Яблоко

Он был моложе меня лет на шесть. Мы быстро нашли общий язык, одно поколение, один родной город, близкое чувство юмора. Когда я заканчивал институт, он начинал учёбу в техникуме, расположенном на той же улице.

Мы были тогда советской молодёжью, предпочитавшей с оптимизмом смотреть в будущее. Любили родной южнорусский город, украшенный весной запахом сирени, а чуть позже живым ковром тополиного пуха. И всегда – красивыми девушками. Ведь мы были молоды.

После армии Иваныч решил строить счастливое социалистическое будущее в молодом Норильске. Вскоре женился, но брак не был успешным, быстро распался. Молодые не отважились притираться друг к другу, к тому же они работали на одном предприятии, и жена стояла выше в зарплатной ведомости.

А потом… а потом он встретил любовь всей своей жизни и стал прикипать душой к Норильску. Конечно, он иногда навещал свою южнорусскую плодородную родину, где у него жила родная сестра, которая всегда ждала его возвращения на землю предков. Но дом всё же там, где любимая женщина – преданная, доверяющая ему – такому, какой он есть.

Обоюдное чувство было подкреплено ещё и полученной от государства квартирой, в которой молодожёны увлечённо и непритязательно (такие были времена) устраивали свой быт.

Прожил Иваныч вместе со своей уютной и доброй татаркой тридцать два года. Бывало, устраивали вдвоём семейные вечера при свечах и телевизоре. Он брал ей хорошее вино, в молодости это был грузинский «Рислинг», в более зрелые годы – французское белое сухое. Себе брал напиток покрепче, это всегда была водочка. Она готовила с его участием праздничный ужин с рыбными блюдами – в норильских краях всегда вкусная рыба, – с сыром, жареной картошкой и даже с солёными хрустящими огурцами, хотя огурцы в здешних местах не растут. Меню практически не менялось годами, их вкусы срослись, различались лишь в напитках.

В тот вечер она ушла спать пораньше, чувствовала недомогание: возвращаясь с работы, поскользнулась и повредила, по-видимому, ребро. Он ещё какое-то время смотрел телевизор, задремал, потом нашёл в себе силы проснуться у светящегося экрана, отключил его, вынув вилку из розетки, и пошёл к любимой. Привычно обнял её, быстро погрузился в сон. А утром проснулся без неё. Её тело было рядом, но её там уже не было.

Потом было четыре месяца следствия и силовое принуждение от работников ведомства, чтобы он взял смерть жены на себя. Сломанное ребро, повредившее внутренние органы, и сердечный приступ были причиной её внезапного ухода. И в квартире, кроме Иваныча, в момент смерти никого не было. К тому же он был подшофе.

А следователь на то и следователь, чтобы не просто раскрывать преступление, но и держать любой ценой на предельно высоком уровне процент раскрываемости преступлений. Такие ныне времена. Иначе ни карьерного роста, ни, соответственно, нормальной зарплаты, ни удовлетворения неутихающих желаний, которыми сочно дышит пространство.

Следователь додавил Иваныча до признательных показаний, а Иваныч, устав от происходящего с ним, устав быть без любимой, которую уже не вернуть, признался в совершении того, что совершить не мог.

Суд был недолгим. Признание своей вины, положительные характеристики с последней работы и от жильцов дома дали ему по статье «Убийство» по минимуму: шесть лет строгого. На момент нашего знакомства он отсидел уже четыре года, до воли оставалось совсем немного.

Сестра звала его на родину, ждала его возвращения в родительский дом.
– Нет, не поеду. Разве что в гости, – говорил Иваныч. – Что я там буду делать? Тут всё привычно: и квартира, и татарочка моя здесь похоронена, и вода в нашем районе из артезианской скважины.

Иваныч помог мне обустроиться в отряде, поделился чаем, мёдом, алюминиевой миской, в которой можно было потушить морковку с луком на электроплитке. Увидев, что утром и вечером я молюсь, пригласил меня посещать вместе с ним воскресную службу в храме при колонии, куда по воскресеньям приезжал норильский батюшка.

– Ты же православный? – уточнил он.
– Думаю, да, – отметил я. – В смысле, стараюсь правильно славить.
– Крещёный ведь?
– Да, крещёный.
– Так давай вместе на службу. Батюшке с тобой будет интересно пообщаться. Ты хорошо в христианской теме ориентируешься, не споришь ни с кем. Мирный мужик, с Писанием наверняка знаком, как представитель молодёжи времён перестройки.

– Спасибо за приглашение, Иваныч. Может быть, когда-нибудь, если батюшка будет не против моего появления в храме, захочет пообщаться. А так, ты же знаешь, что храм везде под небом. Где молитва, там и храм.

Я рассказал Иванычу об особенностях нашего уголовного дела, что среди свидетелей обвинения в нашем процессе участвовали представительные чины официальной церкви, которые крайне настороженно относятся к Сути Учителя, за которым я следую, объявив его на своём соборе ещё в середине 90-х лжемессией. То есть, по факту, я отлучён от официальной церкви, в которой крещён.

А чтобы снова быть принятым ею, я должен отказаться от веры своей во вновь Пришедшего, что невозможно. Ведь вера – это жизнь. Как отказаться от собственной жизни?

Иваныч принял мою позицию и прокомментировал:
– Для тебя такой отказ сродни самоубийству, ты же в курсе, земляк. Недопустимо такое для верующего. У каждого свой час, а хронометр – в руках Господа. И оценивать он по делам будет, а не по словам.

Иваныч разделял мнение, что все наши молитвы, из каких бы слов и на каких бы языках они ни составлялись, идут к одному Отцу, так как другого у нас нет. А церковные структуры, какими бы названиями ни обладали, вряд ли в состоянии этому воспрепятствовать.

– К тому же ты крестишься справа налево – значит, православный, – улыбался Иваныч. – И троеперстие складываешь. Правда, потом этим троеперстием ещё и окружность рисуешь. Помню песню из юности «Замыкая круг». Хорошая песня. И что эта окружность у тебя значит?
– Символ единения, единство, единение в вере независимо от названия, – ответил я.
– Я не против. Принимается, – кивнул Иваныч и добавил: – Но если крестишься, значит, и крестик нагрудный носишь.
– Если ношу, то без распятия.

– Ага, как у протестантов. Не поклоняешься изображениям, так ведь?  – уточнил он.
– Просто не ощущаю, что в повседневной суете стоит носить на теле изображение страданий сына Божьего, – пояснил я.
– Церковный постулат, ты же в курсе: Иисус пострадал за грехи наши, принял их на себя. Разделяешь этот взгляд?

– Разделяю, что Он пострадал за чужие грехи, за то, что не совершал. А вот по поводу того, что Он их взял на себя, - не думаю так. Он показал путь, на котором человек имеет возможность избавляться от грехов: своими силами от своих грехов. Как-то так.

– Я понял твою позицию. Логичный взгляд земляка с советским высшим образованием, знакомого с научным коммунизмом, – шутил Иваныч. – На самом деле, какая разница, как мы крестимся, в каком направлении и в какой храм ходим. Вера, она вот здесь и вот здесь, – указал он на сердце и голову.

Во дни нашего доброго знакомства Иваныч как-то спросил меня:
– Ну а что есть Бог, по-твоему?
– Вряд ли скажу что-то новое. Он есть любовь.
– Хорошо. А что есть любовь, по-твоему?
– Ух ты! Сейчас попробую, Иваныч. Это не держать ни на кого зла, не гневаться, не источать негатив ни в чей адрес, ни при каких обстоятельствах. На сегодня хотя бы так. Отец ведь изливает Свет свой на всех, не разделяя на праведников и грешников. Вот и мы учимся тому же.

– Ты же в курсе, земляк, человек без насилия ну никак. Далековато нам, чтоб не гневаться. Мрачная у нас цивилизация.
– Я про личную ответственность, Иваныч, про нас с тобой. Дальше самотёком не пойдёт. Тому, кто хочет жить, пора учиться быть человеком. Торопиться становиться человеком.
– Ну, спасибо, земляк, что и меня туда записал, – улыбнулся он.
– На здоровье, Иваныч, – ответил я.

– А вот ещё в тему: если Бог – это любовь, которой надо торопиться учиться, то где эта любовь в Ветхом Завете? Ты же в курсе, там Бог советует своему народу пойти и уничтожить несколько других народов. А если избранный народ не сделает этого, то Бог от этого своего народа отвернётся, – копнул тему Иваныч.

– А ещё тот Бог говорит своему народу давать в рост иноплеменникам, чтобы поработить их полностью, – дополнил я.
– Вот-вот, где тут любовь, по-твоему? – с улыбчивым прищуром спросил Иваныч.
– А нет её там. Ветхий Завет не про неё. Там про Отца любви ни слова, – сказал я.
– И что это за парадокс такой в одной книге? Библию имею в виду, – продолжил он.

– Иваныч, ты же в курсе, – использовал я с улыбкой популярный оборот его речи, – Завет – это договор Бога с человеком. Когда заключается новый договор, прежний перестаёт действовать. Израильтянам говорилось в Старом Завете ненавидеть врагов, что они до сих пор и делают. А Иисус призвал любить врагов. Не находишь, что это прямо противоположные вещи?

– И к чему тогда оба Завета в одной книге? – спросил он.
– Не ко мне вопрос – к римской истории IV века. Я не пользуюсь Ветхим Договором – он про воздаяние, а Новый – про любовь, чему и учусь в данных мне обстоятельствах.

– Так-то логично, земляк. Чем больше людей перестанет сыпать злобой, тем меньше будет воздаяния. Но уж очень непростое это дело – ни на кого не злиться. К тому же есть те, кто продолжает жить Ветхим Законом: берут на себя воздаяние. И не признают Новый, который про любовь. А это снова война, брат. Как бы мы с тобой ни учились любить, эту неразбериху не остановить.

В моей продуктовой сумке затерялись два яблока. По их обнаружению одно я дал Иванычу, второе съел сам. Через неделю, заглянув в его тумбочку за заваркой (наши тумбочки были открыты друг для друга для взаимопользования), я обнаружил нетронутое яблоко.
– Иваныч, почему так? Яблоки не ешь, что ли?  – поинтересовался я.

Он взял яблоко, покрутил его в руках, посмотрел мне в глаза, опустил взгляд, тихо сказал:
– Знаешь, земляк, мы ведь с моей вдвоём жили. Всегда вдвоём. Она принесёт что-нибудь с работы, ждёт меня, к еде не притрагивается. Ну, и я так же. Фрукты, яблоки всегда делили пополам. Ты поделился со мной одним из двух яблок. Я, как взял его в руки, сразу её вспомнил. А разделить с ней не могу. И один съесть не могу. Я здесь – она там. Поэтому возьми, брат, это яблоко, съешь за здоровье своей семьи.

Он отдал мне яблоко и вышел из кухни. Наверное, чтобы не смущать меня. Я воспринял целеуказание Иваныча как некое таинство. Не спеша съел яблоко, ничего не оставив от него.

Вскоре после этой истории в колонию прибыли служивые с предложением контракта желающим участвовать в СВО. Среди желающих присоединиться к участникам боевых действий оказался Иваныч. Все ребята, решившие заключить контракт, кроме Иваныча, были молоды – не старше 40 лет. А Иванычу недавно исполнилось 62.

Это была не первая его попытка уйти на фронт. В предыдущий раз ему отказали. А в этот раз дали согласие.

– Спасибо, что не отговариваешь меня, – сказал он. Мне тут многие говорят: «Куда ты, старый? Тебе ж два года до воли осталось. Как ты там будешь три десятка килограммов обмундирования на себе таскать?» А я им отвечаю: «Так я же ползком».

–  Да, Иваныч, твои приятели попросили меня поговорить с тобой на эту тему. Я сказал им: ты уже взрослый парень, самостоятельный, а значит, решение принимаешь взвешенное, не с бухты-барахты.
– Верно. Должен же я внести свой вклад в борьбу с западными ценностями, – улыбнулся Иваныч.
– Но если уж решил, значит, наверное, должен, – ответил я.
– Борьба с Содомом и Гоморрой – священная война для православного. Значит, ничего плохого со мной не случится. Всё в руках Господа. Ты же в курсе, брат.
– В курсе, Иваныч. Буду в молитвах вспоминать тебя.

Иваныч помолчал.
– Варианта тут всего два, – продолжил он. – Ты же в курсе, что смерти нет, сам говорил. Так вот, живым останусь – к тебе приеду, помогу строить общество без негатива и воздаяния. Но если меня хлопнут – отправлюсь к ней, к татарочке моей, чтобы она там не скучала. Всегда ждёт она меня. Если этот вариант сработает, то есть ещё подвариант. Ты же говоришь, реинкарнация существует. Тогда родимся с ней там у тебя, когда уже не будет воздаяния и человечество переключится с двух заветов на один, который про любовь. Так что, земляк, ситуация у меня беспроигрышная. Слава Богу.

Иваныч раздал через друзей все свои вещи. Мне вручил матрас в очень хорошем состоянии, что немаловажно для ночного сна – дневного здесь не предусмотрено. Подарил тёплые перчатки и шарф допустимого уставом вида. Шарф – очень важная вещь здесь, защищает горло и затылок от холоднющих норильских ветров. На тёмном шарфе белым цветом был изображён православный крест с двумя поперечинами. Одна внизу, где были перебиты стопы Учителя, другая поменьше – вверху. На ней по римской традиции писалось имя преступника.

– Если тебя не устраивают эти поперечины, напоминают о трагедии, ты можешь их закрасить, – сказал Иваныч.
Я кивнул, поблагодарил его. Мы похлопали друг друга по плечам. Он обещал написать с фронта. На следующий день спецрейсом он отправился бороться, как он выразился, с «англосаксонской чертовщиной».

Поперечины на белом кресте я всё же закрасил. Подумал: времена как будто бы меняются, а власть имущие снова объявляют Посланника преступником, преступившим своим Учением о бескорыстной любви законы мамоны.

– Уберу-ка я эти перекладины, закрашу их – глядишь, эта трагическая программа перестанет работать и уйдёт морок из чьих-то голов и сердец, – решил я и сделал это. Да ещё окружность прорисовал по оконечностям креста.

Прошло больше четырёх месяцев – от Иваныча не было никаких вестей. Кто-то из ребят, давно знавших Иваныча, связался с его родной сестрой. Она сообщила, что он числится среди пропавших без вести уже второй месяц.

– Иваныч пошёл по второму варианту, – подумал я. – По тому, которого он желал.

Воображение рисует, как счастливый Иваныч разламывает пополам яблоко – там ведь ножей нет – и отдаёт половину миловидной, темноволосой, улыбающейся женщине небольшого роста, дождавшейся его.

Я в курсе, Иваныч: твоё желание совпало с волей Бога. Не так уж часто такое случается.

27.10.2026