Как я стал художником. Или Микеланджело в СССР

Мой отец был театральным художником. Всю жизнь он создавал декорации и реквизит для самых разных театров. В Москве существовал огромный Комбинат декоративного искусства, где он и работал.
Так что с искусством я познакомился гораздо раньше, чем с таблицей умножения.
Отец часто брал меня с собой на работу. Для ребёнка это был совершенно волшебный мир, где из дерева, папье-маше, красок, тряпок и бог знает чего ещё рождались дворцы, сказочные чудовища, фантастические персонажи и целые театральные миры.

Особенно я любил наблюдать, как отец делал кукол для знаменитого Театра Образцова  для «Необыкновенного концерта» и других спектаклей. На моих глазах бесформенные куски материала превращались в существ с характерами, лицами, а иногда, казалось, и с собственным мнением.Но была одна маленькая проблема: отец меня ничему не учил.Я просто смотрел.Делать мне тоже ничего не разрешали. Видимо, опасались, что мой творческий порыв обойдётся театру дороже, чем постановка нового спектакля.

Рисовал я исключительно на школьных уроках ИЗО, причём настолько посредственно, что даже учительница не пыталась разглядеть во мне будущего Репина.
Отец вообще не хотел, чтобы я становился художником. Он видел во мне музыканта.
И, возможно, так бы всё и осталось, если бы не Советская армия.

А теперь, собственно, история.Дело было в начале восьмидесятых.
Кто служил в Советской армии, тот прекрасно знает: особенно в первый год солдат занимался чем угодно, только не тем, чему его, по идее, должны были учить.
Мы строили, копали, красили, таскали, подметали, снова копали и снова красили. Иногда возникало ощущение, что главная задача Вооружённых сил СССР поддерживать в идеальном состоянии всё, что можно покрасить, и перекопать всё, что ещё не перекопано.И вот однажды вызывают меня в штаб полка.
К самому начальнику штаба!
Для молодого солдата это примерно как приглашение на аудиенцию к Господу Богу. Ну или, по крайней мере, к его первому заместителю.
Захожу. Стою по стойке смирно.
Начальник штаба внимательно на меня смотрит и спрашивает:

- У тебя отец художник?

-Так точно!

- А сам рисовать умеешь?

И тут я, сам не знаю почему, уверенно отвечаю:

-Так точно! Умею!
Хотя, как вы уже поняли, мои художественные достижения на тот момент ограничивались школьной тройкой по рисованию.
Но в армии главное  отвечать уверенно. Сомневаться можно потом, желательно про себя.Начальник штаба открывает ящик стола и достаёт маленький кусочек финских обоев, сантиметров двадцать пять.
На обоях осенние листья берёзы с серёжками. Очень красивые, изящные, с тонкими веточками.

-Вот такое нарисовать сможешь?

- Конечно, товарищ подполковник!

Внутри у меня в этот момент всё похолодело. Я ведь в жизни не рисовал ни берёз, ни листьев, ни тем более серёжек. Особенно финских.

- А кухню целиком расписать сможешь?

-Смогу!

Видимо, я уже вошёл в образ великого художника и останавливаться было поздно.
Но тут во мне неожиданно проснулся деловой человек.

-Только мне за красками и кистями домой съездить надо. Специальные материалы нужны.
И произошло чудо.Мне дали пять суток внеочередного отпуска!
Пять суток! В Советской армии! За какие-то берёзовые листья!
Я помчался домой.
Отец выслушал мою историю, посмотрел на образец финских обоев, потом на меня, почесал затылок…Наверное, в тот момент он впервые серьёзно задумался, не ошибся ли с моим музыкальным будущим.
Но делать было нечего. Сын уже пообещал начальнику штаба расписать кухню.
За пару дней отец изготовил мне трафареты, объяснил основы многослойной живописи, показал, как работать с красками, как накладывать цвета, создавать объём, добиваться нужного оттенка.Выдал темперу, грунт, кисти и отправил обратно в часть.Так началась моя профессиональная художественная карьера.
Причём сразу с крупного государственного заказа.
Правда, государство об этом заказе ничего не знало.
Мне выделили помощника, стремянку и кухню в квартире начальника штаба .
Мы подготовили стены, и я приступил.Работа продолжалась целый месяц!
Разумеется, я мог бы закончить всё за несколько дней.Ну,неделю!
Но я решил подойти к делу с той же ответственностью, с какой Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу.Он, правда, работал четыре года. Но у него и потолок был побольше.Я же целый месяц выводил берёзовые листочки, прожилки, веточки и серёжки.И знаете, это был, пожалуй, один из самых счастливых месяцев моей армейской службы!Каждое утро, когда вся рота отправлялась на построение, мы с помощником, с видом людей, выполняющих особо важное задание Генерального штаба, уходили в офицерский городок.Нас кормили в офицерской столовой!
Не в солдатской, где иногда приходилось устанавливать происхождение содержимого тарелки исключительно методом научного исследования, а в настоящей офицерской!
Начальник штаба регулярно приезжал принимать работу.
Стоял, смотрел, давал ценные художественные указания.

- Вот здесь листочек пожелтее.
-А тут веточку потоньше.

Я внимательно слушал, кивал и мысленно благодарил судьбу за то, что командование полка наконец-то занялось вопросами высокого искусства.
Особенно прекрасным было то, что нам под страхом расстрела запретили рассказывать, чем именно мы занимаемся.Поэтому в роте были абсолютно уверены, что нас привлекли к какой-то чрезвычайно важной секретной операции.
Возможно, связанной с государственной безопасностью.Нас уважали.На нас смотрели с интересом.Никто не задавал лишних вопросов.
А мы каждое утро отправлялись на секретный объект и рисовали берёзовые серёжки.
Думаю, если бы противник узнал, чем занимаются два советских солдата в офицерском городке, обороноспособность страны от этого нисколько бы не пострадала. А вот репутация военной разведки могла бы оказаться под угрозой.
Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.Кухня была закончена.Начальник штаба остался доволен.И тут о моих выдающихся художественных способностях узнал командир роты.Он тоже оказался человеком, не чуждым прекрасному.
И немедленно предложил нам с помощником расписать его квартиру.
На этот раз огромными цветами.Так моя творческая карьера получила дальнейшее развитие.Мы рисовали цветы, покрывали нашу настенную живопись матовым лаком, чтобы всё выглядело как настоящие дорогие обои.
В общем, пока остальные солдаты осваивали военную специальность, я осваивал монументально-декоративную живопись.Причём на практике, с проживанием, питанием и под непосредственным руководством командного состава.
Ни одна художественная академия мира не могла предложить мне таких условий.
Именно тогда я впервые почувствовал удовольствие от самого процесса рисования.
От того, как на пустой поверхности постепенно возникает изображение. Как краски начинают жить собственной жизнью. Как из ничего рождается что-то, чего ещё вчера не существовало.И с тех пор я стал рисовать.

Потом были настоящие уроки живописи, курсы японской гравюры и офорта в Берлине, занятия литографией в знаменитой Строгановке.А особой моей любовью стала живопись маслом.Всё это я делал без отрыва от производства, то есть от своей основной профессии, которая к живописи никакого отношения не имела.
Иногда мне до сих пор хочется взять кисти, краски и расписать какую-нибудь стену у себя дома.Но потом я вспоминаю, что начальника штаба рядом больше нет, офицерская столовая не предусмотрена, помощника никто не выделит, а за испорченные стены придётся отвечать самому.И желание немного проходит.Хотя кто знает…А та самая кухня с финскими берёзовыми листьями иногда мне даже снится.
И вот что удивительно.Отец всю жизнь был художником, но не хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Он видел во мне музыканта.А научить меня рисовать его заставила Советская армия.Точнее, один подполковник, которому очень захотелось финские обои, но, видимо,не смог их достать в то время это был дефицит.
Вот так я и стал художником. Не по призванию, не по распределению, а по приказу начальника штаба.И если бы не те берёзовые серёжки, возможно, я до сих пор считал бы, что рисовать совершенно не умею.А ведь иногда для того, чтобы открыть в себе талант, достаточно просто вовремя соврать начальству.Главное чтобы потом было кому сделать трафареты.
Спасибо, папа!