Об очерке Марка Алданова Убийство Урицкого

Часть 1.

Очерк М. Алданова «Убийство Урицкого» интересен прежде всего тем, что автор знал покушавшегося на жизнь председателя Петроградской ЧК лично. С другой стороны, интересно также рассмотреть, как этот незаурядный писатель пытается оправдать мерзкое преступление.

Следует начать со странного эпиграфа к очерку:
«Сократ. Или ничего не стоили, по-твоему, те божественные люди, которые пали под стенами Трои, и первый из них, бесстрашный сын Фетиды. Ему ведь сказала богиня: если ты отомстишь за Патрокла, ждет тебя неминуемая гибель. А он ей ответил: презираю я смерть и презираю опасность. Хуже мне жить, не отомстив за моего друга.» Платон.

Странность эпиграфа заключается в том, что «бесстрашный сын Фетиды», т.е. Ахилл, мстит за Патрокла, вызвав Гектора на честный и открытый поединок. Ахилл не вонзает Гектору нож в спину, не нападает на него из-за угла, не убивает безоружного человека в отличие от Каннегисера… Более того, Ахилл вызывает Гектора на равный бой под стенами Трои, рискуя своей жизнью. Ведь троянцы могли его просто засыпать стрелами… Но есть и другая проблема. Эпиграф предвещает читателю направленность повествования, которая заключается во фразе: «Хуже мне жить, не отомстив за моего друга.» Иными словами, автор с самого начала желает представить читателю политическое убийство Урицкого всего лишь как месть отдельного маленького человека за смерть друга. Но у Ахилла в отличие от Каннегисера политические мотивы отсутствуют напрочь. Да и к тому же Каннегисер – не Ахилл… совсем не Ахилл…

Само повествование Алданова начинается со слов, якобы прочитанных автором в одной из большевистских газет:
«Не подлежит никакому сомнению, что всякое политическое убийство есть гнусное преступление».

Именно с этой газетной фразы, якобы написанной по поводу убийства Воровского 10 мая 1923 г., начинается оправдание Алдановым преступления Каннегисера.
Фраза скорее всего выдумана самим автором в целях разоблачения ее несостоятельности, ибо каждому понятно, особенно большевикам, что не любое политическое убийство является гнусным преступлением. Является ли гнусным преступлением, например, ликвидация П.А. Судоплатовым Коновальца? Да и писать подобное в большевистской прессе вряд ли стали бы. Именно поэтому автор и не называет свой «влиятельный орган печати», которых в СССР 20-х годов было не так уж много… Но сегодня мы можем легко найти, что именно писалось во «влиятельных органах печати» и, разумеется, ничего подобного в них не найдем.(1)

Преступление, конечно же, называется «гнусным», «неслыханным злодеянием», но не более того…

В номере 105 газеты «Правда» мы найдем продолжение реакции прессы на убийство «красного дипломата». Оно тоже интересно, поскольку в нем речь идет о той самой мести, на которую ссылается Алданов.

Автор небольшой статьи В. Дубовской не верит в версию личной мести Конради, называя его всего лишь наемным исполнителем преступления, а в конце статьи взывает к мести тем, кого он считает настоящими убийцами:

«А воля рабочих поставила: возмездие убийцам. Мы вам нашего Воровского не простим!»

Сразу после статьи Дубовского следует стихотворение П. Орешина «Убийцам тов. Воровского», которое перекликается с тем, что было сказано по поводу эпиграфа к статье Алданова, а именно:

«Вы бьете нас из-за угла, как трусы,
Исподтишка, как в ночь кусают псы…»

Далее, чтобы сделать преступление менее мерзким, Алданов превращает его в некий «бессмысленный акт». Вот, как он это делает:
«Выстрел Мориса Конради нельзя назвать иначе, как бессмысленным актом, он особенно бессмыслен потому, что Воровский был, насколько могу о нем судить, честный и убежденный человек, лично неповинный в преступлениях советской власти, - рассуждает автор.»

Преступления согласно этому высказыванию совершает, видимо, только советская власть, а преступник Конради совершает всего лишь «бессмысленный акт», убив честного человека, ничем себя не запятнавшего, да и к тому же дипломата…
Однако кое в чем Алданов все-таки прав. Как мы увидим ниже, политические убийства, а не только «акт» Конради, зачастую являются бессмысленными и приводят к совершенно противоположному результату. И как тут не вспомнить знаменитую фразу В.И. Ленина: «Мы пойдем другим путем», символизирующую отказ от тактики индивидуального террора в пользу политической борьбы… То, что понял Ленин в 1887 г., осталось, видимо, непостижимым для пореволюционных демократов.

Но вернемся к аргументам Алданова.
 
Превратив преступление в «бессмысленный акт», автор желает доказать обыденность и закономерность невинных жертв подобных действий. Согласно Алданову, гибнут вовсе не тираны, а ни в чем не повинные люди. Причем всегда. Вот, что он пишет:
«Так бывает часто. Так бывает даже всегда. Иоанн Грозный доживает до старости, а от рук убийц гибнет его малолетний сын. Николай I умирает в своей постели, а бомба разрывает на части Александра II. Пятнадцать Людовиков, в большинстве очень скверных, проводят безмятежный век на престоле, а шестнадцатый, самый добрый и лучший, всходит на эшафот. Немезида слепа, глуха и глупа.»

При этом, разумеется, никакой связи между жизнью «до старости» Ивана Грозного и убийством его малолетнего сына, т.е. царевича Дмитрия, нет. И причем тут Немезида? Видеть в данном гнусном преступлении чью-то месть не представляется возможным… Да и вообще до сих пор не известно, был ли царевич убит. Как известно, царевич Дмитрий страдал эпилепсией… С другой стороны, старость Ивана Грозного довольно относительна. Он умер в возрасте 54 лет… Устранение же родственников ради захвата власти было делом обыденным. Например, король франков Хлодвиг уничтожил всех своих родственников без исключения, а в эпоху Ивана Грозного английская королева Мария Кровавая казнила свою двоюродную сестру и ее мужа ради короны, а не из мести… Да и если Иван Грозный умер своей смертью, то его любимый опричник Малюта Скуратов погиб на Ливонской войне в 40-летнем возрасте, т.е. не дожив до седин…

Второй пример не менее сомнителен. Согласно логике Алданова, Николай I больше заслуживал смерти, чем Александр II. Почему? Потому что один «Николай Палкин», который «много начудесил», а другой «царь-Освободитель»? Но царь-Освободитель, отменив в 1861 г. крепостное право, подготовил почву для будущей революции. Да и крови на нем не меньше, чем на Николае. Реформа Александра II привела к многочисленным крестьянским бунтам. Более 1100 крестьянских выступлений произошло за период с 1861 по 1863 гг. Разумеется, крестьянские волнения подавлялись войсками самым жестоким образом и топились в крови.

Следует заметить, что и в этом случае Немезида ни при делах. Алданов явно путает политическое преступление с преступлением из мести. Разумеется, в некоторых случаях и политическое преступление может совершаться из мести, но не в приведенных выше примерах. Если только речь не идет о возмездии свыше: вот Николай I натворил дел, а слепая Немезида взяла и наказала Александра… Однако глупость подобного умозаключения очевидна. Поэтому остается полагать, что либо Алданов сам путает оба понятия, либо пытается запутать в них читателя.

Не следует также полагать, что Николай I был неким абсолютным злом и не стремился, например, облегчить положение крестьянства. Вот, что писал об этом историк В.О. Ключевский:
 
«Чтобы приготовить развязку крепостного вопроса правительство Николая задумало облегчить его косвенным средством, дать казенным крестьянам такое устройство, которое, подняв их благосостояние, вместе с тем служило бы и образцом для будущего устройства крепостных крестьян. Казенных крестьян /…/ считалось тогда миллионов 17 - 16, если исключить из них дворцовых.»
(В.О. Ключевский «Русская история», ЭКСМО, МОСКВА, 2012, глава «Устройство государственных крестьян», стр. 886)

С пятнадцатью Людовиками проблем еще больше. Например, второй из них по прозвищу Заика Людовик II скончался на 33-м году жизни, пробыв королем менее двух лет… Людовик III погиб в результате несчастного случая. Ему не было и 20 лет… Людовик IV Заморский также погиб в результате несчастного случая в возрасте 33-34 лет… Людовик V, незаслуженно прозванный Ленивым, опять-таки погиб, то ли в результате падения с лошади, то ли в результате отравления в 20-летнем возрасте. Он «безмятежно» пробыл на троне чуть больше года…

Да и пребывание этих Людовиков на престоле безмятежным назвать никак нельзя, уже хотя бы потому что речь идет об эпохе, когда короли лично участвовали в битвах и сражениях… Так Людовик VI Толстый скончался в военном походе против занимавшегося разбоем феодала. Людовик IX Святой попал в плен к сарацинам во время своего первого крестового похода и скончался во время второго в результате постигшей его армию эпидемии…

Следовательно, Алданов, говоря о безмятежной жизни пятнадцати Людовиков на престоле, попросту искажает факты. Строить же какие-то логические заключения на ложных постулатах – дело совершенно пустое…

Что же касается «самого доброго и лучшего» Людовика, то он успел спровоцировать хлебные бунты, обанкротить страну и довести ее до революции. Но мы еще о нем вспомним...

Не следует также полагать, что политических преступников никогда расплата не ждет, как утверждает Алданов. Например, безрассудный тиран Калигула, задушивший кровожадного Тиберия, сам был убит. Нерону, поджегшему Рим, пришлось перерезать себе горло… На гильотине закончили свою жизнь организаторы «большого террора» Дантон, Робеспьер и другие… От пули погибли одни из самых одиозных личностей украинской «революции гидности» Фарион и Парубий… Список политических и военных преступников, поплатившихся жизнью за свои действия можно продолжить… Но никакой связи между долголетием и политическими взглядами, моральными качествами тех или иных людей, разумеется, нет и быть не может…

Более того, при оценке исторических личностей следует задавать себе знаменитый вопрос В. Маяковского: «Кто более матери-истории ценен?»

Алданов же задается другим вопросом, а именно: всякое ли политическое убийство является «гнусным преступлением»? Чтобы ответь на вопрос отрицательно, он взывает к Платону, Шекспиру Вольтеру, Мирабо, Шенье, Гюго, Пушкину, Герцену, заявляя, что они были совершенно не согласны с вышеприведенной цитатой из большевистской газеты. В качестве доказательства автор использует пьесу Шекспира «Юлий Цезарь» и пишет следующее:

«Шекспир изобразил убийцу Цезаря несравненным образцом добродетели. Ни единого пятнышка не наложил он на облик Юния Брута. Дело не в том, верно ли это исторически. Дело даже не в том, сочувствовал ли великий драматург убийству римского диктатора. Важно, что он допускал возможность самых чистых и благородных побуждений у окровавленного политического террориста.»

Тот факт, что политический террорист может действовать из самых благородных побуждений, думается, ни у кого сомнений не вызывает. Только не следует забывать, что «благими намерениями вымощена дорога в ад» и что преступление, совершенное даже из «самых чистых и благородных побуждений», может оставаться мерзким и гнусным, каковым, в частности, является преступление Брута. Кстати, в пьесе Шекспира именно об этом говорит Антоний:

«Ведь Брут всегда был Цезарев любимец,
О боги, Цезарь так любил его!
То был удар из всех ударов злейший:
Когда увидел он, что Брут разит,
Неблагодарность больше, чем оружье,
Его сразила; мощный дух смутился…»

Последнее двустишье перекликается с известной Толстовской крылатой фразой: «Из всех пороков самый ужасный – неблагодарность.» Как мы видим, Шекспир наложил на Брута не пятнышко, а несмываемое пятнище черной неблагодарности…

Можно заметить также, что Брут совершает чисто политическое убийство. Никакой мести в его поступке нет. Однако Немезида не дремлет и ни глухотой, ни глупостью в данном случае не страдает, поскольку речь Антония вызывает у народа желание отмстить Бруту за злодеяние:

«Месть! Восстанем! Найти их! Сжечь! Убить!
Пусть ни один предатель не спасется.»

Глупым оказалось только лишь преступление Брута. Он желал убийством освободить Рим от того, кто захотел стать императором, но в итоге к власти пришел еще более жесткий император - Октавиан Август, который отомстил заговорщикам. А Немезида уж позаботилась о том, чтобы обеспечить Августу удачу… (2)

Но Марк Алданов почему-то ничего подобного в пьесе не заметил… или не захотел заметить…

Виктор Гюго, выступающий против смертной казни, тоже вряд ли оправдал бы политическое убийство… Да и в его творчестве оправдания или призывы к совершению политического убийства мы не найдем… Равно как и у Вольтера…

Алданов опять сочиняет небылицы…

Неоднозначно дело обстоит и с Герценом.  Вот, например, что пишет А.А. Ильин в своей статье «А.И. Герцен о проблеме политического насилия»:

«В литературе существуют различные точки зрения на А.И. Герцена как общественного деятеля. Некоторые авторы склонны считать его умеренным либералом, ставившим реалистичные цели и предпочитавшим мирные средства их достижения. В их представлениях Герцен был противником террора и других видов политического насилия. Подобных взглядов придерживаются И. Берлин [3], В. Страда [56], Е.Н. Дрыжакова [37, с. 137–139], Л.П. Громова [36, с. 89].»

То есть, целый ряд исследователей творчества А.И. Герцена считает, что он был противником политического насилия. Следовательно, и этого писателя мы можем смело вычеркнуть из списка Алданова…   

Заканчивает же Алданов свое оправдательное вступление небольшим портретом Шарлотты Кордэ, заколовшей в ванной «Друга народа» Марата:

«Историки, политики, поэты вот почти полтора столетия совершенно по-разному расценивают поступок Шарлотты Кордэ. Но разногласия больше не касаются ее личности. Только еще несколько изуверов отрицают высокую красоту морального облика женщины, убившей Марата.»

Как и в случае с Брутом, Алданов снова оправдывает гнусное преступление «высокой красотой морального облика» преступницы… Несостоятельность подобного оправдания мы уже видели выше.

Вот и настал момент вернуться к «самому доброму и лучшему» Людовику, любопытный штрих к портрету которого дает любимица Алданова Шарлота Корде:

«По словам мадам Маромм, на одном из званых обедов в доме тётки Шарлотта демонстративно отказалась выпить за короля, заявив, что не сомневается в его добродетели, но «он слаб, а слабый король не может быть добрым, ибо у него не хватит сил предотвратить несчастья своего народа.» (3)

«Он слаб, а слабый король не может быть добрым», - опровергает Ш. Корде лестные слова Алданова о Людовике XVI. И с ней нельзя не согласиться…

Интересно также, что свое политическое преступление Ш. Корде пытается оправдать в своем письме-обращении к народу Франции некоей местью свыше, которая должна испугать монтаньяров (т.е. Гору):

«/…/Возмущенные департаменты движутся на Париж, огонь раздора и гражданской войны уже охватил половину этого огромного государства; однако есть еще средство потушить сей огонь, но применять его надо немедленно. И вот Марат, самый гнусный из всех злодеев, одно только имя которого вызывает перед глазами картину всяческих преступлений, пал от удара мстительного кинжала, сотрясая Гору и заставляя бледнеть Дантона, Робеспьера и их приспешников, восседающих на сем кровавом троне в окружении молний, удар которых боги, мстящие за человечество, отсрочили только для того, чтобы падение их стало еще более громогласным и устрашило всех, кто попытался бы, следуя их примеру, построить свое счастье на руинах обманутых народов!/…/(4)

Как мы видим Ш. Корде употребляет словосочетание «мстительный кинжал» и ссылается на каких-то «богов, мстящих за человечество»… Упоминание о мести мы найдем и в продолжении:

«Французы! Вы знаете своих врагов, вставайте! Вперед! И пусть на руинах Горы останутся только братья и друзья! Не знаю, сулит ли небо нам республиканское правление, но дать нам в повелители монтаньяра оно может только в порыве страшной мести…»

В данном случае речь идет о некоей небесной страшной мести, которая дала Франции в повелители монтаньяров… Так кому же мстят боги и небо? Марату и монтаньярам,  самой Шарлотте Корде или всему французскому народу?

Интересно и следующее суждение из этого же письма: «/…/ убивая Марата, я не нарушаю законов; осужденный вселенной, он стоит вне закона.»…

И вот уже Марат оказывается осужденным вселенной… В голове у Шарлотты явный бардак… Не такой ли же бардак царит в голове у Алданова? Не этим ли объясняются его бессвязные размышления о слепой Немезиде, доходящие до абсурда? В такой голове вполне возможно связать совсем несвязанные между собой события: «Иоанн Грозный доживает до старости, а от рук убийц гибнет его малолетний сын.» В такой голове может родиться и подобное суждение: «Только еще несколько изуверов отрицают высокую красоту морального облика женщины, убившей Марата.»

Объяснение подобному явлению дает сам Алданов во второй части своей трилогии под названием «Бегство». Один из персонажей романа, рассуждая об ученых, говорит следующее:

«Немного разочаровали ученые. /…/ Бывает, в своей области вправду замечательный человек, а заговоришь с ним о чем-либо другом, - Господи, какой обывательский вздор!..» (5)

Как известно, Алданов и сам был ученым. Химиком. Следовательно, слова эти можно вполне отнести на его счет в качестве самокритики.

Интересно и то, что в своем письме Шарлотта Корде приводит слова Брута из пьесы Вольтера «Смерть цезаря»:
 
«/…/Ничто мне не указ, велит лишь долг один.
Итак, вперед, друзья: свобода или смерть!»

Следовательно, нужно полагать, что Шарлотту на «подвиг» вдохновило гнусное преступление Брута в интерпретации Вольтера. Но она совсем не подумала о бессмысленности и пагубности подобного злодеяния. Причем злодеяние Ш. Корде стало еще более бессмысленным и глупым, поскольку привело к усилению террора, превратило убиенного Марата в мученика и позволила монтаньярам расправиться с жирондистами… Таким же нелепым и оторванным от реальности выглядит заявление Ш. Корде на суде: «Я убила одного, чтобы спасти сто тысяч»…(6)

В итоге она убила одного и вместе с ним погубила тех, кого намеревалась спасти…

Заметим также, что Алданову в качестве оправдания убийства Урицкого удалось перечислить только гнусные преступления…

Часть 2

Для полноты картины добавим к политическим убийствам того времени еще одно, вписывающееся в рамки преступлений, направленных против большевиков. Речь идет об убийстве во Франции президента Республики Поля Думера 6 мая 1932 г. русским фашиствующим эмигрантом П. Горгуловым. (7)

Согласно признанию преступника, он мстил президенту Франции за его отказ от идеи вторжения в большевистскую Россию… Какое высокое моральное побуждение, не правда ли?!

Однако не следует полагать, что во Франции это преступление квалифицируется словами Алданова, т.е. называется всего лишь «бессмысленным актом» или как-то еще. Отнюдь. Например, «Ле Пети Журналь» от 16/05/1932 г.  покушение на Поля Думера характеризует уже знакомым нам словом, т.е. гнусным…

Под иллюстрацией написано следующее:

«Воспроизведение картины гнусного покушения на господина Президента Поля Думера, совершенного 6 мая 1932 г.»

Нельзя обойти молчанием и такое же гнусное убийство комиссара печати, пропаганды и агитации  В. Володарского (М.М. Голдштейна), совершенное в Петрограде эсером-боевиком Н. Сергеевым 20 июня 1918 г. , т.е практически за месяц до убийства Урицкого Каннегисером.

Забавно и то, что в своей попытке оправдать приведенные им бессмысленные гнусные преступления, Алданов вообще доходит до полного абсурда. Вот, что он пишет в заключение своей оправдательной тирады:

«Но людей в политике судят не только по делам, - их судят в особенности по словам. Не мешало бы судить и по побуждениям дел.»

Я уже не говорю, что людей в политике (и не только в политике) всегда судили и судят в том числе и по «побуждениям дел», и что Алданов в данном случае ничего нового не предлагает… Дело не в этом, а в том, что, судя именно по «побуждениям дел», мы должны Марата безусловно возвысить над Ш. Корде. Да, безусловно. Ибо «побуждение дел» Марата, направленное на защиту интересов бедноты, низших и бесправных слоев населения, а также на борьбу с социальным неравенством и деспотизмом, является более достойным уважения, чем несуразные побуждения Ш. Корде…

Да и все «преступления советской власти», на которые сетует Алданов, следует также безоговорочно оправдать согласно тому же принципу. Похоже на то, что Алданов в порыве оправдания гнусных преступлений сам не понял, что именно он написал… И именно сравнивая «побуждения дел», мы непременно придем к выводу о гнусности оправдываемых Алдановым преступлений.

Не поэтому ли до сих пор не нашлось Достоевского, которого бы вдохновило мерзкое, отвратительное и бессмысленное преступление Каннегисера?(8)

Далее Марк Алданов использует обычный прием оправдания преступника, т.е. он представляет его в наилучшем свете, а жертву – в худшем.  А для этого все средства хороши. Прежде всего Алданов изображает Каннегисера как исключительно талантливого и одаренного человека:

«Скажу лишь, что молодой человек, убивший Урицкого, был совершенно исключительно одарен от природы, - пишет Алданов. - Талантливый поэт, он оставил после себя несколько десятков стихотворений. Из них были напечатаны, в «Северных записках» и в «Русской мысли», шесть или семь отнюдь не лучшие… /…/ Но, говоря об исключительных дарованиях убийцы Урицкого, я имею в виду не только его поэтические произведения. Он всей природой своей был на редкость талантлив. /…/ Судьба поставила его в очень благоприятные условия. Сын знаменитого инженера, имеющего европейское имя, он родился в богатстве, вырос в культурнейшей обстановке; в доме, в котором бывал весь Петербург. В гостиной его родителей царские министры встречались с Германом Лопатиным, изломанные молодые поэты — со старыми заслуженными генералами. Этот баловень судьбы, получивший от нее блестящие дарования, красивую наружность, благородный характер, был несчастнейший из людей. »

Однако этот «исключительно одаренный от природы» человек кроме стихосложения ничем не отличился, да и то – на любителя… (9)  Сам же Л. Каннегисер между поэзией и злодейством сделал совершенно однозначный выбор. Ведь, как писал А.С. Пушкин, гений и злодейство – две вещи несовместные.

Добавим, что Алданов почему-то обошел стороной нетрадиционную ориентацию своего героя, о которой говорит Н. Блюменфельд.(10)   

«Одесская знакомая семьи Каннегисер Н. Блюменфельд вспоминала о братьях: Эстеты, изломанные, с кривляниями и вывертами, с какой-то червоточинкой, Лёва любил эпатировать добропорядочных буржуа, ошарашивать их презрением к морали, не скрывал, например, что он гомосексуалист.»

Об этом же свидетельствует одно из стихотворений «несчастнейшего из людей» «Для Вас в последний раз, быть может…», адресованное по всей видимости Владимиру Чернявскому, молодому актеру, исполнявшему роль Пьеро в «Балаганчике» А. Блока.(11)

О женственности манер Л. Каннегисера упоминает и Марина Цветаева:

«Леня для меня слишком хрупок, нежен… Старинный томик „Медного Всадника“ держит в руке - как цветок, слегка отстранив руку - саму, как цветок. Что можно сделать такими руками?» (12)

Именно нетрадиционной ориентацией следует объяснить данную Алдановым характеристику Каннегисера как  «несчастнейшего из людей». Разумеется, Каннегисер таковым не был. Чем он несчастнее, например, М.Ю. Лермонтова, который, несмотря на свою традиционную ориентацию, испытал столько любовных потрясений и разочарований? Не говоря уже о том, что Лермонтов в отличие от «баловня судьбы» воспитывался без отца и матери, имел хроническое заболевание, подвергался неоднократно опале…

Можно предположить, что именно из-за нетрадиционной ориентации поэта-убийцы  до нас, равно как и до Алданова, дошли лишь выдержки из его дневника…

Замечание же Алданова о том, что дневники ведут только очень одинокие или очень несчастные люди, не выдерживает вообще никакой критики. Опять приходится удивляться тому, что вроде бы высоко образованный человек с научным складом ума может писать подобную чушь и преподносить ее как аксиому.

Увы, дневники люди вели и ведут по очень разным причинам, и зачастую никак не связанным ни с одиночеством, ни с их несчастной жизнью. Дневники ведут в том числе и потому, что это модно и даже в качестве подражания… (13)

Но Алданов умолчал не только о нетрадиционной ориентации Каннегисера, но и о его дружбе с С. Есениным. Объясняется умолчание очень просто. Алданову нужно показать, что поэтов русская революция не породила. Вот, что он пишет уже на второй странице своей статьи:

«Не знаю, сколько именно «пролетарских поэтов» породила большевистская революция, — об их шедеврах что-то не слышно. Вот зато другой, очень неполный список: казнен Гумилев, один из самых крупных талантов последнего десятилетия; казнен девятнадцатилетний князь Палей, в котором компетентный человек, А, Ф. Кони, видел надежду русской литературы; казнен Леонид Каннегисер...»

Если Есенина и нельзя назвать «пролетарским поэтом», то крестьянским – вполне.

Из пролетарских же поэтов имя Демьяна Бедного (Е.А. Придворова) было и остается довольно известным. Да и революция дала импульс целому ряду поэтов, о которых Алданов решил умолчать. Это и А. Блок, и В. Маяковский, и В. Брюсов, и В. Хлебников…

К «пролетарским поэтам» можно добавить, например, и уже забытого Ф. Шкулева, одно из стихотворений которого, мы помним до сих пор: "Мы кузнецы".

Но вернемся к благородному характеру «баловня судьбы», о котором нам говорит Алданов. О благородстве Каннегисера мы можем судить по первой же записи из дневника, предлагаемой нам Алдановым в этой же статье:

«У меня есть комната, кровать, обед, деньги, кофе, и никакой жалости к тем, у которых их нет.»

Не в этой ли записи Алданов видит благородство молодого Каннегисера? Мы же сделаем совершенно противоположный вывод. Следует также заметить, что у Томаса Мора (1478-1535), занимавшего гораздо более высокое положение в обществе, сострадания и жалости к неимущим, да и благородства оказалось куда больше… (14)

Алданов желает также представить нам Каннегисера патриотом, которого на фронт не пустили родители:

«Ему страстно захотелось пойти на фронт добровольцем. Родители его не пустили.»

Однако дневник говорит о другом. Утром он идет на фронт, а вечером уже никуда не идет. На словах. На деле же он просто никуда не идет. Затем ему приходит мысль, что на фронт идти не обязательно. Можно просто помогать раненным. Но и на это герой Алданова не способен, что опять-таки вполне вписывается в его нетрадиционную ориентацию…

Остается также непонятным и следующее высказывание Алданова о своем герое:

«Как всех мальчиков, его тянуло на войну именно то, чего на войне нет.»

О чем в данном случает говорит Алданов? Всех мальчиков тянет на войну то, чего в ней нет? Что же это именно такое? Алданов оставит эту свою новую бессмысленную аксиому без объяснений… А ведь тяга к войне знакома всему нашему послевоенному поколению. Перефразируя В. Высоцкого, эту тягу можно выразить словами: «не досталось нам даже по пуле»… Думается, что Высоцкий выразил ощущение очень многих мальчишек послевоенного поколения. Но всех ли? Наверное, нет… (У многих из нас наверняка есть знакомые, которые пытались избежать службы в армии…)  Поколением Каннегисера должно было бы владеть похожее чувство, выраженное в стихотворении Лермонтова «Бородино»:

«Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри - не вы!» 

Этот упрек, адресованный послевоенному поколению 1812 г., должен был точно так же отзываться в мальчишеских сердцах, как и слова Высоцкого в наших…

Приведенные Алдановым выдержки из дневника Каннегисера свидетельствуют скорее не об обнаженных нервах его автора, а о его метаниях из стороны в сторону, о еще не сложившимся мировоззрении и характере.

Да и сам Алданов это полностью подтверждает:

«Решение уйти на войну сменяется с решением уйти в монастырь; за страницами чистой метафизики приходят такие страницы, которые жутко читать; восторг перед памятниками Феррары, перед картинами Веронезе сменяется восторгом перед Советом рабочих и солдатских депутатов...»

«Леонид Каннегисер не принимал никакого участия в политике до весны 1918 года. Февральская революция его захватила /…/ Он был председателем «союза юнкеров-социалистов». Не поручусь, — как это ни странно, — что он не увлекался и идеями революции октябрьской. Ленин произвел на него, 25 октября, потрясающее впечатление /…/. События 1918 года, Брест-Литовский мир, скоро переменили мысли Каннегисера. Изложение его политической эволюции не входит в мою задачу (да я этой эволюции и не знаю). Но в апреле (или в мае) 1918 года он уже ненавидел жгучей ненавистью большевиков и принимал какое-то участие в конспиративной работе по их свержению. Гибель друга сделала его террористом.»

Мы понимаем, что Алданову особенно жутко читать восторженные строчки Каннегисера, посвященные Совету рабочих и крестьянских депутатов, и о его увлечении идеями Октябрьской революции.

Однако совсем не гибель друга сделала Каннегисера террористом. Сам Алданов опровергает cвое собственное утверждение в начале второй части повествования, говоря о том, что Каннегисер собирался взорвать Смольный институт. То есть, он уже тогда встал на стезю терроризма.  Да и портрет, данный Алдановым на этот момент, также подтверждает факт выбора Каннегисером пути террориста еще до убийства Урицкого:

«Леонид Каннегисер ходил, летом 1918 года, вооруженный с головы до ног. Помню, раз он пришел ко мне ужинать; он имел при себе два револьвера и еще какой-то ящик, с которым обращался чрезвычайно бережно и подчеркнуто таинственно. Ящик этот он оставил у меня на ночь; на следующее утро зашел за ним и столь же таинственно его унес. Так и не знаю до сих пор, что было в ящике.»

Несложно догадаться, что именно было в ящике, с которым следовало обращаться бережно. Разумеется, речь идет о взрывчатке…

Следует все же добавить, что тот исторический период никак не способствовал формированию устойчивых взглядов у еще совсем молодого человека. Более того, метаниями страдали в это время очень многие. Даже отношение к войне с Германией в России было совсем неоднозначным. Достаточно вспомнить, что сам С.Ю. Витте был против вступления России в войну…

Ну и как же обойтись без упоминания стихотворения А.С. Пушкина «Кинжал». Текст произведения, написанного в 1820-21 гг.? Собственно именно на его содержании и основывается вступительная часть статьи Алданова. Не хватает только ссылки на Занда по понятным причинам. Однако, если ссылки на Занда нет во вступлении, она все же появляется в цитате стихотворения Пушкина, прочитанной Каннегисером наизусть.

Причем, по всей видимости, сам Каннегисер о Занде ничего не знал, поскольку расспрашивал о нем Алданова… Как именно преподнес Алданов дело Занда Каннегисеру, остается загадкой, но можно предположить, что автор статьи наделил Занда теми же качествами, что и молодой Пушкин, т.е. назвав его «юным праведником», грозящим «бедой преступной силе». Только вот назвать Августа фон Коцебу преступной силой не представляется возможным… Он не был ни силой, ни, тем более, преступной. Само же убийство Коцебу остается таким же глупым и бессмысленным, как и предыдущие, поскольку послужило предлогом для запрета организации студенчества Буршеншафт, в котором состоял Занд, и отказа от введения конституции в Пруссии и других германских государствах…

С другой стороны, следует заметить, что рассматривать стихотворение «Кинжал» в качестве оправдания А.С. Пушкиным политического убийства, как это делает Алданов, тоже не представляется возможным. Смысл этого стихотворения, равно как и смысл стихотворения «Вольность», в котором политическое убийство вообще осуждается, совсем в другом. А.С. Пушкин наивно полагает, что соблюдение правителями Закона, защитит их от мстительного кинжала… Это совершенно однозначно звучит в стихотворении «Вольность»:

«Склонитесь первые главой
Под сень надежную Закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.»

Нельзя не согласиться с И.С. Чистовой, которая пишет следующее:
«Пушкин прославляет законность, утверждает ее всеобщую власть; невыполнение законов, по мысли Пушкина, общественное бедствие, ибо именно беззаконие ведет к тирании и преступлению.» (И.С. Чистова «Ода «Вольность», Пушкинская энциклопедия Ода «Вольность» — Журнальный зал)

Именно с этой целью поэт искажает и поступок Брута. Свою позицию А.С. Пушкин подтверждает и в своей «Записке о народном воспитании» (1826 г.):

 «/…/ не хитрить, не искажать республиканских рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет, но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем.»

Разумеется, Брут исторический далек от Брута романтического, созданного Пушкиным… (16)

Более того, А.С. Пушкин не запятнал себя никакими политическими преступлениями, поскольку боролся за свои идеи только пером, осудив при этом политическое убийство и в оде «Вольность», и в поэме «Борис Годунов». В тех же случаях, когда была затронута честь поэта, Пушкин вызывал обидчиков на дуэль.

Следовательно, и А.С. Пушкина следует исключить из составленного Алдановым списка писателей и поэтов, оправдывающих политическое убийство.

Но вернемся к претензии Алданова на свою беспристрастность в оценке действий Каннегисера и других заговорщиков. Свою беспристрастность он основывает на том, что сам он был настолько далек от заговорщиков, что «психологически никто не мог быть ему более чужд», чем эти люди. (17)  Разумеется, Алданов опять передергивает. Мы прекрасно знаем, кто именно был ему психологически (и не только психологически) еще более чужд. Это, конечно же, большевики. Поэтому ни на какую беспристрастность с его стороны рассчитывать не приходится.

Тем не менее, в статье Алданова приведены и интересные исторические факты, которые сегодня либо пытаются игнорировать, либо называются ложными. Таким фактом, например,  является описание ситуации в Петрограде 1918 г., с чего начинается вторая часть статьи:

«Петербург в ту пору кишел заговорщиками. Заговоры, говорят, были всякие: монархические и республиканские, с немецкой ориентацией и с союзной ориентацией.»

Об этом же автор говорит в первой части своей трилогии под названием «Бегство», где конспиратор Федосьев беседует с Брауном, производящим нитроглицерин для «организации»:

«Начать с того, что расплодилось слишком много заговоров, и все они детские. Сами не работают, а другим только мешают. Проклятая романтика черных плащей!..—зевнув, сказал он. — А между тем большевистская полиция делает сказочные успехи. Меня просто профессиональная зависть мучит, la jalouse de m;tier. Еще месяца три тому назад у них не было ровно ничего: прямо под носом можно было конспирировать. Теперь дело изменилось. Они совершенно правильно все поставили на внутреннем освещении, на провокаторах и на предателях.»

Иными словами, Алданов подтверждает, что случайных арестов в это время в Петрограде нет, и что большевики сумели найти противодействие заговорщикам и контрреволюционным элементами всех мастей... Близкий друг Каннегисера по фамилии Перельцвейг, по словам самого Алданова, принадлежал к кругу конспираторов и, следовательно, был арестован не зря.

«Я знал и Перельцвейга, - пишет Алданов в статье, - и еще несколько молодых людей, юнкеров и офицеров, принадлежавших к тому же кружку. Они были казнены еще до убийства Урицкого, недели за две или за три.»

Далее опять автор вновь впадает в апологетику преступников, оправдывая их действия самыми чистыми помыслами, поскольку сами они «ничего не желали для себя, да и не могли желать.» Заметим, что преступление Каннегисера он оправдывает выше местью за друга… Какое уж тут не для себя? Получается как раз, что только для себя. Только для удовлетворения своей мстительности. Но мы уже выяснили, что Каннегисер стал на стезю террора задолго до смерти Перельцвейга. Следует также добавить, что приказ о ликвидации М.С. Урицкого отдал Б.В. Савинков.(18)  Более того, в день убийства Урицкого было совершено покушение на В.И. Ленина в Москве, о чем Алданов решил почему-то умолчать…

Мы можем заметить также, что после убийства Урицкого Каннегисер пытается скрыться на велосипеде, что довольно резко отличает его поступок от действий Ш. Корде, которая добровольно сдалась полицейскому комиссару. Таким образом, в случае Каннегисера ни о каком самопожертвовании не может быть и речи…

Алданов, разумеется, пытается представить читателю поступок своего подопечного и ему подобных именно как самопожертвование.

«У них, у этих заговорщиков, в сущности не было другой перспективы,— кроме палача, - утверждает автор в конце второй части своего рассказа. »

Однако у Каннегисера альтернатива была. Из описания событий 30 августа 1918 г. все тем же Алдановым в пятой главе своего повествования мы легко заметим, что убийца вполне мог скрыться и остаться непойманным. Просто-напросто Каннегисер не продумал или плохо продумал пути бегства с места преступления, и даже не избавился от револьвера, что нужно было сделать в первую очередь.

Достаточно вспомнить, как Вито Карлеоне (Р. Де Ниро) избавляется от орудия преступления в фильме «Крестный отец» 2».

Вполне возможно, что Каннегисер действительно ошалел от совершенного преступления, как полагает Алданов, и поэтому допустил целый ряд ошибок, ставшими для него роковыми.

Часть 3

После дифирамбов, спетых Алдановым в адрес Каннегисера в первых двух частях своего повествования, он переходит к уничижению и дискредитации М.С. Урицкого. Начинает он опять с эпиграфа:

«Урицкий, Моисей Соломонов, мещанин гор. Черкасс, комиссионер по продаже леса... Не производит впечатления серьезного человека.» Документы б. Московского Охранного отделения. Большевики, Москва, 1918, с. 238»

Нам, конечно, неизвестно, кто и когда именно сделал эту запись. Однако можно с полной уверенностью сказать, что, если Урицкий и не производил впечатление серьезного человека, то он несомненно им был. Неизвестно также, к какому периоду относится его деятельность в качестве комиссионера. Да и революционную деятельность Урицкий начал довольно рано, - с начала 1890-х годов. Впервые арестован в 1897 г. за агитацию в армии сразу же после окончания юридического факультета Киевского университета. Т.е., этот «несерьезный человек» получил полное высшее юридическое образование.

Далее Алданов строит дискредитацию Урицкого на критике некролога, опубликованного на страницах иллюстрированного приложения к «Петроградской правде» от 31 августа 1919 г. Мы же прекрасно понимаем, что некролог, посвященный годовщине гибели Урицкого, не мог содержать какие-либо критические замечания и не мог не иметь эмоциональной окраски. И именно за эмоциональную окраску текста уцепился Алданов. Посмотрим же, насколько успешно он это сделал.

Прежде всего он цепляется к словосочетанию «предательское убийство», которым автор некролога характеризует преступление Каннегисера. Алданов совершенно безапелляционно в сноске заявляет следующее: «Глупость этого эпитета в применении к поступку Леонида Каннегисера достаточно очевидна.»

Увы, очевидна только глупость или нечистоплотность самого Алданова, поскольку данное убийство действительно можно и нужно назвать «предательским» согласно следующему определению:

«Чаще всего под предательским убийством имеют в виду ситуацию, когда преступник сознательно пользуется доверием, беззащитностью жертвы или внезапностью, чтобы нанести удар. То есть он действует во враждебной манере, опираясь на то, что человек ничего не подозревает и не может дать отпор. Типичные примеры: нападение со спины, из укрытия, убийство спящего.»

Преступление Каннегисера полностью вписывается в определение и в типичные примеры предательского убийства, что лишний раз подтверждает нелепость сравнения Каннегисера с Ахиллесом, о чем уже было сказано выше.

С другой стороны, нельзя не понимать, что в некрологе обычно создается идеализированный образ погибшего. И придираться к этому вряд ли стоит. Но для Алданова все средства хороши, чтобы опошлить все сказанное об убитом. Даже тот факт, что в трехлетнем возрасте он остался без отца, оставляет Алданова совершенно равнодушным. Напротив, его возмущает упоминание о влиянии природы на мягкость характера и на добродушие Урицкого: разве может быть добродушным и мягким председатель ЧК? Согласно тому, что пишет Википедия, - может:

«В ряде современных исследований показывается, что он /Урицкий/, будучи противником проводимых властями карательных мер, активно и небезуспешно противодействовал внедрению практики взятия заложников и внесудебным расстрелам, решительно возражал против крайних форм репрессий и насилия по отношению к политическим противникам.»

Ссылка, в частности, дается на работу американского исследователя А. Рабиновича  под названием «Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде.» (1989 г.), в которой говорится также о еще одном теракте, совершенном левыми эсерами 6 июля 1918 г. в Москве. Речь идет об убийстве германского посла в Советской России Вильгельма фон Мирбаха противниками Брест-Литовского мира по приказу М.А. Спиридоновой. Это преступление послужило сигналом к восстанию левых эсеров против большевиков.

А. Рабинович объясняет этот теракт следующим образом:

«/…/они ощутили необходимость прибегнуть к традиционному оружию эсеров — индивидуальному террору, а именно, к убийству германского посла в Москве графа Вильгельма Мирбаха. Это решение было принято поспешно, из страха, что их лидерам грозит физическая расправа, и в надежде, что убийство Мирбаха, развязав войну с Германией, может спасти им жизнь.» (19)

Отметим замечание о традиционном оружии эсеров, и вспомним, что 20 июня 1918 г. левыми эсерами в Петрограде был так же предательски убит В. Володарский. Неужели тоже из страха физической расправы? Вряд ли…

Интересно, что после убийства Мирбаха Ф.Э. Дзержинский попытался арестовать виновных, но был сам арестован левыми эсерами. При этом один из них по фамилии Черепанов заявил буквально следующее:

«Мир сорван, и с этим фактом вам придется считаться. Мы власти не хотим, пусть будет так, как на Украине [т. е., партизанская война против немецкой оккупации]… пусть займут немцы Москву» (20)

Да-да, «пусть немцы займут Москву»…

Каннегисером, как нам говорит Алданов в конце первой части своей статьи, владеют такие же чувства и такие же намерения:

«События 1918 года, Брест-Литовский мир, скоро переменили мысли Каннегисера. /…/Но в апреле (или в мае) 1918 года он уже ненавидел жгучей ненавистью большевиков и принимал какое-то участие в конспиративной работе по их свержению.»

Что кроется под словами «какое-то участие» мы уже видели. Речь идет в том числе и о намерении Каннегисера взорвать Смольный, о чем нам рассказал сам Алданов.

Следует заметить, что Урицкий был тоже против Брест-Литовска, о чем пишет А.В. Луначарский в статье «Моисей Соломонович Урицкий» (1918 г.)Тем не менее, с катушек он слетел, не вступил ни в какую террористическую организацию, жгучей ненавистью к большевикам не проникся, а решил соблюдать партийную дисциплину, т.е. повел себя как вполне уравновешенный человек.

К терактам, совершенным в 1918 г., следует добавить и первое неудачное покушение на В.И. Ленина 1 (14 по новому стилю) января. В этот день в Петрограде обстреляли автомобиль Ленина по возвращении с митинга. Пули пробили кузов и переднее стекло машины, но сам Ленин не пострадал. Швейцарский социалист Фридрих Платтен, который пригнул голову вождя вниз, получил лёгкое ранение в руку.

Более того, в 1918 г. ситуация в революционной России остается довольно тяжелой для большевиков. Именно в этом году Россия окончательно погрузилась в гражданскую войну, полную неудач для еще неокрепшей Советской власти.

На Южном фронте, где сопротивление большевикам началось еще в 1917 г., 9–10 (22–23) июня 1918 года Добровольческая армия Деникина (около 8,5–9 тыс. штыков и сабель при 21 орудии) выступила во Второй Кубанский поход против плохо организованной Северо-Кавказской Красной армии (80–100 тыс. человек):
• 25 июня была взята станция Торговая, перерезана железная дорога на Царицын;
• 14 июля после ожесточённого боя взята Тихорецкая;
• 3 (16) августа был оставлен красными Екатеринодар, добровольцы вступили в город;
• 13 (26) августа большевики потеряли Новороссийск.

На Восточном фронте в мае 1918 г. произошло восстание Чехословацкого корпуса (около 45 000 чел.) В короткий срок восставшие взяли Челябинск, Омск, Томск, Екатеринбург, Пензу и другие города. В результате советская власть пала в Поволжье, на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке;
• 22 июля — отряд подполковника Каппеля захватил Симбирск.
• 6 августа — чехословаки и белые взяли Казань, где захватили огромные запасы оружия и золото Российской империи.

Параллельно разворачивается иностранная интервенция:
• 5 марта в Мурманске высадился британский отряд;
• 5 апреля во Владивостоке высадились японский (500 солдат) и британский (50 солдат) десанты;
• 2 августа эскадра из 17 кораблей с десантом подошла к Архангельску. Одновременно в городе произошло антибольшевистское восстание, приведшее к образованию правительства во главе с Н. В. Чайковским.
• в августе во Владивостоке уже были размещены японский и американский контингенты по 7 тыс. солдат каждый.

Эти неудачи нашли свое отражение в статье «1918 год», опубликованной в газете «Северная Коммуна» (Известия исполнительного комитета советов крестьянских, рабочих и красноармейских депутатов Северной области и Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов» от 1-го января 1919 г., №1 (194), где пишется, что «к началу 1919 года Советская Республика простирает свою власть на меньшую территорию, чем в начале 1918 г. »

Следует добавить также, что над Петрограде в  феврале — марте 1918 года нависла серьёзная угроза. Немецкие войска к этому времени уже заняли Латвию, Эстонию, Двинск, а 21 февраля вышли на подступы к Пскову. От Пскова до Петрограда было недалеко, и захват этого города открывал немцам прямую дорогу на столицу. Поэтому 26 февраля 1918 года Совнарком принял решение эвакуировать правительство в Москву.

Сам М. Алданов во второй части своей трилогии под названием "Бегство" приводит цитату из вывешенной в Петрограде афиши, свидетельствующую о настроениях в городе:

«К оружию, товарищи! Смертельная опасность нависла над всеми завоеваниями революции со стороны обнаглевшего германского империализма. Варвары немцы готовы затоптать драгоценные свежие ростки русской молодой свободы. Своим продвижением вперед, после согласия со стороны советской власти на мир, они готовятся похоронить русскую революцию и надолго лишить всех вольных сынов революционной России надежды на светлое счастливое будущее. Чувствуя сердцем гражданина весь этот страшно опасный момент для страны, горячо ценя блага свободы и сознавая, что сейчас дорог каждый человек в рядах бойцов и защитников социализма...» (Марк Алданов «Бегство», 1930–1931 гг., собр. соч. в 6 томах, Москва, изд-во «Пресса», 1993, т. 3., стр.308)

Именно в таких тяжелых для большевиков исторических условиях множатся и активизируются конспираторы (о чем пишет и сам Алданов), готовые пойти на любые теракты.

Добавим также, что после убийства Мирбаха 6 июля левые эсеры поднимают антибольшевистское восстание.

М.С. Урицкий же назначается председателем Петроградской ЧК 10 марта и пробудет в этой должности до 30 августа, т.е. чуть больше 5 месяцев. В течение этих 5 месяцев он будет бороться с расстрелами без суда и следствия и с преступностью. Причем, об успешной борьбе большевиков с преступностью говорит и сам Алданов в первой части своей трилогии под названием «Ключ», посвященной как раз этому периоду:

«В одном уж надо отдать полную справедливость нынешнему правительству: с уголовными преступниками оно не церемонится и расправляется с ними беспощадно, - заявляет своим друзьям один из персонажей романа по фамилии Березин.» (21)

Неумолимую борьбу Урицкого с преступностью подтверждает и А.В. Луначарский в приведенной выше статье:

«С тех пор началась искусная и героическая борьба Моисея Соломоновича с контрреволюцией и спекуляцией в Петрограде.
Сколько проклятий, сколько обвинений сыпалось на его голову за это время! Да, он был грозен, он приводит в отчаяние не только своей неумолимостью, но и своей зоркостью. Соединив в своих руках и Чрезвычайную комиссию и Комиссариат внутренних дел, и во многом руководящую роль в иностранных делах, — он был самым страшным в Петрограде врагом воров и разбойников империализма всех мастей и всех разновидностей.»

Но как Урицкий боролся с врагами советской власти? Об этом Алданов мало что знает, а половину из того, что знает, умалчивает. Практически все его россказни о действиях Урицкого на посту Петроградской ЧК начинаются со слов «мне говорили»… Т.е. Алданов передает нам какие-то слухи и сплетни от людей, знавших или якобы знавших погибшего. Показательно, например, следующее замечание Алданова об Урицком:

«Он /Урицкий/ укреплял себя в работе вином. От человека, близко его знавшего, я слышал, что под конец жизни Урицкий стал почти алкоголиком.»

Разумеется, имя этого «близкого знавшего» читатель не узнает. С другой стороны, из замечания нужно понимать, что Урицкий стал «почти алкоголиком» за 5 месяцев… Кто может поверить подобным бредням?

Тем не менее, Алданов утверждает, что достаточно известно, как Урицкий вел себя в должности начальника Чрезвычайной комиссии, и дает ссылку на книгу Л. С. Маргулиеса Маргулиес, где есть следующие строки:

«Секретарь датского посольства Петерс рассказывал Х, как ему хвастался Урицкий, что подписал в один день 23 смертных приговора» (т 2. с. 77).» Слова эти приводятся в сноске…

О чем конкретно идет речь? Во время беседы с неким французом Х… последний передал Маргулиесу слова Петерса. Сразу заметим, что в 2-томных воспоминаниях Маргулиеса больше об Урицком ничего не говорится, несмотря на то, что сам автор был председателем Центрального Военно-промышленного комитета с октября 1917 года по сентябрь 1918 года, т.е. находился в Петрограде в то время, когда Урицкий действовал на посту ЧК. Следовательно, самому Маргулиесу – очевидцу тех событий – об Урицком рассказать нечего. Совсем нечего… Однако Х... рассказывает Маргулиесу не только это. Из беседы, имевшей место за завтраком 6 мая 1919 г., мы понимаем также, что Урицкий принимал какое-то участие в освобождении Х… из тюремного заключения. Вот, о чем повествует Маргулиес:

«После освобождения Х… из Чрезвычайки жена его была у Урицкого и поблагодарила его, сказав: «когда наш час придет и Вы будете в беде, обратитесь ко мне и я вам помогу». Урицкий был тронут и поблагодарил.»

Почему же Алданов не упоминает этот пассаж из разговора Маргулиеса с товарищем Х…? Не упоминает Алданов и окончание рассказа о Петерсе. А окончание следующее:

«Петерс тем не менее очень увлекался Урицким.»

Дипломат увлекался кровавым тираном? Мы опять имеем дело с нечистоплотностью Алданова. Ему обязательно нужно сделать из Урицкого абсолютного монстра, а для этого все средства хороши. (22)

Интересно и следующее замечание Алданова:

«Объезжая тюрьмы, он /Урицкий/ сам говорил прежним сановникам, что ставит себе образцом - Плеве.»

Откуда у автора такие сведения, мы, разумеется, не узнаем. Предположить же, что Урицкий ставил в пример царского министра внутренних дел В.К. фон Плеве публично, довольно сложно… Ладно, положим, что это действительно так. В любом случае Плеве не был монстром. Поэтому, чтобы сделать монстра из Урицкого, нужно идти дальше… И Алданов в своих бреднях (увы, то, что он пишет, иными словами не назовешь) действительно идет дальше. Судите сами.

«Те «добрые задатки», которые имелись в его характере, в ужасной обстановке Чрезвычайной комиссии исчезли очень быстро и безвозвратно. Этот человек, не злой по природе, скоро превратился в совершенного негодяя. Он хотел стать Плеве — революции, Иоанном Грозным — социализма, Торквемадой Коммунистического Манифеста.»

Как мы видим, Урицкий-Плеве внезапно превратился в Урицкого-Торквемаду и в совершенного негодяя… Алданов молниеносно из мухи сделал огромного слона… И при этом позволил себе обвинять в пафосе написавших некрологи по случаю убийства Урицкого? Полноте…

Следует также кое-что добавить и о Плеве. Он был убит не менее гнусно, чем Урицкий. Как вы думаете кем? Большевиками? Нет, все теми же эсерами. Да и министром внутренних дел Плеве стал относительно случайно, - после убийства своего предшественника Д.С. Сипягина в 1902 г.  А кем был убит Сипягин? Может быть все-таки большевиками? Нет, - опять эсерами…

Разумеется, на смерть В.К. фон Плеве были опубликованы некрологи. Один из них появился в 29-м номере «Судебной газеты» от 18 июля 1904 г. (см. Судебная газета. 1904, № 29 (18 июля) | Президентская библиотека имени Б.Н. Ельцина)

 Алданов о некрологах делает следующее безапелляционное заявление:

«Опять замечу: много некрологов было посвящено убитым министрам и полицейским чиновникам царского времени, но я не помню, чтобы самый последний продажный писака называл Плеве «одним из гуманнейших людей нашего времени» или фон Валя «человеком добрейшей души и кристальной чистоты». Не помню также, чтобы работа Герасимова и Курлова именовалась «бурной, исполненной огня и силы деятельностью». Положительно, чувства приличия у официозов самодержавного периода было много больше, а уверенности в непроходимой глупости читателей — много меньше (...)»

Что ж, посмотрим, что говорится в некрологе на смерть Министра внутренних дел.

Прежде всего в нем отмечаются заслуги Плеве перед отечеством, но говорится также о его происхождении из скромной семьи, говорится, что своей карьерой он «исключительно обязан своей энергии и блестящим умственным способностям», что он был «одним из наиболее трудолюбивых и опытных руководителей» и «стоял в одном ряду тех государственных деятелей, на которых обращаются взоры правительства в тревожные эпохи смуты во внутренней жизни государства». В заключение отмечается, что, «энергия и трудоспособность В.К. фон Плеве за два года его деятельности являются прямо поразительными.»

Давайте сравним эти пассажи с тем, что критикует Алданов в некрологе на смерть Урицкого. Алданову не нравится, что Урицкий «выходит из школы с «блестящими знаниями по русской и всемирной литературе». Партийной работой занимается не как тысячи других людей, а «отдается ей всецело» при «бурной, исполненной огня и силы деятельности».  Заметим, что примерно то же самое говорится о Плеве… Или некролог Плеве тоже писал «большевистский фармацевт»?

Некролог, посвященный Плеве в «Книге русской скорби» (книга II), вообще занимает несколько страниц в отличие, например, от приведенной выше статьи Луначарского. В частности, в «Книге русской скорби» описывается обстановка, в которой родился Плеве.

«В тихом семейном кругу, в неприхотливой обстановке прошло детство Вячеслава Константиновича и оставило на нем отпечаток на всю жизнь, сделав привычки его в домашней жизни до крайности простыми и скромными и тесно связав его с родителями.»

А вот, что пишется об Урицком со слов Алданова:

«Когда мальчику исполнилось три года, отец его утонул в реке. Мальчик остался на попечении своей матери и старшей сестры — Б. С. Молодой М. С. до 13 лет изощрялся в тонких и глубоко запутанных сплетениях Талмуда. Единственным отрадным явлением в эти годы являлась его близость к природе. В свободные минуты мальчик уходил на берег живописного Днепра. Здесь мы должны видеть первоисточник той мягкости и добродушия, которые отличают М. С. во всю его жизнь.»

Мы можем сравнить привычки Плеве до крайности простые и скромные в домашней жизни с первоисточником мягкости и добродушия Урицкого.

Да, слово «добродушие» по отношению к Плеве здесь не звучит. Но вот, что пишется в «Книге русской скорби» далее: «он /Плеве/ сумел сочетать суровые обязанности прокурорской службы с доброжелательным отношением ко всем людям, с которыми он общался /…/; суровость его была лишь видимая, и все, кому приходилось обращаться к нему по каким-либо делам и с личными просьбами, знают, с какой внимательностью и сердечностью он к ним относился /…/; на многих лиц, проходивших с нм в соприкосновение, Вячеслав Константинович производил обаятельное впечатление задушевной простотой обращения, всегдашней готовностью прийти на помощь и сердечной отзывчивостью на страдание и горе.»

А от «сердечной отзывчивости» и «задушевной простотой обращения» Плеве к «добродушию» Урицкого рукой подать.

В конце статьи о Плеве, опубликованной в «Книге русской скорби», министр охарактеризован как «колосс ума, неустанного труда, энергии и твердости воли», «полный самопожертвования во всей многолетней своей деятельности», который «скончался смертью мученика за свои прекрасные и светлые убеждения.»

Кстати, убийство Плеве в этом кратком очерке называется «подлым злодеянием», а сам Плеве считается «предательски убитым». Таким образом, мы можем констатировать, что в обоих случаях употребляются либо схожие, либо совершенно идентичные эпитеты.

Ссылается Алданов и на статью, посвященную Урицкому Г.Е. Зиновьевым, но предлагает вниманию читателя только начало и конец статьи. Вот, что он пишет:

«Статья эта начинается словами: «Убит тов. Урицкий. Убийца, как и следовало ожидать, правый эсэр, студент Каннегисер». Каннегисер никогда не был социалистом-революционером, и большевики прекрасно это знали.»

Сегодня, увы, вопреки россказням Алданова мы прекрасно знаем, что Каннегисер действовал по приказанию Савенкова. Большевики же не могли не увязать покушение на Урицкого и покушение на В.И. Ленина, случившиеся в один и тот же день.

Последняя ссылка на Зиновьева отредактирована Алдановым следующим образом:

«Кончается же статья Зиновьева так: «На контрреволюционный террор против лиц, рабочая революция ответит террором пролетарских масс, направленным против всей буржуазии и ее прислужников». Гнусный лжец погромщик выдал Урицкому аттестат кротости и Монтионовскую премию за добродетель: «Урицкий, — пишет Зиновьев, — был один из гуманнейших людей нашего времени. Неустрашимый боец, человек, не знавший компромиссов, он вместе с тем был человеком добрейшей души и кристальной чистоты».»

Посмотрим более пристально на то, что говорит нам «лжец погромщик» об Урицком. Обратимся для этого к довольно объемной статье Г.Е. Зиновьева «Памяти тов. Урицкого», опубликованной в XVI томе его сочинений в разделе «Основоположники и вожди коммунизма», стр. 225-234. (23)

Есть в ней пассаж, обращенный и самому Алданову и его подобным товарищам. Вот он:

«Не было той клеветы, той ябеды, той подлости, которых буржуазия, пока ей не отрезали язык, пока она имела свои буржуазные газеты, не пускала бы против Урицкого. За границей старались ославить его, как какого-то выродка человеческого, который мстит ради мести, как злодея, как человека, который расстреливает направо и налево без всякой нужды. На самом деле не было среди нас человека более гуманного, более спокойного, доброго душой, чистого, мягкого, как Урицкий.»

Как мы видим, в данном случае Зиновьев, говоря о гуманности Урицкого, делает оговорку: «среди нас», что противоречит тому, что пишет Алданов, который в данном случае сам выглядит лжецом…

Так в чем же заключалась гуманность Урицкого? Зиновьев в своей статье дает довольно подробное объяснение:

«Никто так не сопротивлялся против расстрелов, как Урицкий, который больше всего до последнего момента хотел, чтобы эта чаша миновала нас. Он, не оратор по своим наклонностям, находил большой ораторский пафос даже когда дело шло о расстрелах – даже в разговоре с глазу на глаз. Он находил тысячу и один довод, чтобы в Петроградской Коммуне обойтись без крутых мер, и до последнего момента старался избегать этого.»

Примеры, изложенные Г.Е. Зиновьевым, подтверждаются известным фактами. Известно, например, что 12 июня 1918 года в ходе заседания большевистской фракции на I Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий фракция проголосовала за то, чтобы предложить ЦК партии отозвать Урицкого с поста руководителя ПЧК из-за мягкотелости и «заменить его более стойким и решительным товарищем, способным твердо и неуклонно провести тактику беспощадного пресечения и борьбы с враждебными элементами, губящими Советскую власть и революцию».(24)

Заметим, что перейти к «красному террору» предлагалось сразу же после убийства Володарского 20/06/1918 г., что подтверждает американский исследователь А. Рабинович в своей статье, озаглавленной «Моисей Урицкий: Робеспьер революционного Петрограда?» и опубликованной в журнале «Отечественная история» в 2003 г.:

«Этот акт /убийство Володарского/ привел к выступлениям петроградских партийных лидеров и радикально настроенных рабочих (поддержанных Лениным) в пользу немедленного применения суровых репрессивных мер к противникам больше¬виков. /…/ Утром 21 июня у кабине¬та Зиновьева в Смольном выстроились рабочие делегации, требовавшие в ответ на убийство Володарского немедленных репрессий и заявлявшие, что иначе "вождей по¬одиночке перебьют".»
Следует заметить, что Зиновьев поначалу и сам был сторонником жестких репрессивных мер. Признает он это в своей вышеупомянутой статье «Памяти тов. Урицкого». Вспоминая свой разговор с Урицким, Зиновьев пишет следующее:
«Мне довелось быть за Невской заставой через минуту после убийства Володарского, сразу оттуда я поскакал сломя голову к Урицкому. И тут же завязалась горячая беседа на тему о том, как мы ответим на это неслыханно-подлое убийство, которое так задело за живое всех питерских рабочих. Урицкий сразу вылил ушат холодной воды нам на головы и стал проповедовать хладнокровие.»
После этого разговора Зиновьев поменял свою позицию на более умеренную.
Иными словами, именно Урицкий, этот «комический персонаж», как его характеризует Алданов,  на самом деле был сдерживающим фактором для сторонников радикальных мер. Он умел охлаждать бушующие страсти своих соратников и толпы. Умел он и осадить своих противников. Ведь именно он руководил разгоном Учредительного Собрания, что довольно красочно описано Зиновьевым:

«Матросы и рабочие, которые разгоняли Учредительное Собрание, были настроены непоколебимо. И во главе этих отборнейших из отборных отрядов стоял тов. Урицкий, - человек, которого все отряды слушались по первому мановению его пальца; люди, прошедшие огонь и воду, матросы, участвовавшие в десяти битвах, обветренные пороховым дымом, рабочие и солдаты-фронтовики, видевшие десятки сражений, - эти люди слушались Урицкого, как дети слушаются любимого учителя.»

Эту интересную черту его характера описывает и Луначарский, знавший Урицкого лично и видевший его в разных ситуациях. Интересен его рассказ о том, как Урицкий превратил Лукьяновскую тюрьму в коммуну:

«Как же совершилось это чудо превращения Лукьяновки в коммуну? А дело в том, что тюрьмой правил не столько ее начальник, сколько староста политических — Моисей Соломонович Урицкий.
В то время носил он большую черную бороду и постоянно сосал маленькую трубку. Флегматичный, невозмутимый, похожий на боцмана дальнего плавания, он ходил по тюрьме своей характерной походкой молодого медведя, знал все, поспевал всюду, импонировал всем и был благодетелем для одних, неприятным, но непобедимым авторитетом для других.
Над тюремным начальством он господствовал именно благодаря своей спокойной силе, властно выделявшей его духовное превосходство.»

Заметим, что походку Урицкого, называемую Луначарским «характерной походкой молодого медведя», Алданов описывает совсем иначе. У него Урицкий - «по утиному переваливающаяся фигурка, на кривых, точно от английской болезни, ногах…» Да и вообще зацикливание Алданова на внешности Урицкого и его соратников поражает. Их «уродливой» внешности посвящен довольно большой пассаж. Судите сами:

«В моей памяти осталась невысокая, по утиному переваливающаяся фигурка, на кривых, точно от английской болезни, ногах, кругленькое лицо без бороды и усов, смазанный чем-то, аккуратный проборчик, огромное пенсне на огромном носу грибом. Он походил на комиссионера гостиницы, уже скопившего порядочные деньги и подумывающего о собственных номерах для приезжающих, или на содержателя ссудной кассы, который читает левую газету и держится передовых убеждений. Вид у него был чрезвычайно интеллигентный; сразу становилось совершенно ясно, что все вопросы, существующие, существовавшие и возможные в жизни, давно разрешены Урицким по самым передовым и интеллигентным брошюрам; вследствие этого и повисло раз и навсегда нa его лице тупо ироническое самодовольное выражение. В общем, вид у него был довольно противный, хотя и гораздо менее противный, чем, например, у Троцкого или у Зиновьева. В Троцком все отвратительно - от его острой улыбочки до приставных манжет, неизменно выскакивающих из рукавов в патетические моменты речи. Физиономию Зиновьева я затруднился бы даже описать в литературных выражениях. Наружность Урицкого чрезмерного отвращения не вызывала. Не вызывала особо сильных чувств и его личность.»

Мы можем лишь констатировать, что большая часть из написанного об Урицком, - просто какие-то бредни желчного писательского воображения. Алданов воодушевленно высасывает из пальца некий образ Урицкого, который мало общего имеет с Урицким историческим.

Заметим, что Каннегисера Алданов характеризует в своем опусе совсем кратко. Это «баловень судьбы, получивший от нее блестящие дарования, красивую наружность, благородный характер.» И всё! Что довольно удивительно, ведь с Каннегисером Алданов был знаком куда ближе, чем с Урицким. С последним ему не удалось даже словом перемолвиться…

Причем, в сноске к описанию внешности Урицкого Алданов пишет следующе: «Это совершенно объективная характеристика. Во внешности Каменева или Рязанова нет ничего отталкивающего — напротив.»

Претензия Алданова на объективность в восприятии человеческой (в данном случае мужской) красоты или уродливости выглядит довольно смешно и глупо, поскольку известно, что на вкус и цвет…  Да и Алданов – не женщина, чтобы судить о мужской привлекательности… Поэтому его слова свидетельствуют лишь о личном отвращении Алданова к описанным выше персонажам, не более того.

Да и после описания Троцкого, «в котором все отвратительно», остается только удивляться, как Лев Давидович сумел найти себе жену… Да еще и с пресловутым манжетом, выскочившим из рукава…

Единственное, в чем мы можем согласиться с Алдановым во внешней оценке Урицкого, так только в том, что «вид у него был чрезвычайно интеллигентный». Для этого, правда, не нужно быть писателем. Достаточно посмотреть фотографии…

Но такой же «чрезвычайно интеллигентный вид» имели и В. Володарский, и В.И. Ленин, и Л.Д. Троцкий, и Г.Е. Зиновьев, физиономию которого Алданов почему-то затрудняется описать в литературных выражениях, и А.В. Луначарский, и другие большевики…

Интересно, а свою собственную физиономию Алданов может описать в литературных выражениях? Или он ее считает безупречной?

А как он относится к своим выскакивающим из рукавов манжетам? С таким же отвращением, как к манжетам Троцкого?

Часть 4

Продолжая создавать негативный портрет Урицкого, Алданов пытается представить его как бездарность, лишенную идейных идеалов, а заодно дискредитировать и коммунистические идеи и идеалы. Начинает же он с очередного искажения фактов. Прежде всего, Алданов заявляет, что «коммунисты, как водится, изобразили его /Урицкого/ беззаветным рабом идеи, фанатиком большевистского Корана», не поведав о том, что на самом деле Урицкий был меньшевиком всю свою жизнь:

«Коммунисты, как водится, изобразили его беззаветным рабом идеи, фанатиком большевистского Корана. Сомневаюсь, чтобы это было так. Фанатик — комиссионер по продаже леса! И лицом Урицкий нимало не был похож на фанатика... Да и в самый Коран он уверовал только за несколько месяцев до своего конца. Урицкий всю жизнь был меньшевиком. В годы эмиграции он состоял чем-то при Г. В. Плеханове, — кажется, личным секретарем. Покойный Плеханов, подобно Ленину и Саре Бернар, любил окружать себя бездарностями. У меньшевиков Урицкий никогда не считался крупной величиной.»

Разоблачает эту очередную выдумку Алданова А.В. Луначарский во все той же упомянутой выше статье. Он без каких-либо обиняков практически в самом ее начале говорит о том, что Урицкий действительно был меньшевиком:

«Левый меньшевик, Моисей Соломонович Урицкий был искренним и пламенным революционером и социалистом. Под кажущейся холодностью его и флегмой таилась исполинская вера в дело рабочего класса.»

Можно заметить, что ни о каком «беззаветном рабе идеи» или «фанатике большевистского Корана» речи не идет. Оставим Алданову эти измышления из серии: сам придумал, сам опроверг…

 С другой стороны, тот факт, что меньшевики были социалистами и верили в дело рабочего класса, вряд ли у кого может вызвать сомнение.

Говорит Луначарский и о переходе М.С. Урицкого к большевикам:

«Война 1914 года поставила его /Урицкого/ на рельсы интернационализма - и он не искал средних путей; как Троцкий, как Чичерин, как Иоффе, он быстро почувствовал полную невозможность удерживать хотя тень связи с меньшевиками–оборонцами, а потому радикально порвал с группой Мартова, которая этого не понимала.
Впрочем, еще до войны вместе с самым близким ему в политике человеком, Л. Д. Троцким, он уже стоял ближе к большевикам, чем к меньшевикам.»


Да и Зиновьев, равно как и Луначарский, совершенно прямо говорит о том, что «Урицкий вначале принадлежал к меньшевикам», и с не меньшей точностью описывает переход М.С. Урицкого в стан большевиков:

«/…/ Урицкий, который принадлежал к основателям рабочей партии и долго шел в рядах меньшевиков, когда вопрос стал ясно и резко, когда споры престали носить отвлеченный характер, - в момент, когда стал вопрос против буржуазии, за социалистическую революцию или с буржуазией за учредилку, за буржуазную «демократию», - этот товарищ, умудренный опытом, поседевший под рабочим знаменем, в решительную минуту не поколебался порвать со старым, со всей старой организацией меньшевиков, с которой он был связан очень прочными нитями, - для того, чтобы сказать: когда наступил решительный бой между пролетариатом, идущим на штурм, и буржуазией – в этом момент все должны быть в рядах той партии, которая последовательно до конца ставит вопрос о диктатуре пролетариата, социалистической революции.»

Где же опять-таки этот «беззаветный раб идеи» и «фанатик большевистского Корана»? Его, как мы видим, нет и у Зиновьева.

Да и кто был «беззаветным рабом идеи» и «фанатиком большевистского Корана»? Ленин? Троцкий? Зиновьев? Сталин? Дзержинский? А теоретик и последователь марксизма Г.В. Плеханов был «беззаветным рабом идеи» или нет?

Вот, например, что писал Г.В. Плеханов в предисловии к «Манифесту коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса:

« Русское социалистическое движение не ограничивается уже пределами того слоя, который принято называть учащеюся молодежью, мыслящим пролетариатом и т.п. Рабочие наших промышленных центров, в свою очередь, начинают «мыслить и стремиться к своему освобождению».» (25)

Т.е., Плеханов, приветствовал стремление пролетариата к освобождению из-под гнета капитала.

 И действительно, М.С. Урицкий был секретарем у Г.В. Плеханова, а совсем не «чем-то» там... Мы опять видим, как несколькими словами Алданов пытается принизить Урицкого и сделать из него никчемного человечка да еще и добавляет при этом, что «Плеханов, подобно Ленину и Саре Бернар, любил окружать себя бездарностями.» Глупость и нелепость этого последнего утверждения очевидны, поскольку известно, например, что в окружении Ленина бездарностей уж точно не было. Посмотрим же, кого именно Алданов называет бездарностями в окружении В.И. Ленина: Я.М. Свердлова, И.В. Сталина, Г.Е. Зиновьева, Л.Д. Троцкого, В.Д. Бонч-Бруевича, П.А. Красикова, Ф. Платтена, Л. Красина, К. Радека…) Странно, не правда ли?

Следует также сказать, что Урицкий был секретарем Плеханова всего лишь несколько месяцев во время его пребывания в санатории. Но эти несколько месяцев были очень продуктивными, о чем, в частности, говорится в 8-й главе книги, посвященной Урицкому, «Гореть можно – только сгорая» М. Скрябина и Л. Гаврилова:

«/…/Моисей /Урицкий/, с благословения Розалии Марковны (26), стал помогать Плеханову разбирать почту, переводить письма и даже готовить некоторые статьи в газеты и журналы. /…/ Работа над почтой Плеханова значительно расширила политический кругозор Урицкого. Эти несколько месяцев заставили его задуматься над своими взглядами и остро ощутить правду, звучащую в порой очень резких выступлениях большевиков.»

Продолжая уничижение Урицкого, Алданов настаивает на том, что «у меньшевиков Урицкий никогда не считался крупной величиной», основываясь опять-таки на чужих замечаниях:

«Это подтвердил в разговоре со мной и Р. А. Абрамович. И. Г. Церетели, несколько раз встречавшийся с Урицким, говорил мне, что на него будущий народный комиссар Северной коммуны производил впечатление очень серого и ограниченного человека, - пишет Алданов в сноске.»

Заметим, что и сам И.Г. Церетели не представляет собой ничего особо замечательного… Он должен был получить такое же образование как Урицкий, но юрфак Московского университета так и не окончил в отличие от своего оппонента. Известен Церетели и своей политической близорукостью. Именно на его фразу о том, что в России «нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть…», сказанную на Первом съезде Советов 4 (17) июня 1917 г., Ленин провозгласил свое знаменитое: «Есть такая партия!»

Интересен также и следующий факт: будучи в руководстве делегации Временного правительства, Церетели признал автономию Украинской Центральной рады. При этом делегация без согласования с правительством согласилась с предложениями Центральной рады и включила в состав автономии все юго-западные губернии России.(27)

Очевидная неадекватность подобных действий Церетели спровоцировала кризис Временного правительства… Тем не менее, Церетели несомненно принадлежал к лидерам меньшевиков.

Как мы видим, лидерство еще не означает адекватность и эффективность…

Интересно и то, что он стал Министром внутренних дел Временного правительства, т.е. занимал должность, схожую с должностью Урицкого…

М. Алданов желает таже уверить читателя, что Урицкий был избран в Организационный комитет Венской конференции 12(25) - 20 августа(2 сент.) 1912 г. совершенно случайно и описывает ход конференции.

Мы же остановимся на том, чем именно был занят Моисей Урицкий непосредственно до конференции. Информацию мы найдем в приведенной выше книге об Урицком «Светить можно – только сгорая», в которой говорится, что Урицкий был введен в состав Одесского областного бюро по выборам в IV Государственную думу, поскольку зарекомендовал себя как человек, имеющий большой опыт в организации таких выборов.(28)

Здесь же приводится и уведомление о деятельности М.С. Урицкого, отправленное Заведующим особым отделом департамента полиции начальнику жандармского управления Одессы:

«Имею честь уведомить, что поминаемый в документе № 890 „Моисей Соломонович“ оказался упоминаемым в письме моем от 7 июня за № 1584 черкасским мещанином Моисеем Шлёмовичем Урицким, входящим в состав одесской группы РСДРП и в бюро по выборам в Государственную думу. Кроме того, нелегально 20 мая сего года выезжал в Киев для приглашения киевских делегатов на предполагаемую в г. Одессе областную конференцию. Ввиду сего Урицкий при ликвидации 8 июня местной социал-демократической организации подлежал безусловному аресту, но во время обыска отсутствовал и до сего времени не разыскан».

Поэтому попытка Алданова представить Урицкого мелкой сошкой в рядах меньшевиков выглядит очень неудачно.

О самой конференции Алданов пишет, что ее целью было объединение всех организаций РСДРП дабы объявить Ленина узурпатором. Знал ли сам Урицкой об этой последней задаче конференции? Авторы книги Урицком «Светить можно – только сгорая» говорят об обратном. Прежде всего они подчеркивают (см. гл. 8), что «большинство делегатов конференции были из числа эмигрантов, не связанных с местными партийными организациями» и плохо ориентирующихся в политической обстановке в России, чем Урицкий был довольно сильно удивлен. Сам же Моисей Урицкий «верил, что главная цель конференции — объединение организаций различных партийных оттенков. С этими мыслями он и вошел в состав Организационного комитета.»

Да и сам Алданов подтверждает неспособность лидеров меньшевиков осуществлять сколько-нибудь значимую политическую деятельность, предпочитая оставаться за границей:

 «Часть вождей, кроме того, в Россию ехать не желала, предпочитая редактировать партийные газеты за границей.»

Но к их числу он причисляет и Урицкого, попавшего в Комитет как представитель «группы Троцкого», поскольку ничего о его деятельности после Конференции не сообщает, ограничиваясь лишь замечанием о его возвращении в Россию в 1917 г.

На самом же деле Урицкий возвращается в Россию сразу же после завершения Конференции под именем Владимира Баскакова и «выезжает в Москву и в основные промышленные города для связи с партийными организациями центрального промышленного района и Поволжья и для обеспечения представительства этих организаций на Международный социалистический конгресс в Базеле.»(29)

В декабре 1912 г. он все же подвергается аресту. В итоге 1 марта 1913 года Урицкого этапом отправляют в Печорский уезд Архангельской губернии под гласный надзор полиции сроком на два года. Заболев в ссылке, он получает разрешение покинуть Россию, и в середине июля 1913 г. выезжает в Берлин, где опять-таки занимается переправкой в Россию запрещенной литературы. В Берлине же он встречается с уже знакомым нам Луначарским, который описывает эту встречу следующим образом:
«Мы свиделись с ним после долгой разлуки в 1913 году в Берлине. Опять та же история! Не везло мне с моими рефератами. Русская колония в Берлине пригласила меня прочесть пару лекций, а берлинская полиция меня арестовала, продержала недолго в тюрьме и выслала из Пруссии без права въезда в нее. И тут Урицкий опять оказался добрым гением. Он не только великолепно владел языком, но имел повсюду связи, которые привел в движение, чтобы превратить мой арест в крупный скандал для правительства; и я опять любовался им, когда он со спокойной иронической усмешечкой беседовал со следователем или буржуазными журналистами или «давал направление» нашей кампании на совещании с Карлом Либкнехтом, который тоже заинтересовался этим мелким, но выразительным фактом.

И все то же впечатление: спокойная уверенность и удивительный организаторский талант.»

Мы же заметим, что Урицкий, находясь в чужой стране, сумел превратить арест Луначарского «в крупный скандал для правительства», и зададимся вопросом, многие ли люди могут решиться на подобные действия, находясь в чужой враждебной стране, да еще и на птичьих правах… Урицкий не только решился на подобные действия, но и успешно справился с поставленной задачей. Поэтому мы можем легко допустить, что Урицкому действительно была присуща «спокойная уверенность и удивительный организаторский талант», какие бы уничижающие эпитеты ни употреблял Алданов в отношении Урицкого.

В Берлине Урицкий останется до начала Первой мировой войны. Здесь он изучает «историю социал-демократического движения в Германии, современное экономическое положение рабочих кооперативов и политическую жизнь различных партий», занимается с путешественниками из России, которым читает лекции, подробно знакомя их с политическим и экономическим положением Германии.(30)

Более того, Урицкий становится постоянным корреспондентом ряда газет и журналов, в которых он публикует свои статьи под псевдонимом М. Борецкий, среди которых: «Из истории социал-демократической организации в Берлине», «Рабочие кооперативы и Германии».

После начала Первой мировой войны Урицкий покидает Германию и уезжает в Копенгаген, а затем, не задержавшись надолго в столице Дании, - в Стокгольм. И именно с этого момента начинается его разрыв с меньшевиками, а не с 1917 г., как утверждает Алданов.

Об этом свидетельствует прежде всего записка секретаря Плеханова, написанная во время пребывания Урицкого в Дании, которая совершенно открыто говорит о переходе Урицкого к большевикам:

«Борецкий /т.е. Урицкий/ стоит на ленинской точке зрения…», - пишет он после встречи с Урицким.

В Швеции сближение Урицкого с большевиками продолжается.

«В Стокгольме большевистская группа русских эмигрантов предложила Урицкому объединить усилия находившихся в Стокгольме революционных интернационалистов.
Сделав такое предложение, они даже не могли предположить, как далеко шагнет такое единение. Урицкий принял самое горячее участие не только в работе самой группы. Он стал «связным» между группой и левыми шведскими социал-демократами, проводившими одну линию с русскими большевиками. Он сумел наладить постоянную связь с Россией, откуда стали поступать весьма точные сведения от различных нелегальных партийных организаций.»(31)

Заметим, что левые социал-демократы, во главе которых стоял Карл Хёглунд, - будущие коммунисты.

Ошибается Алданов (по меньшей мере ошибается) и говоря о близости Урицкого с Парвусом. Урицкий не только не был с ним близок, но и отказался от его приглашения в 1915 г. принять участие в деятельности основанного в Копенгагене самим Парвусом Института по изучению социальных последствий войны. Урицкий ясно понял империалистическую ориентацию этого заведения, поэтому и отказал в сотрудничестве.

Вместо этого, он сошелся с левым молодежным крылом датской социал-демократии и стал проводить агитацию против империалистической войны.(32)

Но не только Урицкий отвернулся от Парвуса.

Так поступил и действительно близкий к Парвусу Троцкий. Причем, разрыв этот был закреплен официально в издававшейся в Париже газете «Наше слово», где Троцкий опубликовал в 1915 г. статью «Некролог живому другу».

Разрыв этот связан с отношением социал-демократов к Первой мировой войне. Левые меньшевики, к которым принадлежал и Урицкий, заняли антивоенную позицию в отличие от других меньшевиков под лозунгом «ни побед, ни поражений». Большевики заняли антивоенную «пораженческую» позицию, близкую к позиции левых меньшевиков. Парвус же занял противоположную позицию, поддержав в войне правительство Германии. Т.е. по сути он занял позицию меньшевиков оборонцев, к которым принадлежал и Плеханов.

К межрайонцам Урицкий примкнул еще до возвращения в Россию с самого начала образования этой организации в 1913 году.(33)  Следует заметить, что целью этой организации было опять-таки объединение различных политических течений и фракционных группировок в единую РСДРП. Т.е. Урицкий занимает последовательную позицию, направленную против раскола партии. Однако раскол партии был неизбежен в связи, как мы уже видели, с разным отношением фракций к Первой мировой войне.

Об этом же говорится и в упомянутой выше статье Википедии:

«Начавшаяся вскоре мировая война создала новый водораздел: в то время как некоторые большевики ушли в стан «социал-шовинистов», среди меньшевиков образовалось левое, интернационалистское крыло во главе с Ю. О. Мартовым. Интернационалистские (пацифистские) позиции с самого начала войны занимали и «межрайонцы» — по всем принципиальным вопросам они солидаризировались с редакцией парижской газеты «Наше слово» («Голос») Ю. О. Мартова и Л. Д. Троцкого (среди сотрудников были Х. Г. Раковский, А. В. Луначарский, Г. Я. Сокольников, В. А. Антонов-Овсеенко, Д. Б. Рязанов, Г. В. Чичерин, А. И. Балабанова, А. М. Коллонтай, Д. З. Мануильский, К. К. Юренёв, Н. Б. Эйсмонт и др.)»

Следовательно, межрайонцы могли объединиться только с большевиками и совсем не потому, что у них не было будущего, как это утверждает Алданов.

Об отсутствии разногласий с большевиками пишет в начале июля 1917 г. Л.Д. Троцкий:

«Чтобы ускорить объединение, которое пытались оттянуть отдельные руководители организации, Троцкий опубликовал в "Правде" заявление: "Никаких принципиальных или тактических разногласий между межрайонной и большевистской организацией, по моему мнению, не существует в настоящее время. Стало быть, нет таких мотивов, которые оправдывали бы раздельное существование этих организаций".»(34)

У Алданова же остается свое видение событий того времени и свой довольно неадекватный взгляд на Урицкого. Уже хорошо, что он не считает Урицкого проходимцем и допускает в нем искренность:

«Много честолюбцев и проходимцев переметнулось тогда в коммунистический лагерь. Урицкий не был проходимцем. Я вполне допускаю в нем искренность, сочетавшуюся с крайним тщеславием и с тупой самоуверенностью. Он был маленький человек, очень желавший стать большим человеком. Характеристика, данная ему Охранным отделением, весьма близка к истине.»

Однако замечание Алданова о «крайнем тщеславии» и о «тупой самоуверенности» Урицкого выглядит очень глупо, поскольку с Урицким Алданов знаком не был. Так же глупо писать о желании Урицкого стать большим человеком. Ничего об этом Алданов не знает.  Глупо также задаваться вопросом о выборе Урицкого поста народного комиссара Северной коммуны, поскольку Алданов и сам прекрасно знает, что ни о каком выборе не могло быть и речи. Урицкий был назначен на этот пост и никакие другие дороги перед ним открыты не были. Тем не менее Алданов пишет следующее:

«Почему он /Урицкий/ избрал для себя полицию? Перед ним были открыты все дороги. Мест было очень много, а людей — в ту пору — еще очень мало; каждый брал, что хотел.»

И тут же добавляет противоречащее предыдущему утверждение, более соответствующее действительности:

«Партия предложила ему пост главы Чрезвычайной комиссии. По словам Зиновьева, для Урицкого была законом воля партии (партии, к которой он только что примкнул)…»

Мы же заметим, что на открытом 26 июля 1917 г.  Объединительном съезде, который по существу являлся VI съездом большевистской партии, М. Урицкий был выбран в состав ЦК партии. Причем, на съезде отсутствовали Ленин, Троцкий, Зиновьев и Каменев…Т.е. оказывать какое-либо давление на заседавших ни Ленин, ни близкий к Урицкому Троцкий не могли. Троцкий же, описывая этот съезд в своей книге «История русской революции» (т.2), добавляет:

«По поводу выборов Центрального Комитета протокол съезда сообщает: "Оглашаются имена четырех членов ЦК, получивших наибольшее число голосов: Ленин - 133 голоса из 134, Зиновьев - 132, Каменев - 131, Троцкий - 131; кроме них в состав ЦК выбраны: Ногин, Коллонтай, Сталин, Свердлов, Рыков, Бухарин, Артем, Иоффе, Урицкий, Милютин, Ломов". Этот состав ЦК надо заметить: под его руководством будет произведен октябрьский переворот.»(35)

О незаменимой роли Урицкого в организации октябрьского переворота всем довольно известно.

Однако Алданову необходимо любыми средствами уменьшить эту роль. И вот он, снова ссылаясь на анонимный источник, выдает себя за психолога Урицкого в следующем пассаже:

«Я слышал от одного видного меньшевика такое объяснение роли Урицкого: поздно примкнув к большевистскому движению, он чувствовал себя виноватым перед революцией и за свою вину наказал себя тяжким крестом Чрезвычайной комиссии. Может быть, в погоне за инфернальностью Урицкий тешил себя и этим мотивом.»

Создается впечатление, что данное «объяснение» придумано самим автором, поскольку фамилия некоего «видного меньшевика» им не приводится. Ведь «видных меньшевиков» не так уж и много, да и со стороны Советской власти во время написания повести этим «видным меньшевикам» уже ничего не угрожает… С другой стороны, какую вину перед революцией мог испытывать человек, посвятивший ей всю свою жизнь? Он сидел в тюрьмах, находился в ссылке, в изгнании, был членом РСДРП с 1988 г., участвовал в Первой русской революции в Красноярске и в Санкт-Петербурге, т.е. был ветераном революционного движения и членом так называемой «старой гвардии».

Что же до его работы в Чрезвычайной комиссии, то следует, наверное, вспомнить о полученном Урицким образовании: он имел полное высшее юридическое образование. Следовательно, его должность полностью соответствует полученной квалификации и удивляться особо в данном случае нечему.

Есть, разумеется, у Алданова и интересное замечание, несмотря на сарказм.

«Революционный генерал гораздо больше царского генерала. Быть «жандармом-опричником» — позорно; «расстраивать козни контрреволюционеров» — прекрасно, - пишет автор.»

Однако, несмотря на свою кажущуюся на первый взгляд верность, оно тоже является довольно спорным. Например, какой революционный генерал «больше» царских генералов: П.И. Багратиона, М.И. Кутузова, М.Б. Барклая де Толли? А какой из революционных генералов «больше» А.В. Суворова, участвовавшего в подавлении восстания Емельяна Пугачева?

Да и вряд ли мы поставим «жандарма-опричника» А.В. Суворова ниже революционного генерала К. Ворошилова, например… Наверное, даже в один ряд их не поставим, не правда ли? А с предыдущими тремя царскими генералами поставим в один ряд?

Получается, что слова «революционный» совсем недостаточно, чтобы возвысить одну историческую личность над другой.  М. Алданов в этом тоже явно ошибается.

Часть 5

«Великий Петр был первый большевик»
(М. Волошин, поэма «Россия»)

Интерес Каннегисера к политическому убийству проявляется не только в случае, описанном Алдановым, при чтении стихотворения А.С. Пушкина «Кинжал», но и в написанном самим Каннегисером стихотворении об убийстве Г. Распутина «…подо льдом, подо льдом…» (19/12/1916 г.). Оправдывает ли Каннегисер это убийство или нет, сказать сложно, но уж ни в коем случае он его не осуждает.

…подо льдом, подо льдом…

…подо льдом, подо льдом
Мёртвым его утопили в проруби,
И мёрзлая вода отмывает с трудом
Запачканную кровью бороду.

Под глазами глубокие синие круги,
Полощется во рту вода сердитая,
И тупо блестят лакированные сапоги
На окоченелых ногах убитого.

Он бьётся, скрючившись, лбом об лёд,
Как будто в реке мёртвому холодно,
Как будто он на помощь царицу зовёт
Или обещает за спасенье золото.

Власть и золото, давшиеся ему,
Как Божий подарок! или всё роздано,
И никто не пустит в ледяную тюрьму
Хоть струйку сибирского родного воздуха?

Создается даже впечатление, что Каннегисер смакует результат преступления, которое мы вне всякого сомнения можем назвать гнусным, предательским и глупым… О никчемности и глупости преступления пишет и З. Гиппиус в третьей части (гл. 2) своей книги «Дмитрий Мережковский»:

«Дворцовое убийство Распутина как-то мало нас поразило. Чувствовалось, что это ничему не поможет, ничего не выяснит и не повернет.»

Более того, стихотворение Каннегисера вполне можно было озаглавить «Смерть негодяя» согласно портрету мертвеца, данному автором. Даже вода во рту его плещется не какая-нибудь, а сердитая, лакированные сапоги его блестят тупо, бьется об лед он скрючившись… Да и ждать помощи от покровительствовавшей ему царицы не приходится. Не помогут ему ни власть, ни золото, «давшиеся ему как Божий подарок»… Именно так описывает смерть старца Каннегисер.

Интересно, что З. Гиппиус написавшая сатирические стихи «Жизнеописание Ники» (36) , в которых она высмеивает и царя, и взаимоотношения царской семьи с Г. Распутиным, на смерть последнего в стихотворной форме так и не откликнулась.

А вот, что пишет Н. Гумилев, откликнувшийся на смерть старца своим стихотворением «Мужик» (весна 2017 г.):

В чащах, в болотах огромных,
У оловянной реки,
В срубах мохнатых и темных
Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,
Где разбежался ковыль,
Слушает крики Стрибожьи,
Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом
Здесь проходил печенег…
Сыростью пахнет и гадом
Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,
Путь оглашая лесной
Песней протяжной, негромкой,
Но озорной, озорной.

Путь этот — светы и мраки,
Посвист разбойный в полях,
Ссоры, кровавые драки
В страшных, как сны, кабаках.

В гордую нашу столицу
Входит он — Боже, спаси! —
Обворожает царицу
Необозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,
Речью такой озорной, —
И на груди молодецкой
Крест просиял золотой.

Как не погнулись — о горе! —
Как не покинули мест
Крест на Казанском соборе
И на Исакии крест?

Над потрясенной столицей
Выстрелы, крики, набат,
Город ощерился львицей,
Обороняющей львят.

— «Что ж, православные, жгите
Труп мой на темном мосту,
Пепел по ветру пустите…
Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом
Много таких мужиков,
Слышен по вашим дорогам
Радостный гул их шагов»

Как мы видим, никакой «смерти негодяя» в нем нет. Нет в нем и никакого смакования убийства. Скорее наоборот. Поэт говорит нам о беззащитности Распутина: «Кто защитит сироту?» И в то же время есть в нем некая мистика в этом «странном мужике», которых согласно Гумилеву не так уж и мало на Руси…

«В срубах мохнатых и темных
Странные есть мужики, - пишет автор в начале стихотворения, а в конце заключает:
«В диком краю и убогом
Много таких мужиков.
Слышен по вашим дорогам
Радостный гул их шагов.»

Следует также отметить, что редкие поэты откликнулись на смерть Г. Распутина. Среди них мы найдем, например, М. Волошина. Однако его неоконченная поэма «Россия» (1924 г.), как говорит название поэмы, не посвящена смерти старца. Тем не менее, мы можем привести следующие строки поэмы, которые частично перекликаются с Гумилевскими:

«И вот со дна самой крестьянской гущи -
Из тех же недр, откуда Пугачов, -
Темнобородый, с оморошным взглядом –
Идет Распутин в государев дом,
Чтоб честь двора и церкви и царицы
В грязь затоптать мужицким сапогом
И до низов ославить власть цареву.
И все быстрей, все круче чертогон...
В Юсуповском дворце на Мойке — старец,
С отравленным пирожным в животе,
Простреленный, — грозит убийце пальцем :
« Феликс, Феликс! царице все скажу »...

Как мы видим, у М. Волошина образ Распутина – мужика, поднявшегося «со дна самой крестьянской гущи», совпадает с образом «странного мужика» Гумилева, родившегося в «срубах мохнатых и темных», т.е. на том самом дне крестьянской гущи.

Интересна также трактовка поэтом влияния старца на историю России. Он приходит, чтобы «честь двора и церкви, и царицы в грязь затоптать мужицким сапогом и до низов ославить власть цареву»… В этом замечании следует скорее видеть результат сближения Распутина с царской семьей, чем намерение старца. 

Концовка же этой части поэмы также близка к концовке стихотворения Каннегисера, у которого Распутин «как будто царицу на помощь зовет», а у Волошина – (как будто) грозит убийце пожаловаться царице.

И, конечно, нельзя пройти мимо следующих строк М. Волошина, ничего общего с темой убийства Распутина не имеющей, но имеющей отношение к очерку Алданова, а именно, к нелепым рассуждениям о большевиках его автора:

«Великий Петр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить
Склонениям и нравам вопреки
За сотни лет к ее грядущим далям.»

Думается, что именно эти строки следует всегда помнить, когда мы говорим о Русской революции и о большевиках, которые тоже хотели забросить Россию «за сотни лет к ее грядущим далям» в кратчайшие сроки…

Но вернемся к теме убийства Распутина.

Демьян Бедный в своей повести в стихах «Про землю, про волю, про рабочую долю» (1917 г.). примерно в таком же ключе рассуждает о Распутине. При этом Г. Распутин упоминается только во второй части повести, озаглавленной «Петроград».

Остановимся на этом пассаже второй части повести (главы XVII-XVIII):

«Уж трезвонит вся столица:
Овдовела ведь царица!
Гришка-то, пассаж какой:
Со святыми упокой!;
;Почему ж молчат газеты?;
;А наморднички-с надеты!;
По столице слухи шли.
А чрез день уже могли
Все прочесть в любой газете
;О скандале в высшем свете;:
Как с Распутиным друзья,
Высочайшие князья,
Учинили злую шутку:
Заманив к себе Гришутку,
С ним пропьянствовали ночь,
А затем ;убрали прочь;,—
Заведя с ним спор и драку,
;Пристрелили, как собаку;.»

XXVIII

У князей на мужика
Поднялась легко рука.
Гришка — плут и проходимец,
Знатной сволочи любимец,
Но ему, признаться, я —
Снисходительный судья.
Все же сделал он работу:
Снял с царей всю позолоту,
Растоптал их образа,
Заплевал им все глаза!
И князья, чиня расправу,
За свою стояли славу,
Отгоняли злую тень.
Поздно! — Близок был уж день,
День, когда народ проснется,
Ужаснется, встрепенется
И, налегши силой всей,
Расчехвостит всех князей!»

Мы видим определенное сходство в оценке влияния Распутина (или мифа Распутина) на судьбу России с оценкой М. Волошина:

М. Волошин                Д. Бедный
Идет Распутин в государев дом,                «Все же сделал он работу:
Чтоб честь двора и церкви и царицы              Снял с царей всю позолоту,
В грязь затоптать мужицким сапогом              Растоптал их образа,
И до низов ославить власть цареву.              Заплевал им все глаза

Тем не менее, Д. Бедный, который дает негативную оценку старцу, все же его не осуждает:

«Гришка — плут и проходимец,
Знатной сволочи любимец,
Но ему, признаться, я —
Снисходительный судья.»

И опять-таки мы не найдем у Д. Бедного даже подобия смакования смерти убиенного. Наоборот, Д. Бедный расценивает убийство Распутина именно как предательское и гнусное:

«Высочайшие князья,
Учинили злую шутку:
Заманив к себе Гришутку,
С ним пропьянствовали ночь,
А затем ;убрали прочь;,—
Заведя с ним спор и драку,
;Пристрелили, как собаку;.»

Еще более интересный подход к преступлению мы найдем у собрата Н. Гумилева по «Цеху поэтов» М. А. Зенкевича, который посвятил убийству старца отдельное стихотворение «Водосвятье Распутина», а также свои размышления в беллетристических мемуарах «Мужицкий сфинкс».

Мы уже заметили мистическую трактовку персонажа в поэзии Н. Гумилева и М. Волошина. Но если мистика у них связана с появлением подобной личности на Руси, вышедшей из самых глубоких народных глубин, то у М. Зенкевича мистической становится сама смерть старца, а вода, в которой утопили несчастного, становится святой, а не «сердитой» как у Каннегисера. И это не случайно. По сей день личность Г. Распутина ассоциируется с мистическими обрядами секты хлыстов и волшебством, ведь только ему удавалось заговаривать и утолять боли царевича, пораженного гемофилией.

С другой стороны, за старцем закрепилась репутация провидца. Считается, что он предвидел свою насильственную смерть и предсказал, что если его убийцами станут дворяне, то ни один из членов царской семьи не проживет после его смерти более двух лет, а в стране начнутся братоубийственные распри.

Водосвятье Распутина

Вот промелькнул и мост Тучков
И Тучков буян.
И во льду зимующие барки,
И на снег навалившаяся туча
Стволов, ветвей и сучков,
И берез белые бирки
На болоте в Петровском парке.
Вспугивал деревьев полночные дремы,
Бешенством бега обуян,
Мчится, похрустывая от толчков,
Точно с экрана из кинемодрамьг
Соскочивший призрачный автомобиль…
Вот и майна, крещенская прорубь,
Купель серебряная с живой водой,
И в черном небе пламенный голубь,
Голубем реет дух святой.
«Григорий Ефимыч, батюшка, приголубь,
Излей в утробу огонь золотой…»
Велика сия тайна. Не трожь, не замай.
Дьявола воля, ;
Окупнусь разочек, слезу в майну…»
В кровоподтек свинцовый ; в полынью,
Где створоженная мерзлая вода рябит,
Под лед метнули молнию
Из фонарных орбит
Вылупленными лупами незрячие
Глаза автомобильные рачьи…
«Миленькой, зазябнул маленько,
Купаясь в крещенской воде…
Едем отогреваться в Аквариум
Аль поближе в виллу Родэ.
Там с шансонетками заварим
По тебе поминальную кутью,
До утра до третьих петухов кутнем…
Аль к тебе на фатеру, коль больно зазяб.
Сладости, торты, наливки в графинах.
Чать отогреешься подле баб,
На фрейлинах, княжнах, да графинях…
Погодь здесь, покудова не рассвело.
Повезет тебя Вырубова к царице
Из мертвецкой в Царское Село.
Там отдохнешь в потайном склепе.
С тела оттаявшего водицей
Святою крещенскою окропи
Наследника, чтоб ему исцелиться,
И всю императорскую семью,
И царицу ласковую самою…»
Авось им припомнится водосвятье:
Как петропавловские верки шлют
Чрез иконы и хоругви ; январское проклятье ;
Картечью по Зимнему Дворцу салют…
Вспугивая полночные дремы,
Сжигая тысячелетнюю быль,
Выскочит, точно из кинемодрамы,
Призрачный дьявольский автомобиль,
И грудой кровавой поедет в нем
Вся царская семья креститься огнем.
(1916-1922)

Слегка затрагивает тему и другой член «Цеха поэтов» Владимир Нарбут в своем поэтическом цикле «Стихи о войне» (1920 г.). В них мы найдем лишь один штрих, определяющий отношение поэта к персонажу:

«О, красное знамя! Россия! Россия!
Советская, кровью добытая власть!
Чем снова Распутин, отродье Батыя,
Так лучше с простреленной грудью упасть!»

В понимании поэта Распутин является «отродьем Батыя», т.е. некоей разрушительной силой, неким разрушительным явлением, но и у В. Нарбута мы не найдем никакого смакования убийства Распутина. (37)
 
Такой же разрушительной силой является образ Распутина и у поэта-футуриста Игоря Северянина.

В стихотворении «Поэза упадка» (1918 г.)он предлагает читателю свой взгляд на исторические события  и на причины Революции.

«А царь, алкоголик безвольный,
Уселся на троне втроем
С царицею самодовольной
И родственным ей мужиком.

Был образ правленья беспутен —
Угрозный пример для корон:
Бесчинствовал пьяный Распутин,
Усевшись с ногами на трон.»

Заметим, что этот пассаж лишь  усиливает упаднических дух стихотворения и подчеркивает неизбежность наказания за разврат, который «от спальни царей до лакейской достиг небывалых громад». Но мы опять-таки не найдем и в этом стихотворении никакой «смерти негодяя», не говоря уже об описании трупа Распутина.

Как мы видим, у Каннегисера уже к концу 1916 г. наблюдается некий интерес к политическому убийству. Только интерес этот довольно быстро переходит к самому действию. Да и сам Алданов констатирует этот переход Каннегисира от цитирования стихотворения А.С. Пушкина «Кинжал» (к которому следует добавить стихотворение Каннегисера о смерти Распутина) к намерению взорвать Смольный и, наконец, к убийству Урицкого.

Об Урицком же нам известно, что он противился расстрелу того самого Перельцвейга, за которого мстил, или якобы мстил, Каннегисер. Об этом пишет все тот же А. Рабинович в упомянутой выше статье «Моисей Урицкий: Робеспьер революционного Петрограда?» (Отечественная история. 2003. № 1. | Журнал "Российская история"):

«Каннегисер не имел понятия о том, что Урицкий был твердым противником расстрелов и, в частности, пытался воспрепятствовать казни Перельцвейга и его товарищей.»
 
Что, разумеется, ни в коем случае не оправдывает преступника и лишний раз подчеркивает его глупость и неадекватность…

Тем не менее, М. Алданов все равно будет обвинять Урицкого во всех грехах. Вот уже он набрасывается на автора некролога на смерть Урицкого, который пишет о том, что в 13-летнем возрасте «М. С./Моисей  против воли матери «набрасывается» на изучение русского языка, вкладывая в это весь свой юный пыл.»

Сарказм Алданова зашкаливает:

«Великое будущее молодого М. С. было впервые угадано его сестрой (так же, как это случилось с Эрнестом Ренаном), и ей, на счастье родины, «удается приобщить его к русской культуре». Русскую азбуку он не просто изучал, а «набрасывается» на нее, «вкладывая в это весь свой юный пыл».»

Разумеется, ни Алданову, ни Каннегисеру не нужно было «набрасываться» на русскую азбуку. Сам Алданов родился в состоятельной еврейской семье, поступил в Киево-Печерскую гимназию в возрасте 10 лет (в 1896 г.). Каннегисер в 17-летнем возрасте самостоятельно путешествует по Италии. Вот как описывает его благосостояние Г. Иванов:

«Онъ только что кончилъ гимназію — это было его первое самостоятельное путешествіе. Ему было семнадцать л;тъ, онъ былъ очень красивъ — черноглазый, стройный, высокій, — свободенъ отъ всякихъ заботъ, вполн; обезпеченъ денежно. Все у него было — молодость, Италія, въ которую онъ былъ влюбленъ съ д;тства, деньги, которыя можно тратить, не считая, время, которымъ можно распоряжаться, какъ угодно.» (38)

Да-да, у него в 17 лет были «деньги, которые можно тратить, не считая…» Не этот ли факт делает его в глазах Иванова очень красивым, стройным и высоким? Как в сказке Ш. Перро невеста, увидев владения Синей Бороды, приходит к выводу, что у него борода не такая уж и синяя…

С Урицким дело обстоит совсем иначе. Судя по всему, росший без отца, воспитывавшийся в религиозной атмосфере и погруженный с детства в Талмуд, в свои 13 лет он довольно плохо знал русский язык. Тем не менее, известно, что в 25 лет он уже окончил юридический факультет Киевского университета. Следовательно, Урицкому действительно нужно было «наброситься» на изучение русского языка, чтобы поступить в гимназию, а затем получить высшее образование.

Не нравится Алданову и то, что согласно некрологу Урицкий «в черкасскую прогимназию поступает тоже не просто, а «блестяще». Выходит из школы с «блестящими знаниями по русской и всемирной литературе». При этом облизывание Каннегисера его нисколько не смущает. У Г. Иванова, например, это облизывание доходит до полного искажения записей самого Каннегисера в дневнике. Мы уже обсуждали эту запись выше, поскольку ее приводит и Алданов. Иванов же, понимая всю гнусность записи тут же ее исправляет:

«... У меня есть комната, об;дъ, книги и полное отсутствіе жалости къ тому, у кого ихъ н;тъ.
Сказано это не точно. Точн;е было бы: «И отравляющая жизнь жалость къ тому, у кого ихъ н;тъ»...(39)

Нет, Каннегисером как раз сказано все точно, а вот Г. Иванов решил исправить мерзкую запись "баловня судьбы" в своем дневнике.

И, разумеется, преступление Каннегисера оправдывается Алдановым, Ивановым и Адамовичем тем, что его совершил «поэт»… Заметим, что и Сталин был поэтом… Почему бы Алданову не упомянуть этот факт в своем очерке «Сталин»?

В заключение посмотрим, что пишет В. Лавров в своем послесловии к очерку Алданова под названием «Языки не враждуют», до перехода к своим бесплодным рассуждениям о еврействе и антисемитизме:

«Критика (В. Вейдле, Г. Струве и др.) дружно отмечала, что, несмотря на громадный успех исторических романов М. А. Алданова (они переведены на двадцать пять языков), ему еще лучше удались его небеллетристические этюды об исторических деятелях и знаменитых современниках, вошедшие в его книги «Современники» (1928), «Портреты» (1931), «Земля и люди» (1932). В них он сделал попытку разобраться в тех мотивах, которые влекут людей к подвигам и злодействам, в том противоречивом клубке страстей и чувств, которые в конечном итоге творят человеческие судьбы — как отдельные, так и целых народов.»

Мы же заметим, что все как раз наоборот. По меньшей мере 2 очерка Марка Алданова «Убийство Урицкого» и «Сталин» поражают своей слабостью и постоянными ссылками на какие-то слухи. В очерке «Сталин» сам герой вообще практически отсутствует. Да и очерк следовало бы озаглавить «Финансирование партии большевиков», о чем, собственно, в нем идет речь. Но и повествование о финансировании партии у Алданова основывается по меньшей мере наполовину на каких-то слухах, причем зачастую мало вероятных… Складывается впечатление, что автор попросту работает на эмигрантскую публику, живущую антибольшевистскими настроениями.

Поэтому Алданов интересен именно своими историческими романами. Например, в самом антисоветском из них «Начало конца» автор вступает в открытый спор с Достоевским. Раскольников Алданова по имени Альвера не испытывает никаких угрызений совести, никакого раскаяния. Альвера бросает вызов Раскольникову.

Трилогию «Ключ», «Бегство», «Пещера» можно сравнить с романом А. Толстого «Хождение по мукам», написанным о тех, кто революцию не принял и остался за границей. Разумеется, их «хождения по мукам» относительны, но тем они и интересны. Не говоря уже о необычной композиции трилогии, в последнюю часть которой врезан исторический очерк, дающий ключ к пониманию автором роли научной братии (или интеллигенции) в сложные революционные времена… Более того, история с ключом материальным, поиски которого начинаются в начале трилогии, заканчиваются в последней книге не только находкой этого ключа материального, но и находкой ключа духовного.


Статья в 5 частях с работающими ссылками и иллюстрациями опубликована на Дзене
https://dzen.ru/id/5fd66dd70e0028099efb59a8

--------
1. см. Известия: Правда: Правда, 1923, №104 - Библиотека коммунизма
Я лично ничего подобного не нашел, равно как и подтверждение данного изречения исследователями и критиками статьи Алданова. Но если кому-либо удастся все же найти эту фразу в советской прессе, прошу дать ссылку на «влиятельный орган печати». Когда же речь идет о некрологе в годовщину смерти Урицкого, Алданов дает точную ссылку на издание…
2. Согласно Светонию: «Из его убийц почти никто не прожил после этого больше трех лет и никто не умер своей смертью. Все они были осуждены и все погибли по-разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили сами себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря.» - см. Светоний, «Жизнь двенадцати цезарей», гл. Божественный Юлий, параграф 89.
3. Этот же факт приводит Морозова Е.В. в своей книге «Шарлотта Корде» в следующей редакции: «Все шло прекрасно, пока кто-то не предложил тост «за короля». Все встали, и только Шарлотта осталась сидеть, не притрагиваясь к бокалу. Господин Корде грозно уставился на дочь, а мадам Луайе ласково спросила ее, почему она не хочет выпить за здоровье доброго и добродетельного короля. «Я не сомневаюсь в добродетели короля, — отвечала Шарлотта, — но он слаб, а слабый король не может быть добрым, ибо у него не хватит сил предотвратить несчастья своего народа». (глава 4. Вдали от Парижа)
4. Морозова Е.В. «Шалотта Корде», гл. Кинжал Брута.
5. Марк Алданов «Бегство», собр. соч. в 6 томах, Москва, издательство «Пресса», 1993, том 3, стр. 396
6. Морозова Е.В. «Шалотта Корде», гл. Процесс.
7. Заметим, что упоминание о фашиствующих элементах, причастных к убийству Воровского, мы найдем и в приведенных выше статьях из «влиятельных органов печати».
8. «По разным причинам я не ставлю себе задачей характеристику Леонида Каннегисера. Эта тема могла бы соблазнить большого художника; возможно, что для нее когда-нибудь найдется Достоевский, - пишет Алданов в статье.»
9. Мне лично понравились 2 стихотворения Каннегисера: «Что в вашем голосе суровом?» и «Василию Князеву».
10. См. Каннегисер, Леонид Иоакимович — Википедия
11.См. Леонид Каннегисер: Жизнь и стихи
12. Там же.
13. Ваш покорный слуга лично вел дневники в разные периоды жизни. Последние связаны с рождением детей…
14. См. первую часть «Утопии» Т. Мора.
15. Занд убивает не тирана, а писателя А. Коцабу… См. статью Геннадия Литвинцева «Август Коцебу и Карл Занд» Август Коцебу и Карл Занд — Журнальный зал Интересна в этой статье также глава «От Занда до Брейвика»…
16. Например, Брут исторический сначала предает Цезаря и выступает на стороне Помпея. «Узурпатор же и тиран» Цезарь «приказал начальникам своих легионов не убивать Брута в сражении, но живым доставить к нему, если тот сдастся в плен добровольно, а если окажет сопротивление, - отпустить, не применяя насилия.» После разгрома войск Помпея при Фарсале спасшийся Брут пишет Цезарю, который в ответ на письмо «позвал Брута к себе и не только освободил его от всякой вины, но и принял в число ближайших друзей.» Будучи же в числе ближайших друзей Цезаря, он с легкостью предает Помпея, указав место, где Помпей может скрываться. См. Плутарх «Сравнительные жизнеописания. Брут.» Сравнительные жизнеописания в двух томах. Том 2. — М. : Наука, 1994 (Литературные памятники)
17. «Я не принимал никакого участия в их делах, я был довольно далек от них в политическом отношении; психологически никто не мог быть мне более чужд, чем они. Свое — поэтому беспристрастное — свидетельское показание приобщаю к пыльным протоколам истории…», - пишет Алданов.
18. «Каннегисер входил в подпольную антибольшевистскую группу, возглавляемую его двоюродным братом М. М. Филоненко. Филоненко поддерживал тесную связь с Б. В. Савинковым, который и отдал приказ о ликвидации М. С. Урицкого.» см. Каннегисер, Леонид Иоакимович — Википедия – раздел «Убийство Урицкого».
19. А. Рабинович «Большевики у власти. Первый год советской эпохи в Петрограде», гл.11 «Самоубийство левых»
20. Там же.
21. Марк Алданов «Ключ», 1928-1929 гг., собр. соч. в 6 томах, Москва, изд-во «Пресса», 1993, т. 3, стр.282-283
22. Алданов не одинок в передергивании фактов. То же самое делает С.П. Мельгунов в своей книге «Красный террор в России» (1923-1924 гг.) Он практически повторяет Алданова (или Алданов повторяет искажение Мельгунова). А лучшего способа дискредитировать собственный опус не существует…
23. На самом деле речь идет о речи Зиновьева, произнесенной на заседании Петроградского Совета 28 августа 1919 г. Газетную статью, на которую ссылается Алданов, я не нашел…
24. Моисей Урицкий. Месть поэта чекисту? - Московская правда
25. Г.В. Плеханов «Сочинения» т.1, Институт К. Маркса и Ф. Энгельса, Библиотека научного социализма под общей редакцией Д. Рязанова, издание 3-ье, Государственное издательство «Москва», стр. 151.
26. Розалия Марковна Боград-Плеханова – жена Плеханова.
27. См. Церетели, Ираклий Георгиевич — Википедия
28. М. Скрябин, Л. Гаврилов « Светить можно – только сгорая», глава 8
29. Там же.
30. Там же, глава 9
31.Там же.
32. Там же.
33. Там же, глава 10
34. Л. Троцкий «История русской революции», «Октябрьская революция», издательство «Гранит», Берлин, 1933 г, т.2, стр. 344-45
35. Там же, стр. 345
36. Стихотворение «Жизнеописание Ники» , написанное до гибели Распутина, интересно с одной стороны тем, что приводит практически все слухи, ходившие в то время о тлетворном влиянии Распутина на царскую семью и на судьбы России, а с другой – дает нам образ поэтессы чуть ли не революционерки, осуждающей самодержавие…
37. Эту оценку Распутина можно также расценивать как возвращение к царизму.
38. См. «ЛЕОНИДЪ КАННЕГИСЕРЪ» СТАТЬИ ГЕОРГІЯ АДАМОВИЧА М. А. АЛДАНОВА ГЕОРГІЯ ИВАНОВА ИЗЪ ПОСМЕРТНЫХЪ стиховъ ЛЕОНИДА КАННЕГИСЕРА ПАРИЖЪ 1928. 39. Там же.