Куколка

     В одной деревне в стародавние времена жила крестьянская семья. Не бедно и не богато жили – как все. Были у них справный дом да хозяйство крепкое – корова–кормилица, и так всякой другой живности да птицы по мелочи.
     А было у них две дочери и сыновья малые. Старшая – крепкая, высокая да сноровистая. Отцу да матери с малолетства помощница. За что ни возьмется – все в ее руках горит да складно получается. И за скотиной ходит, и за птицей ухаживает, и огород обихаживает. И по дому помочь успевает - и приберет, и приготовит, и постирает, и починит. 
     А младшая уродилась маленькая, беленькая да слабенькая. Не девка, а кукла - вся в отцову дальнюю родню, что из соседней деревни. Коса русая, глазки карие, тихая да скромная. Она бы и рада семейству по хозяйству помочь, да не поднять ей ни ведра с водой, ни мешка с крупой. Потому она все больше в огороде хлопотала, за старыми и малыми приглядывала, да рукодельничала. Бывало, старшая с утра раненько тесто вымесит, выбьет, хлеба поставит. А младшая к тем хлебам из того же теста птичек да забавных фигурок наделает. Братьям малым на радость, родителям и старикам на удивление. А коли кто в семье загрустил или занедужил, подойдет она незаметно, рядом присядет. Сидит тихохонько - то попить принесет, то одеяло поправит. Молчит да печаль чужую слушает, или песенку напевает. То веретено крутит, то вышивает, а то и с любимой куколкой играется. С куклой той она с самого детства не расставалась. Потому как то был подарок ей на именины от любимой прабабушки и память о ней. Коса у куклы из овечьей кудели, сама соломой туго набита, лицо холщовое, синие глаза, нос и рот яркой ниткой вышиты. А на голове красный ситцевый платочек с цветочками меленькими повязан.
Старшую уважали – и в семье, и в округе. Говорили, что повезет кому-то с невесткой. Уже и родители женихов к ней присматривались. А младшая была любимицей. Берегли ее и за хрупкость девичью, и за характер покладистый.   
     Однажды на Ильин день, когда из первых сжатых колосьев испекли первый хлеб, понесла старшая зажиночный каравай деревенскому батюшке, отцу Николаю. Был каравай украшен по верху и по бокам витыми полосками, цветами и фигурками – младшая постаралась. И еще теплым завернут в длинный чистый вышитый рушник. Вошла старшая в дом к батюшке, поклонилась, и, соблюдая традицию,  произнесла: «Благословите, батюшка, с новым урожаем! Примите от трудов наших праведных первый хлебушко». Принял батюшка каравай, откинул рушник – залюбовался.
- Ай да дочери достались вашим родителям! И умницы, и красавицы, и на все руки мастерицы. И что бы они без вас двоих делали? Такие разные и обе – сокровище.
- Я – полезная, она - нужная, - ответила девушка. И, испугавшись, поднесла руку к губам: - Простите, батюшка, - само вырвалось. Я совсем не то хотела сказать.
     Помолчал отец Николай, покачал седой головой, но не осерчал.
         - Труд души глазами не видят – сердцем чувствуют. А ты иди-иди. Поди, мать с отцом заждались уже.
     И поспешила старшая домой – дел на хозяйстве всегда полно, делать – не переделать.
Она тоже любила младшую. Только понять хотела – почему?
     А стылой зимой, когда поднялись холодные ветра и мокрым снегом сбивали с ног всякого, кто не успел от них спрятаться, захворала старшая, да и слегла. Хоть и бодрилась и рвалась: хозяйство-то в холода особой заботы требует. Лежит она хворая на печи, под душной периною, чувствует, как бросает ее то в жар, то в холод. И горло саднит, и кашель грудь рвет. И нет никого в избе, только младшая рядом как птичка притулилась. То перину поправит, то траву заварит, то чаю с медом согреет. И не спрашивает ничего, а просто сидит себе рядом. Веретено свое крутит, песенку мурлычит. И прогонять ее не хочется. А как к самовару или по делам куда уходить – свою драгоценную куколку ей под подушку подкладывает.
         – Я,- говорит,- сейчас уйду, а она тут с тобой рядом полежит, вместе с тобой болеть будет. Так ты быстрее поправишься. А я быстренько: туда – и сразу обратно.
     «Нужная», - вспомнила старшая, засыпая. 
     На седьмой день хворь-лихоманка отпустила. Огневица унялась и угольки в горле больше не царапались. И как ни слаба была старшая, потянулась сразу к печи да на двор – дров подбросить, хлеба ставить, скотину проведать. Да так, пусть медленно, а закрутилась по хозяйству почти до вечера. А как вернулась в дом почти без сил, чтобы передохнуть с устатку, сразу заметила – что-то случилось. Бледная до синевы младшая сидела в углу, а по щекам ее текли слезы.
        - Куколка, - тихо произнесла она, глядя на старшую, - она пропала.
Вдвоем они перерыли всю избу – переворошили постели, перетрясли платки и платья. Все бесполезно. Младшая села у окна, молча смотрела в темноту.
        - Ну, не плач. Хочешь, давай я у Лешки-коробейника тебе новую куколку куплю. Лучше прежней. Помнишь, мы вместе смотрели – тебе понравилась.
        - Нет. Мне нужна моя. Такой больше нет.  Ты лучше поплачь со мной – мне будет легче.
     Старшая подошла ближе, крепко обняла сестру, поцеловала ее в макушку и долго-долго баюкала в теплых объятиях, пока их души плакали вместе. 
     Из узкой щели в самом темном углу, почти у самой печи, куда не дотягивался свет лучины, выглядывал маленький красный лоскуток в меленький цветочек. Соломенная куколка с холщовым лицом смотрела на сестер синими вышитыми глазами, и казалось, что она улыбается.
     Утром они ее непременно найдут. Но не сейчас - пока еще не время.