Непришитая пуговица или исповедь в трамвае

В конце 1970-х годов мне довелось учиться в Московском Университете, а жил я в то время на улице Вавилова, так что ездить из дома на занятия и с занятий домой мне приходилось на трамвае. Номера уже не вспомню, тем более мне подходили кажется два или три маршрута, но это, впрочем не важно.

Однажды дождливым октябрьским вечером я возвращался на трамвае домой из университета. Трамвай был заполнен самыми разными людьми – преимущественно, так же как и я, возвращавшимися домой после работы или учебы, а также пожилыми пенсионерами и пенсионерками, ехавшими  куда-то по своим пенсионерским делам. В основном, все молчали. Однако в задней части трамвая раздавался громкий разговор: там сидели два пьяных оборванца, один из которых, временно разучившись регулировать громкость своего голоса, исповедался другому. Точнее сказать – жаловался на свою судьбу и непочтительность законной супруги.

«Прикинь, я ей говорю: Зина, пришей мне, на ***, пуговицу,» - громко тянул скулящим голосом оборванец, употребляя матерное ругательство как междометие-паразит и нисколько не считаясь с тем, что его лексикон может не нравиться некоторым из окружающих. Но окружающие пока терпели и делали вид, что ничего не слышат.

А печальная исповедь продолжалась. Причем страдалец постоянно возвращался к злосчастной пуговице, которую нерадивая Зина то ли отказывалась, то ли забывала пришить. И раз за разом из задней части трамвайного салона доносилась одна и та же стонущая фраза: «А я ей говорю: Зина! Ну пришей мне, на ***, пуговицу! А она...»

В конце концов у одной старушки терпение лопнуло (или, как говорят украинцы, «тэрпец урвався»), и уже выходя из трамвая на нужной ей остановке, она повернулась к страдальцу и громко сказала: «Господи! Да хоть бы уж она ту пуговицу тебе на твой *** пришила!»
На это весь трамвай взорвался дружным хохотом... Хотелось добавить: «А оборванец заплакал», но не добавлю, ибо это был бы уже плагиат.

А что? Такой уж русский язык.

28.10.2026