Эпилог. Арысь сегодня не та, она другая

Письма

Мне пишут. Часто. Друзья, одноклассники, знакомые — те, кто остался в Арыси, и те, кто уехал, как я. Пишут в мессенджерах, в комментариях, в письмах. И почти все — одно и то же.
«Сашка, ты пишешь про Арысь, которой уже нет».
Я читаю это и не сразу отвечаю. Потому что — правда. Арысь сегодня не та. Она другая. Выросли дома, выросли деревья, высохли арыки, которых мы перегораживали. Карагачи на школьном дворе — уже не те, что были. И карусель в парке железнодорожников — не скрипит так, как скрипела. Или скрипит, но никто не слышит. Потому что те, кто слышал, — уехали.
Мне рассказывают, что юрты в Арыси сейчас, как экзотику, показывают туристам. Приезжают люди из больших городов, фотографируют, удивляются, говорят: «Ах, как красиво». А я слушаю это и думаю: юрта — это не экзотика. Юрта — это мир моего детства. Мир моего мировосприятия. Это не музейный экспонат. Это — дом. Дом, в котором жили мои предки. Дом, в котором я узнал, что такое тепло, что такое семья, что такое — вместе.

Шанырак

И я знаю, что верхняя сводчатая часть юрты — шанырак — присутствует в гербе Республики Казахстан. Как символ общего дома. Единой родины для всех народов страны. В том числе и моей Родины. И прочность этой сводчатой части зависит от благополучия каждого гражданина. На том стоят. На том стояли. На том будут стоять.
Я, мальчик из Арыси, узнал это не из книг. Я узнал это, когда сидел под шаныраком и смотрел вверх — на круглое отверстие, через которое видно небо. И небо было — большое. И звёзды были — близкие. И я думал: вот оно. Вот дом. Вот родина. Она — не в стенах. Она — в этом круге. В этом отверстии. В этом небе. И она — для всех. Для казаха, для русского, для грека, для корейца, для иранца, для немца, для татарина, для дунганина, для китайца, для украинца. Для всех. Потому что шанырак — он один. И небо — одно. И родина — одна.

Мы тоже изменились

Я отвечаю им: «А мы? Мы тоже изменились».
И это — правда. Я уже не тот Сашка, который лежал на кровати с панцирем и разговаривал с небом. Я уже не тот мальчишка, который собирал хлопок в Мамаевке. Я уже не тот, кто бегал к карусели с монетой в пятнадцать копеек в кармане. Я — другой. И они — другие. Все мы — другие. Но это не значит, что того Сашки не было. Он был. Он есть. Он — во мне. Как река, которая течёт и не спрашивает, хочет ли она измениться. Она просто течёт. И меняется. И остаётся собой.

Она больше не будет той

Они говорят: «Она больше не будет той нашей Арысью».
И я отвечаю: «Да. Не будет. И мы не будем. Но это не потеря. Это — течение».
Потому что Арысь — она не в домах, не в арыках, не в карусели. Она — в людях. В тех, кто помнит. В тех, кто пишет. В тех, кто читает. И пока есть хоть один человек, который помнит, как пахла полынь, как звенело зимнее небо, как ворковали голуби, — Арысь жива. Она не та. Но она — жива.

Мы уйдём

Но одно я говорю очень чётко. Декларирую. Как клятву.
Мы уйдём. Все. Рано или поздно. И те, кто остался в Арыси, и те, кто уехал. И наши дети, и внуки, и правнуки. Все уйдут. Так устроена жизнь. Так течёт река.
Но Арысь — останется. Наш городок. Наша речка. Наше небо. Наша степь. Наша полынь. Наши черепахи и суслики. Наши арыки. Наша карусель. Наш шанырак. Всё это — останется. На века и в веках.
Потому что река — она не умирает. Она просто течёт. И на её берегах появятся новые Сашки. Новые мальчишки и девчонки. Они будут лежать на кровати с панцирем и разговаривать с небом. Они будут собирать хлопок и петь. Они будут бегать к карусели. Они будут читать Алдара-Косе и стучать по плечу иранца, когда на экране будет тигр. И они будут смотреть вверх — на шанырак — и видеть небо. И понимать: вот оно. Вот дом. Вот родина.
И, может быть, — через фотографии, через наши тексты, через память — они вспомнят, что были такие. Что были в своё время мальчишки и девчонки, которые пили воду из Арыси. Что их кони пили воду из Арыси. Что они смеялись и плакали, дрались и мирились, пели и молчали. И это — не конец. Это — круговорот. Жизнь — это круговорот.

Круговорот

Я думаю об этом и понимаю: всё связано. Всё течёт. Как река. Как время. Как память.
Мы вспоминаем наших земляков, которые пили воду из Арыси. Мы не знаем их имён. Но мы знаем, что они были. Они жили здесь. Они смотрели в это же небо. Они слушали того же жаворонка. И они ушли. А мы — остались. На время. Чтобы потом тоже уйти. И придут другие. И они будут вспоминать нас. Так же, как мы вспоминаем тех, кто был до нас. И это — не грусть. Это — течение.
Может быть, они вспомнят про арысских пацанов. Про Сашку, который своими руками строил дом в Арыси. Дом, который там до сих пор стоит. Маленький, с низкой крышей, с окном, которое выходит на степь. И стены его помнят руки мальчика. Может быть, они посмотрят на этот дом и скажут: «Здесь жил мальчик. Он делал кирпичи из глины и песка. Он строил. Он жил. Он был». И это будет — память. Настоящая. Без кавычек.

Арысь останется

Арысь сегодня не та. Она другая. Мы тоже другие. Но это не потеря. Это — течение.
Мы уйдём. А Арысь — останется. На века и в веках. И на её берегах появятся новые Сашки. Новые друзья. Новая память. И они будут пить воду из Арыси. И их кони будут пить воду из Арыси. И они будут смотреть в небо и разговаривать с ним. И небо будет молчать. Но в этом молчании будет всё.
Потому что жизнь — это круговорот. И река — она не кончается. Она просто течёт. Сквозь годы. Сквозь века. Сквозь людей. Сквозь память. И это — навсегда.

***

Внуки мои, запомните: была такая Арысь. Маленький городок. С небом, степью, рекой. С людьми. С памятью. И был мальчик Сашка, который строил дом своими руками. И дом этот стоит до сих пор. И будет стоять. Потому что река — она не кончается. Она просто течёт. Как жизнь. Как время. Как память. И это — навсегда. И это — течение. И это — Арысь. Наша. Всегда. Она течёт. И будет течь. Когда нас не будет — она будет течь. Когда придут новые Сашки — она будет течь. Потому что река не спрашивает. Она просто течёт. И в этом — её величие. И наше.


Рецензии