Солнце на босых ступнях. Гл. 15 Ночная песня

«Афиша фильма "Бродяга". Именно под неё замирал наш бакинский двор».

* * *
Глава 15. Ночная песня


«Кино — это свет. А с тех пор, как в нашей душе поселились тьма и страх, нам не хватает света».
— Федерико Феллини

* * *

Летний вечер начинался с того, как солнце садилось за горизонт. Жара постепенно отпускала, и дышать сразу становилось легче. Воздух ещё дышал раскалённым за день асфальтом, горьковатой пылью и нагретой известью побелённых заборов, но тёплый сквозняк, тянувшийся между домами, уже не обжигал, а приятно холодил разгорячённую кожу.

К этому густому запаху вечера примешивался сладковато-пряный аромат «Ночной зорьки»: кустик с мелкими соцветиями-трубочками с наступлением темноты превращался в роскошный куст нежно-розового цвета и источал нежнейшее благоухание. И над всем этим кружил ароматный, маслянистый запах жареных семечек — мы грызли их не переставая.

И словно от взмаха дирижёрской палочки проснулся ночной оркестр. Плотный гул цикад — вжжж-вжжж — накладывался на сухие, ритмичные щелчки сверчков — крр-крр, а сквозь них: пулемётная очередь — строчила мамина «Подольская» машинка — тата-та-та-та. Резкие вспышки кузнечиков — дзинь-дзинь — спорили с клекотанием индюков «гыл-гыл-гыл», отходящих ко сну на ветках тутовника. Прошуршав колёсами ш-ш-ш-ш по асфальту, на землю съехала машина. Дядя Кирим вернулся с работы. Качалка со скрежетом вдохнула — и выдохнула фр-р-р-р фонтанчиком. Со стороны Шалуновых послышался плач ребёнка.

А во дворе мой старший брат Женька возился с Рексом. Дрессировал. Он на целых девять лет старше меня. Настоящий интеллектуал, говорила мама. Не выпендривался, крутя «солнышко» на турнике. Между нами лежала пропасть: мы — пыль дворов, сорванцы, «шейтан-баласы», а он — книги, самбо, труба в духовом оркестре и тихие вечера. В этот вечер эта пропасть сузилась до окошка кинобудки. Двор жил своей размеренной жизнью.

Сегодня в нашем летнем кинотеатре — индийский фильм! Стоило афише возвестить это радостное событие — началась суматоха. Все в предвкушении.

Жизнь идёт своим чередом — мы носимся по двору, лазаем по деревьям, джигалим, но где-то там, в глубине нас, отбивает такт морзянка — Сегодня. Вечером. Индийское кино.

Индийское кино в Баку — боготворили. Его не просто смотрели. Его проживали и переживали. Мы знали эти фильмы наизусть, но каждый раз смотрели как впервые. Для нас это был не просто сеанс под открытым небом — это был выход из обычного дворового круга в другую, яркую, громкую жизнь. Там всё было крупнее: любовь — до крика, слёзы — до дрожи, злодеи — такие, что мороз по коже. И мы утопали в мире грёз: пусть хоть на пару часов, но могли почувствовать, что и мы способны сильно любить, отчаянно бороться, безоглядно верить в справедливость.

В этих фильмах мир был простым и понятным: добро обязательно побеждало, даже если путь к победе был долгим и горьким. Сомнения исчезали — всё становилось понятно: где хорошее, где плохое, ради чего стоит бороться. И вот он — тот самый час, когда кажется — воздух становится частью ожидания.

Летний кинотеатр — сердце нашего посёлка. Глухая стена кинобудки — часть забора райкома. Чуть дальше, левее — навес для машин, а для нас — обычная беседка. Она впритык пристроилась к забору. Вопрос билетов отпадал сам собой. Самое главное — видимость лучше некуда! Развалившись, наша гоп-компания наслаждалась кино. Держать ухо востро и — тише воды, ниже травы — само собой. Иначе расплата неминуема. Засекут — получай от киномеханика или райкомовского сторожа по шапке.

Самыми отчаянными считались те, кто умудрялся взобраться на верхушки остроконечных кипарисов. Ветки обнимают ствол, прижимаясь друг к другу, образуя непроницаемую броню из хвои. Обзор так себе — экран, земля под ногами, ну и двор райкомовский. А ветерок — это да — обдувает разгорячённые лица, шелестит кроной кипарисов и спешит пробежаться по тем, кто пристроился внизу.

Бывает, ветки — предательски трещат, напоминая, что сидишь на высоте «третьего этажа». Залезть на эту верхотуру — это вам не хухры-мухры. Мало быть древолазом номер раз — тут и в скафандр влезть самое оно. А то будешь как после встречи с дикой кошкой.

Людка — моя сестра — и Халидка, мастера, высший сорт: брали высоту в чём есть — и хоть бы хны. Сидят на верхотуре, болтают ногами, грызут семечки, зырят кино и показывают всем своим видом: вот они мы какие! Не то что некоторые. Важничают.

Мест для избранных — с гулькин нос. Сверху с зелёных насестов — райкомовский двор как на ладони. На крыше беседки и кинобудки уже оккупировали места те, кто побаивался высоты, но предпочитал комфорт. И всё же… У любителей комфорта «нервишки — натянутая струна. Ого-го! Начеку. Каждую минуту. — Дело нешуточное».

На спор кто-то пытался простоять на такой «башенке-инвалидке» хоть четверть фильма, раскинув руки, будто крылья. Ничего подобного — не устоять. Честно, вот я лично ни одного такого не видела. Разве что кто из старших — когда это было! Сейчас они все вон, глянь — пристраиваются на кресла в зале. Выросли.

Ну и ладно. Людка моя, тоже из старших, не выпендрёжница. С нами — безбилетная. И мамка нам деньги даёт. А зачем? Тут интереснее.

Ой, комары! Про них-то я и забыла. Они меня просто не кусают. А остальные от них отбиваются как могут: внизу машут платком, на беседке шлёпают по плечу, у кинобудки — по ноге. И со всех сторон летит: «Зараза!», «Ой!», «Ай!». Может, я и правда невкусная. Или, как мама смеялась: «Голубая кровь!»

В самой кинобудке — как в стеклянной коробке. Хозяин вечера. Временный. Женька, мой старший брат. Заменял Арифа киномеханика. Сидел один на один со стрекочущим, как кузнечики, «аппаратом», крутил бобины, и в его власти было — когда погаснет свет. Вспыхнет экран, собирающий не только наш двор, но и весь посёлок в одно целое. Ну, смотрела я из зала. Пару раз, как белый человек. И что? Ерунда! То ли дело на свободе… Не нужен мне этот блат.

Всё это — кипарисы, тумбы, беседка, комары — было лишь прелюдией. Главное начиналось, когда экран вспыхивал и наш мир вокруг словно преображался. Зрители в зале так бурно реагировали на перипетии сюжета, что их коллективные вздохи, всхлипывания при прощании героев и громкие возгласы восторга доносились до наших домов. Когда Индия страдала на экране, в зале, кто-то обязательно громко сморкался в огромный клетчатый платок. А с крыши нашей беседки в ответ слышался сухой шелест отрываемых листьев абрикоса — это мы пытались отогнать комаров, не прекращая рыдать над судьбами героев.

О, эти знаменитые индийские драки. Пацаны во всеоружии и сами готовы ввязаться в бой. Кто-то вполголоса командовал: «Бей его!», кто-то шумно втягивал воздух, будто сам получил удар, а кто-то даже притоптывал ногой в такт ударам.

Кино объединяло нас. Даже те, кто обычно держался особняком, в вечер показа становились одной стаей: вместе карабкались на беседку, кипарис... Вместе замирали на самых напряжённых кадрах. Вместе выкрикивали что-то в сторону экрана в желании повлиять на ход событий.

Чуть дальше, у бараков, где к домам были пристроены маленькие личные участки, под самодельными виноградными навесами по вечерам устраивались чайные церемонии. В каждом дворе. Устав от забот и жары, соседи выходили в прохладу вечера. Ставили медный чайник, раскладывали лепёшки, брынзу, колотый сахар, сладости и пили чай — «мяхмяри» из армудов.

В такие дни мугам уступал место ситару. А комары, эти маленькие кровопийцы, — они везде чувствовали себя хозяевами жизни. Пригубив пару глотков чая, прислушивались к песням, доносящимся из кинотеатра. Прищёлкивали пальцами и поводили плечами в такт, когда слышалось узнаваемое до боли «а-ча, а-ча, а-ча».

Там не было ни кипарисов, ни башенок, ни риска свалиться, зато был свой уют: тёплый свет лампочки на проводе, запах виноградной лозы, урчание кота на коленях и ощущение, что ты всё равно в этом кино, просто смотришь его по-своему.

Когда шум и суета превратились в музыку, из динамиков полились звуки ситара. Сначала лёгкий перебор струн, будто кто-то осторожно тронул инструмент, а следом — голос. Высокий, тягучий, полный и чуть надтреснутый. Он собирал гул цикад, щёлканье сверчков, хлопки по комарам, звон ложечек в армудах — и возгласы пацанов в одну песню. Весь посёлок — и те, кто на кипарисах, и те, кто на «башенках», и те, кто с чашкой чая — смотрел одно и то же кино. Вместе.

Щелчок. Свет ударил по глазам, разом обнажив чувства зрителей. Хлопнули откидные крышки кресел. Кто-то громко сморкнулся, кто-то шумно выдохнул, кто-то, смутившись, поспешно прятал глаза. Из колонок звучал ситар, а зал уже гудел, очнувшись и разминая затёкшиеся ноги.

Окунувшись в темноту ночи, зритель медленно разбредался по домам: кто в раздумьях, кто в переживаниях или бурном обсуждении. В этот миг над головами, над самым тротуаром, рассекали темноту летучие мыши, возмущённые появлением непрошеных гостей, посягнувших на их царство тьмы. Они стремительно проносились... Так низко, что воздух от их крыльев ударялся о нас, а кожистые крылья чиркнули по макушкам. Это было привычно. И страшно.

В редких сырых уголках, у старых труб или у качалок, время от времени слышится низкий, тягучий звук медведки — «ур-ур».

А поверх всего этого, будто из другого мира, долетают городские звуки: далёкий гудок электрички, короткий лай собаки, чей-то смех из открытого окна, звяканье посуды. Они не перебивают друг друга — они сливаются в едином порыве сосуществования человека и природы. Нет ни спора, ни суеты. Ровный, спокойный лад.

Ночь брела по земле.

Продолжение следует: Глава 17.«Гооооол!»      http://proza.ru/2026/08/15/1236