Декабрист Беляев. Возвращение в Прочный Окоп

                НА КАВКАЗСКОЙ ЛИНИИ. НАКАЗАНИЕ И ИСКУПЛЕНИЕ

Кавказ! Какое русское сердце не отзовётся на это имя...
В а с и л и й  П о т т о 
               

                Часть третья               
                Декабрист Беляев. О пережитом и перечувствованном               


                Глава  восьмая 
                Возвращение в Прочный Окоп
               
     По завершении из Кавказской экспедиции братьев Беляевых наконец отпустили в Прочный Окоп — туда, где оставались все их вещи, не взятые с собою в уверенности, что откомандирование полка на левый фланг будет делом недолгим. Александр с братом и Вегелиным отправились верхом вдоль всей линии; по прикидкам, набралось никак не менее восьмисот вёрст. Дорога тянулась однообразно, и с каждым переходом всё яснее становилось, сколь опрометчиво они понадеялись на скорое возвращение.
     «В Прочном Окопе, — вспоминает Александр Петрович Беляев, — мы заняли квартиру очень просторную, в три или четыре комнаты с кухней, очень веселенькую, на самом берегу Кубани, но в которой кухня обладала таким громадным количеством чёрных и красных тараканов, что, когда бывало, входишь в неё со свечой, то стен почти не было видно. Впрочем, кухня нам и не была нужна, так как стол мы имели у Михаила Михайловича Нарышкина.
     Мих<аил> Мих<айлович> и жена его Елизавета Петр<овна>, урождённая графиня Коновницына, жили в довольно большом доме на широкой улице; при доме был сад с жёлтыми и чёрными сливами, который, впрочем, и не походил на сад, как мы понимаем, потому что тут не было ни дорожек, ни плана, а просто группа фруктовых деревьев, каковы и все сады по кавказской линии. Общество наше в Прочном Окопе составляли товарищи наши: Назимов, Нарышкины, иногда Загорецкий и мы с братом. В это же время был ещё из наших товарищей Лихарев, но он в это же лето был в экспедиции с Куринским полком, в котором находился, и под Валериком убит...»
     Все их товарищи уже носили звание портупей- юнкеров — ведь они вступили в службу раньше; братья же Беляевы за участие в экспедиции были произведены в унтер-офицеры. В Прочном Окопе стояла артиллерийская бригада под началом полковника Гана; тут же размещалась штаб квартира Кубанского полка, и здесь же жил его командир, полковник Фитингоф. По вечерам все эти лица нередко собирались у Нарышкиных. Елизавета Петровна прекрасно пела, а дочери полковника Гана тоже были музыкантшами — и потому братья нередко наслаждались прекрасной музыкой, слушая её в уютной гостиной, где свет ламп мягко ложился на ноты и на лица собеседников.
     Александр Беляев вспоминает, что в те дни часто предпринимались прогулки по улицам станицы и за её пределы; однажды же, по предложению полковника Гана, составилась целая поездка за Кубань — в один из мирных черкесских аулов.
     «Аул был искони мирный, — пишет далее Беляев, — и жители его были в кунацких, то есть дружеских, отношениях с русскими.
     В прогулке участвовали: Мих<аил> Мих<айлович> Нарышкин с Елиз<аветой> Петр<овной>, Ган с женой и дочерьми, Назимов, Загорецкий и мы с братом. Дамы отправились в колясках, а мы все — в крытой линейке. Переехав вброд реку, мы пошли к аулу, где нас встретили хозяева с большим почётом. Сейчас вынесли перед саклею низенькие черкесские столики и поставили пропасть кушаний, разумеется, в азиатском вкусе. Не помню подробностей угощения, но помню, что тут были и знаменитый кавказский шашлык, и какие;то пирожные, очень вкусные, а также сушёные фрукты.
     Пока мы тут угощались, составился хоровод; девушки, переплетясь руками, монотонно и плавно, качаясь, двигались кругом под звуки музыки, которая была убийственна; инструменты её состояли из сопелок, барабана, бубна и ещё какого-о струнного, вроде балалайки. Женщины поглядывали на гостей сквозь плетни, как казалось, с большим любопытством.
     Пробыв часа два, походивши перед аулом и заходя в чистенькие сакли, мы направились домой, поблагодарив хозяев и, конечно, одарив, вероятно, щедро, так как Нарышкин был человек богатый, весьма щедрый и великодушный. Погода была прекрасная и тёплая; кажется, то был март или февраль. Все пожелали возвратиться домой пешком по берегу живописной реки — для сокращения дороги и ради прогулки; а потому отпустили экипажи, в которых берегом нельзя было ехать.
     Лес подходил к самому берегу, представляя огромные промоины, овраги, заваленные упавшими деревьями, так что чем далее, тем дорога становилась непроходимее. Тут мы стали помышлять, как бы возвратиться и сесть в экипажи, но они уже были далеко, и пришлось покориться своей участи. Мужчины разделили между собой дам, из которых Елиз<авета> Петр<овна> Нарышкина была болезненна и слаба; ещё более была слаба и к тому же очень труслива m;me Ган, а муж её, по толщине своей, не мог её вести, так как и сам едва переводил дух; её уже провожал, помнится, Назимов. Девицы Ган были более подвижны, но и им тоже понадобились провожатые.
     Мы подвигались очень медленно, как вдруг, к довершению этого бедственного похода, слышим сильный треск в лесной чаще. В первую минуту нам пришло в голову: не хищники ли это, и тогда, о ужас! что ожидало бы несчастных дам, которые страшно испугались. К несчастию, все мы были безоружны; только у нас с братом были кинжалы при черкесках, в которых мы были. Не медведь ли то был? Тоже нехорошо. Все мы бросились в лес, продираясь сквозь чащу, чтобы предупредить опасность и удостовериться, в чём она заключается, и, к общему удовольствию, увидели буйволов — и тогда дамы наши успокоились.
     Всё это путешествие наше продолжалось очень долго, и мы вошли в станицу в 11 часов ночи. Дамы наши были утомлены до изнеможения, так как дорога была ужасная.
Так прошло наше первое полугодие на Кавказе с путешествием в 5–6 тысяч вёрст, тремя экспедициями и приятным отдыхом в Прочном Окопе».