Шесть целых шестнадцать сотых

Небольшой рассказ. Полина Феткович. Берлин, лето 1978 года.

После концерта мне совсем не хотелось уходить со сцены.

Лейла уже убрала бас в футляр. Лиза сматывала кабель от своей гитары, а Лиза Вторая сидела за клавишами и пыталась подобрать какую-то мелодию, услышанную днём по радио.

Я сидела за барабанами.

— Полина, — сказала Лейла, — мы вообще-то собирались поесть.

— Сейчас.

Я взяла палочки и быстро сыграла несколько ударов по малому барабану.

— Опять? — спросила Лиза.

— Угу.

— Ты сегодня уже два часа играла.

— Полтора.

— Какая разница?

— Двадцать восемь минут и сорок секунд.

Лиза обернулась.

— Ты ещё и считала?

Я пожала плечами.

— Просто помню.

Это было правдой. Я прекрасно помнила, когда вышла на сцену, сколько времени мы настраивали инструменты, сколько продолжалась каждая песня и сколько зрителей стояло у левого ограждения.

Последнего, впрочем, я не считала. Просто запомнила.

— А сколько будет корень из тридцати восьми? — неожиданно спросила Лейла.

— Приблизительно шесть целых шестнадцать сотых.

— А точнее?

Я назвала ещё несколько цифр.

Лейла посмотрела на Лизу.

— Вот видишь? Она ненормальная.

— Спасибо, — сказала я. — Очень приятно.

— Нет, ну серьёзно! Ты же даже не задумалась.

— А зачем? Это ведь обычное число. Между шестью и семью.

— Обычное! — фыркнула Лейла. — Тогда почему я его не знаю?

— Потому что тебе незачем.

— А тебе зачем?

Я задумалась.

Вот на этот вопрос ответить было труднее.

Действительно, зачем мне знать квадратный корень из тридцати восьми с точностью до нескольких знаков? Я не собиралась становиться математиком. И уж тем более не собиралась развлекать публику вычислениями.

Просто я могла это сделать.

Я могла запомнить страницу книги после одного прочтения. Могла вспомнить разговор, состоявшийся много лет назад, с точностью до отдельных слов. Могла обнаружить противоречие в рассуждении собеседника раньше, чем он успевал закончить фразу.

И при этом совершенно не обязательно понимала больше, чем остальные.

Например, вчера Лиза объясняла мне что-то о взаимоотношениях её родителей. Я запомнила каждое слово, но так и не поняла, почему её мать обиделась на совершенно безобидное замечание отца.

Лиза поняла сразу.

В таких вещах она была значительно умнее меня.

— Ладно, — сказала Лейла. — Мы пошли. Ты с нами?

— Через десять минут.

— Ты всегда говоришь «через десять минут».

— И обычно прихожу через десять минут.

— Вот именно. Как часы.

Они засмеялись и вышли.

Я осталась одна.

На сцене уже погасили большую часть освещения. Лишь несколько ламп ещё горели над инструментами. Где-то за кулисами двигали ящики, скрипели колёсики тележек.

Я взяла палочки.

«Полёт шмеля».

Я давно хотела сыграть его на барабанах. Не просто быстро постучать под известную мелодию, а именно сыграть — так, чтобы слушатель мог узнать произведение без всякого сопровождения.

Задача была непростая.

На фортепиано можно сыграть последовательность нот, каждая из которых имеет определённую высоту. На обычных барабанах возможности совсем другие. Приходилось искать собственный язык: распределять фразы между томами, малым барабаном, тарелками, использовать различия в тембре, динамике, артикуляции.

И ещё скорость.

Я мысленно разложила очередную фразу на отдельные удары, рассчитала длительности, распределила движения между руками.

Всё сходилось.

Теоретически.

Я начала играть.

На третьем повторении правая палочка задела обод тома.

На четвёртом я сбилась при переходе к малому барабану.

На пятом получилось лучше, но совсем не так, как я хотела.

Я остановилась.

Странно устроен человек.

Можно совершенно точно знать, какое движение необходимо совершить. Можно вычислить его продолжительность до тысячных долей секунды. Можно представить траекторию каждой руки.

Но руки от этого не начинают двигаться правильно.

Им всё равно требуется тренировка.

Я повторила фразу медленнее.

Потом ещё раз.

И ещё.

Наконец начало получаться.

Я улыбнулась.

Нет, совершенно определённо — знать и уметь не одно и то же.

Однажды меня спросили, когда я впервые осознала, что отличаюсь от остальных людей.

Я не смогла ответить.

Не потому, что забыла.

Забывать я как раз почти не умела.

Просто такого момента не было.

Ребёнок ведь не знает, что другие люди устроены иначе. Он считает свои способности естественными, пока не обнаруживает, что окружающие не могут делать того же самого.

Я долго не понимала, почему люди забывают. Почему им приходится повторять выученное. Почему они не могут точно вспомнить слова, сказанные им вчера.

Особенно странными казались семейные споры.

— Ты сама это сказала!

— Я такого не говорила!

Я могла бы воспроизвести весь разговор слово в слово. Но довольно рано поняла, что лучше этого не делать.

Люди не всегда хотят знать, что именно они говорили.

Ещё позднее я поняла, что иногда они прекрасно помнят свои слова, но не хотят в них признаваться.

Это было уже значительно сложнее квадратного корня.

Я вернулась к барабанам.

На этот раз сыграла почти всю фразу правильно.

Почти.

Последние несколько ударов получились неровными.

И тут я вспомнила другое исполнение.

Не своё сегодняшнее, а то, которое ещё только предстояло.

Большой зал. Свет прожекторов. Странно знакомый звук инструментов. И совершенно невероятное ощущение свободы, когда руки делают именно то, что нужно, а я уже не думаю о каждом движении.

Для меня это было обычное воспоминание.

Хотя до того концерта оставалось ещё много лет.

Я знала, что когда-нибудь сыграю именно так.

Но это ничуть не помогало сегодня.

Мышцы не могли воспользоваться воспоминанием о движениях, которых ещё не совершали.

Я снова начала медленно.

Один удар.

Второй.

Третий.

На этот раз получилось.

— Полина!

Я подняла голову.

В дверях стояла Лейла.

— Десять минут давно прошли!

Я посмотрела на часы.

Действительно. Двенадцать минут и восемнадцать секунд.

— Иду!

— Ты хоть когда-нибудь устаёшь?

— Конечно.

— Тогда почему не останавливаешься?

Я посмотрела на палочки в руках.

— Потому что пока не получается.

— А когда получится?

Я едва не ответила, что прекрасно помню, когда именно.

Но вовремя промолчала.

— Когда научусь.

Лейла покачала головой.

— С тобой невозможно разговаривать.

— Почему?

— Потому что ты всегда отвечаешь совершенно серьёзно.

— А ты хотела, чтобы я пошутила?

— Хотела, чтобы ты пошла ужинать!

Я рассмеялась, положила палочки и встала.

Много позже учёные пытались выяснить, где именно во мне находится то, что обеспечивает такую память и скорость вычислений.

Они искали необычные ткани, искусственные структуры, неизвестные формы организации нервных клеток.

Не нашли ничего.

Они изучали мой мозг, обмен веществ, электрическую активность, генетический материал.

Я ничем не отличалась от обычной женщины.

Тогда они стали задавать вопросы.

Например, как я могу одновременно вести разговор, производить сложные вычисления и вспоминать события, произошедшие за много лет до моего рождения.

На последний вопрос мне самой было особенно трудно отвечать.

Я ведь не знала, почему для других людей будущее ещё не произошло.

Для меня оно было такой же частью жизни, как детство.

А вот с вычислениями всё было намного проще.

Корень из тридцати восьми можно найти последовательными приближениями. Очень быстро, если не тратить время на запись промежуточных результатов.

Или можно воспользоваться тем, что уже вычислено и сохранено в памяти.

Тут нет никакого чуда.

Чудо, если хотите знать, заключалось совсем в другом.

Я могла помнить своё будущее, но не могла прожить настоящее вместо самой себя.

Я знала, что однажды научусь играть «Полёт шмеля».

Но в тот летний вечер, на полутёмной берлинской сцене, мне всё равно пришлось брать палочки и учиться.

Сначала медленно.

Потом немного быстрее.

И снова.

И снова.