История нюрнбергского лекаря Т. ф. Элленбогена

История нюрнбергского лекаря Теобальда фон Элленбогена ,
прозванного Крестником смерти,
сына мейстерзингера и краснодеревщика Мартина Элленбогена

Новелла из "Шрекенбурга, или Витражных стёкол", рассказанная старой Эльзой с Кройцберга

Давным-давно, — задолго ещё до Тридцатилетней войны это было, в вольном имперском городе Нюрнберге, — там, где хранятся регалии императора, — жил молодой краснодеревщик Мартин Элленбоген. Все его знали и заказывали ему большие шкафы, кровати и комоды, ставни и резные двери. И так искусно он украшал их, что вся улица ходила смотреть к соседям и дивиться необыкновенной резьбе. Был у Мартина ещё один дар: мог он тотчас, на месте, сложить любую песню, да тут же исполнить её чистым и задушевным голосом на любой мейстерзингерский лад. И ни разу не выбивался из размера, не сбивался с ритма.
Однажды, в тот год, когда должны были короновать императора во Франкфурте, Мартин Элленбоген победил в состязании мейстерзингеров, и старейшины магистрата отправили его посланником на имперские торжества коронации во Франкфурт, с тем, чтобы своим искусством он прославлял молодого императора, да тем прославил и вольный город Нюрнберг. Не очень хотел Мартин туда отправляться. Ведь не так давно он женился на страстно любимой девушке, и оторваться от неё ему было ох как трудно!
Поговаривали в Нюрнберге, что с Мартином приключилась такая история. Уже после торжеств во Франкфурте, ехал он с двумя товарищами верхом через тёмный лес, торопился домой, к молодой жене. Был он очень счастлив, предвкушая радость встречи с нею, тем более, и позади у него был громкий успех и щедрая награда, а у седла висела торба с вшитыми в двойное дно золотыми гульденами. Вдруг торба эта на скаку оторвалась от седла и улетела вниз, точно её ножом срезало. Мартин крикнул попутчикам, что догонит их, и повернул коня, чтобы найти свою драгоценную торбу. Искал-искал в лесу, пришлось даже спешиться. Вдруг видит — торба лежит на земле, прижатая трухлявым деревом, точно оно только что на неё упало. Мартин дёргал-дёргал за торбу — не поддаётся, ни туда и ни сюда. Хотел было Мартин дерево отодвинуть, тянул-тянул, да оно ещё глубже в землю врастает, так, что башмаки его уже прижаты, и шагу ступить нельзя, и пальцы из-под ствола не вытащить. Мартин весь задёргался, как приклеенный, — время идёт, а он только глубже под землю уходит… Понял он, что нечисть лесная напала на него, стал читать «Отче наш». Вдруг видит — это не трухлявое дерево пред ним, а ветхий старикашка с серой бородой, весь серый, глазёнки чёрные, вострые, огнём горят. Закончил Мартин молитву, старикашка ему и говорит:
— Хорошо, Мартин Элленбоген, отпущу я тебя и золотых с тебя за это не возьму. Только поклянись — через дюжину зим  отдать мне то, чего ты у себя дома ещё не видел.
— Клясться не буду, — отвечал Мартин. — Даю слово честного мастера, что отдам то, чего дома ещё не видел.
Только произнёс — видит пред собой трухлявый-гнилой ствол, лёгкий как пушинка, а под ним — и торбочка с гульденами. Знать, наваждение рассеялось, а было или не было — Бог весть. Бросился Мартин нагонять товарищей, да знать, далеко они ушли. В лесу так похолодало, что скоро и снег начал падать, хотя и лето ещё не кончилось. Едет и размышляет: «Вроде, всё я в нашем доме знаю. Вряд ли много чего моя жёнушка успела накупить без меня».
Прискакал, наконец, домой. Встречает его молодушка, ластится и радуется ему, даже до слёз.
— Уж думала, не увижу тебя, голубчик мой! Ведь Петер с Хансом пять месяцев как вернулись. Рассказали: ты в лесу от них отстал.
— Как пять месяцев?..
Оказывается, с тех пор как Мартин отстал от товарищей, лето и осень прошли, началась зима. Значит, не показалось… значит, придётся отдать нечистой силе то, чего он дома у себя ещё не видел!
— Что же у нас дома нового? — спрашивает Мартин, а у самого сердце останавливается.
Повела его жена в горницу, а там в колыбельке мальчик качается: три дня минуло, как жена его родила. Пригорюнился мастер: через дюжину зим придётся отдать сына силе нечистой?
— Давай-ка скорей его окрестим, — говорит Мартин. — Пойду за священником.
— Сейчас? Надо сначала крёстного найти, — удивилась жена.
— В крёстные возьму первого, кого встречу на улице.
Достал Мартин купель из шкафа, в которой крестили его и отца его, и побежал за священником. Едва за порог — глядь, мимо идёт старый лекарь Сильвиус Арцтод , который когда-то окончил курс в Сорбонне.
— Куда так спешишь, Мартин?
— За попом! Сына крестить!
— О! Поздравляю с первенцем!
— Не хочешь ли стать мне кумом, Сильвиус?
— Почему нет?
Так маленький Теобальд Элленбоген стал крестником доктора Арцтода. Как только таинство крещения совершилось, Мартин посадил за стол священника и лекаря, стал приглядываться к старику-лекарю и понял: его-то он и видел в лесу! Та же серая борода, те же глазки, горящие чёрным огнём!  «Да нет, это всё мечты. Слишком много я на радостях выпил», — решил Мартин. И целый год старался радоваться сыночку и не вспоминать об этом.
Через год на Рождество крёстный зашёл навестить маленького крестника. Да и говорит Мартину:
— Помни, Элленбоген: осталось одиннадцать зим, — и ушёл.
Так вот как… Не показалось. Может, поехать, донести на Сильвиуса Арцтода архиепископу Бамбергскому?.. Да поди докажи! Нет ни одного свидетеля, а за ложный донос не поздоровится.
После такого открытия тяжкая кручина лишила Мартина его счастливого дара слагать песни на любой из нюрнбергских ладов. Так был подавлен его дух, что и петь он разучился, и в состязаниях мейстерзингеров участвовать перестал.
А годы шли, и каждую зиму на Рождество приходил к маленькому Теобальду крёстный Арцтод, дарил подарок, а отцу его говорил: «Помни, десять зим… две зимы… одна зима».
Так дюжина зим пролетела, сравнялось Теобальду двенадцать. Пришлось Мартину покориться, благо, лекарь Арцтод жил на той же улице: они с женой будут видеть своего Тео хоть каждый день. В тот год крёстный Арцтод пришёл к Теобальду и сказал ему:
— А теперь, мой Тео, ты будешь жить у меня. Хочешь быть моим учеником?
Не успел Тео ответить, крёстный взял его за руку и отвёл в свой дом, где Элленбоген и оставался, доколе не постиг латынь и все тонкости лекарского искусства и разных других наук. Теобальд вырос стройным пригожим юношей. Он ходил к больным вместе со старым Арцтодом, и бюргеры полюбили лекаря Элленбоген, потому как заметили: не простой он человек. Сразу он мог сказать, можно ли человека вылечить, или же болезнь его к смерти. Ни разу он не ошибся. Ни разу не умер человек, которого взялся лечить Теобальд Элленбоген. Если же он говорил, что вылечить больного нельзя, что даст лекарство лишь для облегчения страданий, — так оно и получалось. Когда же пришла в город чума, оба лекаря, старый и молодой, ходили по городу — и молодой Теобальд сразу видел, кого ещё можно спасти. Когда старик Арцтод умер, слава Элленбогена и число исцелений удвоились. Приглашали молодого Элленбогена даже в столичный город Вену и во многие королевства. На несколько лет прославленный лекарь покинул родной Нюрнберг и странствовал, исцеляя людей.
А когда вернулся, — о, это был уже другой человек! Он привёз несметные богатства и прекрасную супругу, столь нежную и умную, что бюргеры поговаривали: «Не иначе как наш Теобальд посватался к настоящей принцессе, и не получил отказа!» Да так оно потом и оказалось… К тому же лекарь получил дворянский титул и частицу «фон».
Новоявленный фон Элленбоген выстроил недалеко от собора очень красивый дом и прожил в нём со своей семьёй несколько лет, не оставляя своего лекарского дела. Теперь он мог позволить себе не брать платы с бедняков, хотя и прежде старался так делать. Никогда он не оставался один — всюду за ним следовали жаждущие исцеления. И во время какого-нибудь мора не знал он ни сна, ни отдыха.
Возможно, потому и умер Теобальд фон Элленбоген задолго до старости, едва ему сравнялось сорок лет. При жизни его никто не трогал, в городе было тихо. Но тотчас по его смерти бюргеры разделились на два лагеря. Половина Нюрнберга прославляла лекаря как великого знающего врача, — конечно, это были те, кого вылечил Элленбоген, и их родные. Другую же половину составляли родственники тех, кому лекарь предсказал неминуемую кончину и не обещал излечения. Эти ненавистники пустили слухи, что покойный лекарь спутался с дьяволом, как несчастный доктор Фаустус из Виттенберга, на двадцать четыре года взявший в услужение беса, за что и продал оному и душу и тело. А чтобы выяснить, заключил ли сделку с дьяволом покойный Элленбоген, надо бы без предупреждения произвести обыск в доме его прекрасной вдовы, — такой же обыск, какой был устроен в окровавленном доме Фауста, после его ужасающей гибели…
Тут, кстати, эта половина разгневанных бюргеров вспомнила кое-что и по поводу прекрасной фрау фон Элленбоген! Помнится, в городе праздновали Майбаум, праздник майского дерева. Теобальд фон Элленбоген тогда ещё был совсем молод и недавно женился. В многолюдной майской сутолоке он был не так серьёзен, как в будни, когда осматривал больных, — непривычно прост и разговорчив, и много пил игристого вина. Тогда-то к нему подсели башмачник Хуго Винтер да литейщик Август Грюн. Вместе они выпивали, любуясь на танцующую молодёжь, и подливали своему приятелю, лекарю. Когда тот был весьма навеселе, Август Грюн возьми да и спроси:
— Слушай, Тео, почему ты давеча ушёл, едва поглядев на мою тёщу, ведь её хватил удар? Вчера мы её похоронили. Как ты сразу понял, что лечить её бесполезно?
И Теобальд отвечал:
— Потому что я знал наверняка: придётся вам соболезновать. Учитель мой Арцтод научил меня видеть! Он открыл мне глаза и сказал: «Когда ты приходишь к больному, Смерть обязательно стоит у него в головах или в ногах. Так знай: если увидишь её в ногах — смело берись лечить. Сия болезнь не к смерти, но к славе Божией  и к славе нашего врачебного искусства. Если же увидишь Смерть у изголовья одра, и не пытайся спорить с нею! Этот больной уже предназначен для вечности». Так я и поступаю.
Винтер и Грюн тогда несказанно удивились, но решили, что лекарь так шутит по пьяной лавочке. Однако потом поняли, что лишь отчасти! Хуго Винтер спросил:
— О, и ты своим искусством снискал славу во всей Священной Римской империи, снискал и великое богатство, какого нет в Нюрнберге даже у цеховых старшин. А главное, такой жены-красавицы нет ни у кого в нашем вольном имперском городе. Если не секрет, как удалось тебе получить руку такой знатной и прекрасной девы?
— Да какой же секрет? — улыбнулся Элленбоген. — Об этом трубили повсюду. После поездки в Вену довелось мне посетить владения еще нескольких владетельных князей, поместья графов и баронов. Приглашения от них сыпались отовсюду, все искали моей помощи, и слава о моём якобы великом искусстве и научных познаниях далеко опережала меня, пока колесил я по немецким землям. И вот однажды пригласил меня владетельных князь ***ский, у которого семеро дочерей, и все слегли в горячке. Когда привели меня в спальню недужных принцесс, что же увидел я?  У шестерых юных красавиц Смерть стоит в ногах, а у меньшой принцессы, самой нежной и прекрасной, Смерть стоит в головах. Так я и сказал скорбному князю: «Меньшую готовьте к встрече с Женихом Небесным, не жить ей на земле!» Князь разрыдался: эта меньшая была его любимицей, и мысль о разлуке с нею была невыносима для отца. Я взглянул на неё, и пленительный облик её, осенённый тенью смерти и непереносимых страданий, прожёг моё сердце. Я прилепился к ней всей душой и так же, как её отец, не мог вынести мысли о столь скорой её кончине. «Спасите её, почтенный доктор Элленбоген! — умолял князь. — Я так щедро вознагражу вас, как вы даже и помыслить не можете. Вижу, что вам по сердцу моя любимица. Если вернёте её к жизни, без сомнений отдам вам её руку, как единственно достойному её!» Воодушевлённый обещанием такой награды, я стал размышлять, как же вырвать чудесную деву из когтей Смерти. Я отвернулся и с жаркими слезами молился Всемогущему. Вдруг ослепительный луч пронзил мои мысли. Я повелел слугам перевернуть одр юной принцессы, что они тотчас и исполнили. Смерть оказалась у неё в ногах, и я приступил к лечению всех семерых сестёр. Вскоре все семеро оправились от своей опасной болезни. Меньшая принцесса привязывалась ко мне с каждым часом все крепче, пока, наконец, сердце её, пробуждённое к жизни, не заполыхало огнём первой любви. Князь на радостях не стал брать своё слово назад и поступил по чести: сыграл свадьбу и отпустил нас с женой в любимый мой, родной Нюрнберг. Таким образом, перехитрив Смерть, и получил я своё сокровище.
Башмачник и литейщик переглянулись: так он не пошутил?.. Верить ему или счесть его байки за пьяные выдумки? Наутро, проспавшись, Хуго Винтер и Август Грюн решили, что в вине истины нет, мало ли что сочиняют в праздничный вечер после возлияний. Теперь, через много лет, они вспомнили всё в подробностях, и почтенные бюргеры поспешили в магистрат за разрешением на обыск.
Прекрасная вдова фон Элленбоген был огорчена и возмущена вторжением в её дом, когда граждане Нюрнберга перерыли всё её имущество. Вольный город сразу забрал себе все бумаги, книги и снадобья её покойного мужа. Фрау фон Элленбоген вместе с детьми тотчас навсегда покинула Нюрнберг, продав дом золотых дел мастеру Тобиасу Франклу.
Почтенная комиссия в подробностях изучила записи размышлений покойного лекаря, чтобы обвинить его, как пресловутого доктора Фауста, в сношениях с нечистой силой. Однако нашли там совсем другое. Вот что написал Теобальд Элленбоген на листах в чёрном переплёте:
«Никто, по крайней мере, в нашем Нюрнберге, так часто не встречается со смертью, как я. С юных лет пытался я постичь, что означает таинство Смерти — не в наших людских мнениях, а в самой своей сути. И вот что открыло Провидение моему обширному опыту, моему неусыпному размышлению и моему пытливому сердцу.
Есть три таинства человеческой природы: сии три суть рождение, брак и смерть. Из них третье мы почитаем безобразием, болью и несчастием, боимся его. Тогда как два других встречаем как радость и счастие. Но не есть ли это отношение следствие искажённого взгляда на природу человека? Проистекает оно, главным образом, из-за нашего сопротивления и неприятия существования смерти. Известно, что рождение и брак, под известным углом зрения, при внутреннем сопротивлении, тоже не лишены мук, боли и даже внешнего безобразия, и восприятие целиком зависит от состояния и чувств воспринимающего. А если взглянуть и на смерть с точки зрения, противоположной общепринятой, и приблизить её к взгляду на рождение и брак? Если принять смерть и согласиться с ней, как мы согласны с двумя другими?
Немало видел я на своём веку умирающих, и поначалу тоже скорбел и возмущался духом. Но неизбежное повторялось столь часто, что сердечное зрение моё утончилось и приобрело способность видеть различия в незримом: связь души с телом, с земной жизнью или с Вечностью. Дух человека, порывающего с землёю, совершенно отличен от того духа, которому ещё суждено вернуться к делам земной жизни. Он как бы меняет свой статус и внутренний образ, подобно тому, как рождённый младенец отличается от эмбриона, как замужняя женщина отличается от непорочной девы, et cetera.
Видел я также немало рождений — родов с различным исходом. А таинство небесного и Божественного христианского брака переживаю сам, всею своею жизнью. И вот что скажу. Разлучение души с телесной храминой порой бывает столь же прекрасно, свято и исполнено высокого духа, сколь и рождение, и брачное единение любящих душ. Хотя и сопряжено со страданиями и тлением. Оная красота смерти проявляется главным образом при отходе в вечность прекрасных и чистых душ. Но не раз ощущало моё сердце, как даже весьма грешные души, отлетая после предсмертных страданий, обретают неземную тишину и мир. Лишь очень запятнанные пороком души получают не светлый и мирный статус по разлучении с земной оболочкой, а ещё горшее мучение и мрак.
Таким образом я, лекарь Теобальд Элленбоген, свидетельствую, что Смерть является таинством, подобным рождению и браку, и для праведных чистых душ заслуживает такой же радости и ожидания, как два последних. Его можно образно назвать рождением в вечность и брачным сочетанием с вечностью. Мне возразят, что бывает и нежелательное, горькое рождение, и несчастный, нежеланный брак, — так и смерть подобна оным для не любящих вечности и не подготовленных к вечности.
Также свидетельствую, что смерть есть разлука, а не безнадёжная утрата, ибо всё стремится к вечности и имеет её одну своею целью, только переход туда во времени совершается для одних раньше, для других — позже».
Вот какие мысли прочитали судьи в бумагах почтенного доктора Элленбогена. С той поры имя лекаря в Нюрнберге многие не произносили, а прозвали его Крестником смерти. А уж кому он служил при земной жизни, и кто служил ему, Бог или Его враг, — судите сами. Люди говорят так, а Бог судит иначе.