскрыли?

— Думаю, да.

— А он?

— Не согласен.

Мальчик подвинул стул.

— Покажите.

Я нашёл нужный отрывок.

В нём пожилой писатель сидел перед стопкой непрочитанных писем. К нему приходил человек, которому когда-то обещали помощь. Писатель сначала делал вид, что не узнаёт посетителя, а потом признавался, что просто не хотел вмешиваться в чужую беду.

— Хорошая сцена, — сказал мальчик.

— Вот именно!

— А это было?

Я помолчал.

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

— Автор действительно рассказывал мне об обещании. И о письмах. Но встречу я придумал.

— А признание?

— Тоже.

— Значит, человек не говорил, что испугался?

— Не говорил.

Мальчик отодвинул от меня рукопись.

— Тогда почему он должен отвечать за ваши слова?

Я почувствовал раздражение.

— Потому что это художественная литература! В романе автор имеет право придумывать!

— Конечно.

— Ну вот.

— Только вы написали его настоящее имя.

Я хотел возразить.

Но возражение никак не складывалось.

Через несколько минут пришло второе сообщение.

«Вы могли написать обо мне всё, что захотели. Но зачем вы придумали мой ответ? Теперь люди будут считать, что я действительно так думаю».

Я открыл страницу произведения.

Под главой уже появилась рецензия.

Читатель благодарил меня за честное изображение человека, который не сумел сдержать обещания.

Вот когда стало по-настоящему неприятно.

Читатель поверил.

Не просто прочитал интересную сцену.

Он решил, что узнал нечто достоверное о живом человеке.

Я снова открыл переписку с автором.

Там было совсем немного.

Несколько вопросов.

Несколько ответов.

Одна история, которую мы так и не договорили.

Между этими сообщениями и опубликованной сценой лежало расстояние, которого я прежде не замечал.

На одном берегу находились слова человека.

На другом — мои представления о том, что он мог бы сказать.

И я зачем-то построил между ними мост, не предупредив читателя.

— Надо ответить, — сказал мальчик.

— Что написать?

— Правду.

— Это слишком общее предложение.

— Тогда начните с того, что действительно знаете.

Я взял лист бумаги.

Написал:

«Уважаемый автор, вы неправильно поняли мой художественный замысел...»

Мальчик прочитал.

— Уже плохо.

— Почему?

— Он написал, что вы приписали ему чужие слова. А вы собираетесь объяснить ему, что он неправильно понимает литературу.

Я перечеркнул начало.

Попробовал ещё раз:

«В художественном произведении допускается творческое переосмысление фактов...»

Мальчик даже не дослушал.

— Теперь ещё хуже.

— Ты сегодня работаешь литературным прокурором?

— Нет. Просто представил себя на его месте.

— И что?

— Я рассказал вам о своём отце, а вы написали, что он меня ненавидел. Хотя я такого не говорил. Потом ваши читатели начали меня жалеть. Вам было бы приятно?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это неправда.

Мальчик кивнул.

— Вот теперь можете писать ответ.

Я отложил ручку.

Вдруг мне стало совершенно ясно, почему я так упорно защищал свою сцену.

Мне нравилось, как она написана.

Я гордился неожиданным поворотом.

Мне было жалко расставаться с удачным диалогом.

А человек, ставший его невольным героем, занимал в моих рассуждениях удивительно мало места.

Я написал новое сообщение.

«Вы правы. Я использовал ваше настоящее имя и вложил в ваши уста слова, которых вы не произносили. Это моя ошибка. Я исправлю главу».

Прочитал.

Отправил.

Мальчик посмотрел на меня.

— Трудно было?

— Да.

— Почему?

— Потому что я до сих пор считаю сцену хорошей.

— Так оставьте её.

— Как?

— Придумайте другого героя. С собственным именем. С собственной историей. Пусть он совершает ваши поступки и произносит ваши слова.

— А настоящий автор?

— Пусть останется собой.

Я посмотрел на мальчика с неожиданным уважением.

— Ты иногда говоришь разумные вещи.

— Стараюсь не слишком часто. А то вы привыкнете.

Мы принялись переделывать главу.

Оказалось, что это гораздо сложнее, чем просто заменить фамилию.

Когда я убрал реального человека, сцена неожиданно обнажила свои слабости.

Писатель, который в ней сидел перед письмами, не имел собственной жизни.

У него не было привычек.

Не было прошлого.

Не было причин поступать именно так.

Я придумал ему эффектное признание, но не придумал человека, способного его произнести.

— Вот видишь, — сказал я мальчику. — Теперь всё развалилось.

— Значит, раньше тоже держалось плохо.

— Неправда. Раньше было убедительно.

— Потому что вы взяли готового человека.

Я задумался.

В самом деле.

Настоящее имя придавало сцене достоверность.

Реальная биография позволяла читателю поверить в происходящее.

А всё, чего мне не хватало для нужной развязки, я достроил сам.

Получилась удобная конструкция.

Только один её участник не соглашался жить в отведённой ему роли.

К вечеру новый герой обрёл имя.

Он стал часовщиком.

Не писателем, не поэтом и не критиком.

Обычным человеком, который сорок лет ремонтировал часы в маленькой мастерской.

Я придумал ему жену.

Дочь, с которой он давно не разговаривал.

Старый будильник, который никак не мог починить.

И письмо.

Письмо, на которое он не ответил много лет назад.

Но теперь, когда я добрался до главного разговора, герой неожиданно отказался произносить приготовленное признание.

Я написал:

«— Я не помог тебе, потому что испугался».

Посмотрел на строку.

И вычеркнул.

Часовщик поднял глаза на посетителя.

— Ты думаешь, я забыл твоё письмо?

— А разве нет?

— Нет.

— Тогда почему не ответил?

Часовщик открыл ящик стола.

Достал потрёпанный конверт.

— Потому что здесь лежал мой ответ.

— Почему же ты его не отправил?

Старик долго молчал.

Потом повернул письмо обратной стороной.

На конверте не было адреса.

— Я не знал, где тебя искать.

Посетитель посмотрел на него.

— А спросить у других?

— Мог.

— Написать по старому адресу?

— Мог.

— Хотя бы попытаться?

Часовщик опустил голову.

— Мог.

И впервые за много лет между этими двумя людьми возник разговор, которого никто заранее не придумал.

Я перечитал сцену.

Она стала короче.

Тише.

В ней исчезло громкое признание.

Зато появился человек.

Вечером я получил ответ от автора.

«Спасибо, Сергей Моисеевич. Я не против, чтобы вы писали обо мне. Просто не хочу потом доказывать людям, что не говорил того, чего не говорил».

Я перечитал эти слова несколько раз.

Мальчик заглянул через плечо.

— Простил?

— Похоже.

— А вы?

— Что я?

— Себя простили?

Вопрос застал меня врасплох.

Я посмотрел на исправленную рукопись.

— Не знаю. Но кое-что понял.

— Что?

— Иногда писатель так увлекается собственной историей, что перестаёт замечать чужую.

Мальчик кивнул.

— Тогда хорошо, что он вам написал.

— Очень хорошо.

— А если бы не написал?

Я не ответил.

Потому что это был самый неприятный вопрос за весь день.

Если бы человек промолчал, глава осталась бы прежней.

Читатели продолжали бы верить вымышленному признанию.

Я продолжал бы радоваться удачной развязке.

И никто не сообщил бы мне, что литературная победа получилась за чужой счёт.

Поздно вечером я снова открыл список произведений.

На экране одна за другой появлялись страницы авторов Проза.ру.

Тысячи имён.

Тысячи историй.

Кто-то писал о детстве.

Кто-то о войне.

О любви.

О предательстве.

О человеке, которого не успел поблагодарить.

О словах, которые следовало произнести двадцать лет назад.

Я вдруг представил, сколько человеческого доверия скрывается за каждой такой страницей.

Автор открывает читателю часть собственной жизни.

Иногда небольшую.

Иногда такую, о которой не решается рассказать даже близким.

А другой человек приходит, читает и начинает складывать из этих признаний собственную картину мира.

В этом и заключается удивительная сила литературной Вселенной.

Но сила эта требует осторожности.

Чем убедительнее мы рассказываем чужую историю, тем легче читатель принимает наши слова за правду.

Я закрыл страницу.

На столе лежал старый конверт, оставшийся после нашего путешествия в Отдел невручённых ответов.

Я совсем забыл о нём.

На обороте кто-то карандашом написал:

«Тебе доверили историю. Это ещё не значит, что тебе доверили право её изменить».

Я не помнил этой надписи.

Мальчик тоже её не видел.

Мы долго рассматривали конверт.

— Кто написал? — спросил он.

— Не знаю.

— Может, Анна Павловна?

— Может быть.

— А может, другой мальчик?

Я поднял глаза.

— Какой другой?

Он пожал плечами.

— Тот, который помнит то, что мы забыли.

В комнате стало тихо.

Где-то за стеной начали бить часы.

Один удар.

Второй.

Третий.

И тут я заметил, что конверт не пустой.

Внутри находилась фотография.

На ней стояли трое.

Я.

Мальчик.

И незнакомый мужчина.

У мужчины было моё лицо.

Только гораздо старше.

На обороте фотографии стояла дата, которая ещё не наступила.

А ниже — всего четыре слова:

«Он расскажет другую версию».

Я перевернул снимок.

Мальчик медленно отступил к двери.

— Сергей Моисеевич...

— Что?

— Кажется, теперь нам придётся выяснять, кому из вас верить.

Продолжение: Том 9. Глава 25. Другая версия