Нация. Апокалипсис. Часть первая, Глава ХVI

 Как человек впечатлительный, Егор Сомов был рад тому, что встретился и пообщался с Николаем. Этим он не только развеял свою однообразную жизнь, но и привёл в порядок свои мысли, разложив, что называется, всё по полочкам, поскольку до этого он не знал, как воспринимать все те события, что происходили вокруг него. А событий, надо сказать,было предостаточно. И все они были судьбоносными. В такой ситуации не сразу разберёшь, что зачем.
 Радости, конечно, от всего того, что он услышал,было мало. Особенно что касалось России, так как душой он был с ней. Но что услышал, то услышал.Во всяком случае, с правдой приходилось считаться, поскольку её ещё никто не отменял. А если с ней
считаться, то, хочешь не хочешь, приходится испытывать невероятную тяжесть на душе от неизбежных последствий тех действий, что происходят там. Во всяком случае, человеческая жизнь в России давно уже стала не благом, не злом, а вместилищем и блага и зла, смотря по тому, что люди сами хотят. Для них нет ни другого света, ни другой тьмы, а есть обычная жизнь, где сначала строят, а затем разрушают, чтобы заново строить. И это «правило» не меняется на протяжении многих столетий. Словно эта страна, как и космос, питается огнём, разгорающимся и мерами погашающимся. И никто не может это изменить.
 Но что бы он ни думал, о чём бы он ни размышлял, он прекрасно знал, что любое обсуждение внутренних и внешних вопросов, касающихся того или иного государства, – это уже политика, а политика – тема щекотливая. В ней всегда присутствует множество взглядов, похожих на запутанный клубок, где всё переплетено, где нет ничего беспримесного, ничего обособленного. Одним словом, выявить в ней для себя некую истину практически невозможно, поскольку в политике одни и те же слова люди
понимают по-разному. А всё от того, что в ней нет души и сердца, а есть только голова…
Если с Пронько ему общаться было тяжело,то говорить с Николаем ему было легко и приятно. Возможно, потому, что они не только понимали друг друга, но и были очень близки по духу.Во всяком случае,слушая друга, Егор не подвергался энергетическому насилию, напротив, он был весь во внимании к тем словам, что говорил Николай.
А это значило то, что они отлично понимали друг друга. По этому поводу он где-то читал, что в этом деле всё зависит от определённого клана. Если клан дружеский, то общение приятно! А если человек принадлежит к враждебному или противоположному клану, то общение отвергается на генетическом или гормонально-ферромониальном уровне – вот и получается, что, с одной стороны, всё просто, а с другой, сложно. В общем, как бы там ни было, а общение с Николаем ему нравилось.Во всяком случае, после этого разговора он стал намного больше понимать и разбираться в политических процессах.
 В один из дней, не задерживаясь на работе, Сомов поспешил домой, чтобы забрать сына из частного детского садика, который находился недалеко от дома. Дело это было для него не частым, но и не редким – как позволяла работа. Взяв сына из группы, он не спешил домой, а зашёл с ним на детскую площадку, где Саша любил играть. Сколько бы день ни длился по времени, каким бы усталым ни чувствовал себя ребёнок, но поиграть в песочнице сыну всегда доставляло большое удовольствие. Особенно он был рад этому занятию тогда, когда рядом с ним был папа.
  Глядя на сына, Егор нет-нет, да и вглядывался в его черты, удивляясь тому, как он быстро растёт, набирается сил, проявляя при этом всё больше и больше мужской характер, особенно тогда, когда отец говорил ему «нельзя». То есть запрещал делать то, что выходило за границы нежелательного поведения. Ребёнку, конечно, это не нравилось! Капризничая, он всячески отстаивал свою независимость.
Ответы сына: «я не хочу», «я не буду» мало огорчали Егора, поскольку он воспринимал их не как капризы, а как проявление того, что сын начинает воспринимать себя вполне самостоятельной личностью. Поэтому он старался не только слышать ребёнка, но и находить для него нужные слова, понимая, что чем интереснее они будут, тем с большим желанием сын будет общаться с ним.
 Из детской психологии Сомов хорошо знал, что если мальчик не чувствует постоянной поддержки отца, то он «впитывает» материнскую модель поведения, в которой мужская роль, как правило, отсутствует. В итоге такой мальчик легко может превратиться в «маменькиного сынка», а такой участи Егор не хотел желать своему сыну. Он прекрасно понимал, что отсутствие самостоятельности может сказаться на его дальнейшем поведении, особенно во взрослой жизни при создании семьи.
 У девочек тоже не всё так просто при взаимоотношении с отцом. Не будь его внимания, она может оказаться обделённой во многих словах, в первую очередь в тех, что она красива, умна и талантлива.Ни от одного человека девочка не ждёт так этих заветных слов, как от папы! Мама, конечно, может сказать эти слова, даже сто раз, но дочка, скорее всего, пропустит эти слова мимо ушей. Такова уж природа этих милых и очаровательных созданий. И Сомов прекрасно это знал. В этой части он говорил так: сыну – дружба, дочке – похвала».
 Думая в эти минуты о детях, он почему-то подумал о счастье, вернее, о том, что им считать. Мысли были разные, но все они сходились к одному – любить и быть любимым! «Что бы там люди ни говорили, – размышлял он, глядя на сына, – но истинное счастье в полном объёме могут подарить только дети! Только через детей, этих маленьких ангелочков, мы проявляем не только склонность к чувствам – этому эмоциональному процессу, где хочется составить счастье того, кого любишь, но и к радости, и надежде! По-другому добраться до желанной кладовой, где находятся эти божественные ценности, невозможно. Плохо то, что с годами расстояние между детьми и родителями увеличивается, приводя, в конце концов, к расставанию, и это самое тяжёлое время. Конечно, оно может быть не таким безболезненным, но тут всё будет зависеть от того, что я вложу в своих детей. Если мне удастся с малолетства расположить их к исполнению своего долга средствами убеждения, а не принуждения (а я осуждаю всякое насилие при воспитании юной души), то, я уверен, мне удастся
достойно прожить свою жизнь».
 К сожалению, говорить и рассуждать – это одно, а делать – другое. Уделять много времени детям у Сомова не получалось. Работая на стройке инженером по технике безопасности, ему часто приходилось задерживаться на строящихся объектах, а также бывать в командировках (стройобъекты были по всей Украине). Бывать с детьми приходилось только в выходные, да и то не всегда. Об этом Егор очень сильно сожалел, но поделать с этим ничего не мог. В этом плане он был совершенно далёк от одного римского правителя, который отказался от царства во имя своих детей, уступив его брату, сказав при этом: «Разве игра с детьми не лучшее дело, чем вершить дела вместе с вами?»
 Егор, как человек ответственный, прекрасно понимал, что от его работы зависит положение семьи. Кроме того, без всякого тщеславия ему хотелось зарекомендовать себя грамотным специалистом, а не зятем начальника строительного управления. Тем
более что зарплата была хорошая, и её нужно было отрабатывать. Он понимал, что благодаря его труду семья жила нормальной жизнью, позволяя себе если не всё, то многое, чего нельзя было сказать об общей картине на Украине, где люди не получали, впрочем, как и в России, месяцами зарплату.
 Одним словом, Сомов переживал за своих детей, понимая, что воспитать сына и дочку, украсить и обогатить их изнутри не столько учёностью, сколько просвещенностью, будет очень сложно. И сложность эта заключается вовсе не в том, что им с женой не хватает для этого времени и каких-то знаний, а потому, что они растут и воспитываются совершенно в новом обществе, где нет никаких ограничений и правил, где всё перевёрнуто с ног на голову; где проповедуется только низменное и недостойное; где поведение людей в целом не соответствует тому высокому уровню цивилизации, на который нужно было бы им ориентироваться и претендовать.
 Уже смеркалось, когда Егор с сыном, взяв газеты из почтового ящика, зашли домой. Весёлые и довольные, они рассчитывали услышать от матери добрые слова, которые помогут исцелить их от усталости. Но, кроме претензий и повышенного голоса,
Егор ничего не услышал.
 – Где бродишь с ребёнком? – требуя ответа, строго спросила Наталья. И, не дав сказать мужу даже пару слов, тут же продолжила: – Почему ребёнок грязный? Или тебе всё равно?
– Нет, мне не всё равно! – тут же ответил Егор.
– Ребёнок играл, возился в песочнице… Какие проблемы?
– У тебя на всё один ответ: нет никаких проблем»,
а я, как рабыня, должна стирать каждый день.
– Давай я постираю, мне не тяжело.
– Обойдусь как-нибудь без тебя, – недовольно прервав мужа, ответила Наталья.
– Как знаешь, – проговорил Егор, не найдя, видимо, больше никаких слов.
Но Наталью этот ответ не устроил, а только дал повод для дальнейших разбирательств. Разгорячённая, она начала ему высказывать всё, что о нём думает, всё, что накопилось у неё на душе не только в эти минуты, но и за многие годы.
 Не пытаясь что-либо сказать, Сомов больше слушал, чем говорил, зная, что пока она не выговорится, ей бесполезно что-либо говорить. В какой-то момент он и вовсе замолчал, отступая от всех известных ему правил ведения семейной «войны». Ему не
хотелось давать даже малейший повод для дальнейшего разбирательства, которое могло бы привести к ещё большей ссоре (хотя, что говорить, ссоры были чуть ли не каждый день). К тому же он считал, что дети не должны быть свидетелями выяснений отношений родителей.
 Слушая жену, Егор заметил, особенно в последние полгода, что ей нравится та степень раздражения,с которой она говорит, словно получала от этого какое-то наслаждение; можно даже сказать, испытывала победу. Конечно, он уважал священность женской страсти, но не настолько, чтобы быть униженным её словами и действиями каждый раз. Он давно уже стал замечать за ней, что она раздражалась
от всего, что касалось его действий: не так ходит, не так ест, не так как надо собирается на работу – что бы он ни сделал, её всё раздражало. Можно было подумать, что её подменили. Конечно, он знал из художественной литературы, особенно из романов, что женщина способна на всё ради утверждения своей власти. Причём она способна действовать столь энергично и столь изощрённо своим умом,
что не всякий мужчина спасётся от её планов и холодного расчёта. Но он думал, что книги – это одно, а жизнь – другое, что все эти женские «фокусы» никогда не коснутся его даже близко. В этом он был твёрдо убеждён. Но, как оказалось, он сильно ошибался… Вот и в этот раз она говорила как заведённая, словно в ней работал пружинистый механизм, который невозможно было остановить. И хотя он
старался её не слушать, настроение было испорчено. Ему не хотелось в этот момент ни спорить, ни ругаться и ни восставать против её поведения; как не хотелось восставать и против всех женщин на свете, говоря о них дурные слова, зная, что любая женщина – это не рай и не ад, а обычное чистилище. Рано или поздно в него попадают все мужчины. И им остаётся только одно: повиноваться рассудку. Что он и делал привычно. Неизвестно, чем бы закончился этот очередной разговор, если бы не Лиза: не выдержав крика и очередного обвинения в адрес отца, она вышла из своей комнаты и громко сказала:
– Мама, хватит кричать на папу! Каждый день одно и то же…
 – Мала ещё мне указывать, – глядя на Лизу, тут же вспылила Наталья.
– Я не указываю!
– Иди спать: адвокаты мне не нужны; разберусь как-нибудь без тебя с твоим отцом.
С обидой посмотрев на мать, Лиза хотела сказать что-то ещё, но, не найдя, видимо, нужных слов, показательно фыркнула и тут же скрылась в своей комнате, громко хлопнув при этом дверью.
– А ребёнок тут при чём? – глядя на жену, спокойно проговорил Егор.
– При том! Пусть не лезет, куда не надо.
 Ничего не сказав, Егор прошёл на кухню и сел за стол. Глядя на него, во всём чувствовалось его переживание. Особенно в глазах. Через минуту он встал и стал накрывать себе на стол, чтобы поужинать. В голове мелькали то одни, то другие мысли: «Как бы мужчины ни хотели, – размышлял он, – но со временем женщины заставляют нас изменить угол зрения на них. Причём не в лучшую сторону. А ведь они обладают бесспорными дарами, которых мужчина не имеет и никогда не будет иметь: материнство,воспитание детей, творчество домашнего очага,творчество любви, сердечность, внимательность и многое, многое что ещё. В этих творческих областях
она блещет как звёздное небо, и ей нет равных. Но если эти “дары” женщина игнорирует, то, наверное, что-то в ней угасло, что-то с ней произошло такое, чего я не знаю? Да и вряд ли кто знает, если это тянется веками. И это, конечно, не есть хорошо. Во всяком случае, для меня… Как же я могу что-то делать, если во мне нет оплодотворяющего начала, а проще говоря, музы?! Женщины, которая воплощает нечто высшее!.. Разве ежедневные скандалы для этого годятся? Любое дело (я не говорю уже про творчество!) – плод двоих. Именно женщина бросает духовное семя в деятельность мужчины, как бросает сеятель семена в землю. Задача мужчины,как хорошего садовника, найти правильный подход к тому, что взрастает. По-другому сад супружества развиваться не может! Смогу ли я в этом плане что то изменить в своей жизни или мне придётся быть послушным и терпеливым мужем до конца своих дней? Может быть, мне что-то перестроить в своей жизни? Существует испанская поговорка, удручающая сознание и возмущающая совесть: «Мужчина должен быть свиреп». Может быть, и так, кто знает? Хотя, если вспомнить историю Испании и то, до какой свирепости дошли испанские инквизиторы, то становится страшно. Явно переборщили со своей дикостью. Впрочем, другие народы Европы от них не отстали… Нет, эта испанская поговорка мне не подходит: русские однозначно лучше! Они добрее и
совестливее. Ладно, хватит размышлять на эту тему, а то меня понесло куда-то не туда. Надо жить, а время само рассудит, что и как».
 Поужинав и вымыв посуду, Егор зашёл в детскую... Поговорив с детьми и пожелав им спокойной ночи, он вернулся на кухню и стал просматривать свежие газеты, но читалось с трудом: очередная перепалка с женой, как заноза, больно засела внутри и никак не давала сосредоточиться. В какой-то момент он резко отложил газету и, подперев правой рукой подбородок, задумался. Он думал о том, почему его
отношения с женой всё больше и больше превращаются в какое-то непонимание, чего раньше не было. Нет, ну были там всякие разговоры, споры, но до ненависти не доходило. «Конечно, – рассуждал он, – у женщин есть способность порождать иллюзии, но всё должно быть в меру. Так ведь и дров наломать можно». Хорошо зная, что семейные отношения есть тайна за семью замками, Сомов был уверен, что все споры скоро пройдут и всё наладится. Тем более что эта ссора – не первая. Безоблачное счастье может наскучить, а с приливами и отливами и любовь разгорается сильней, и наслаждение ценится больше. «Надо смириться, другого выхода я не вижу, – рассуждал он, думая в этот момент о детях. – И постараться разобраться во всей этой ситуации. Причём сделать это нужно спокойно и осмысленно. И не просто так – для собственного удовлетворения, а затем, чтобы что-то в себе поменять; если,конечно, это возможно. Ведь семья – это основа».
 Размышляя над этой темой, ему вспомнились слова Льва Толстого: «Я не могу иметь всего того,что люблю. Но я могу любить всё то, что у меня есть». «А может, – тут же подумал он, – мне сходить в церковь? Молитва о счастье в браке не помешает.Ну, а что, обратиться к Пресвятой Богородице за помощью о счастии брака и лада между супругами будет нелишним! Тем более что Богородица в этом деле – главная заступница за нас перед Господом».
 Подумав об этом, он встал и вышел в зал, чтобы взять с книжного шкафа книгу «Молитвенный покров».
 Наталья в это время, уложив детей, сидела в кресле посреди зала и с наслаждением смотрела фильм «Санта-Барбара», не замечая никого и ничего вокруг себя. Пройдя мимо, Егор кинул взгляд сначала на жену, затем на телевизор, но ничего не сказал. Мыльная опера американской семьи Кэпвеллов совершенно не интересовала его, более того, страшно бесила. Он от кого-то слышал, что все эти американские сериалы не что иное, как промывание мозгов у населения, в результате чего у людей постепенно меняется отношение к форме сознания. Причём от «немыслимого» до «правильного». И вот в эти так называемые «правильные» формы люди начинают верить, соглашаться с ними; считать их истинными. Они становятся для них неким законом. И переубедить их невозможно. Но ладно бы только это, основная беда состояла в том, что с помощью этих фильмов можно перевернуть любую идею в умах людей с ног на голову – чёрное сделать белым, а белое – чёрным. В этом американцы большие профессионалы. Особенно Сомов был против нелепых и совсем уж не детских мультипликационных фильмов о Бивисе и Батхеде, которые появились на экранах телевизоров Украины
совсем недавно. В этих американских мультфильмах ему не нравилось то, что, представ героями асоциального подросткового бунта, непритязательного юмора, эти мультяшные герои уверенно идут к самоуничтожению, подрывая тем самым психику у детей, делая их безликими и не способными ни к чему.
 Подойдя к книжному шкафу, он взял книгу и молча прошёл на кухню, тихо закрыв за собой дверь. Сидя за столом, он внимательно полистал страницы молитвенника, но, не прочитав и строчки, закрыл и, положив её рядом, задумался о чём-то своём. Но это продолжалось недолго. Через пару минут он вновь обратиться к газетам. В одной из них на первой странице крупными буками было написано: «Ведущие украинские политики считают: после октября 1993 года путь в советское прошлое отрезан».
«Да, вот ведь как бывает в этом мире: всё, что прошло, считается прошлым, а как быть в этом вопросе с человеческой памятью? Её ведь не отрежешь», – подумал Сомов, перелистывая страницу.
 «Я бывший народный депутат Украины (Егор не стал читать фамилию), поддерживал и поддерживаю политику Бориса Ельцина. Считаю, что демократическая Украина в 1993 году по темпам развития демократии значительно отставала от России и была неким “заказником коммунизма”. Мы смотрели на них с надеждой и верили, что россиянам
удастся выйти на демократический путь развития, благодаря чему мы тоже сможем свергнуть всех партократов и всех “красных директоров”». О том, каким был бы путь России и других республик бывшего Советского Союза, если бы Борис Ельцин проиграл в этом противостоянии, экс-депутат высказал лишь предположение: «Я считаю,
– сказал он, – что отказ от демократического пути развития России мог привести к непоправимым последствиям. Мы должны понимать, что Россия – ядерная держава, и если бы абсолютно радикальные, коммуна-фашистские силы получили бы ещё и контроль над “ядерной кнопкой”, это была бы угроза не только для нас, как для соседей, но и для всего мира», – заключил он.
 «Преодоление двух путчей в 1991 и 1993 годах, – пишет уже другой политик, – позволит России увереннее идти по демократическому пути развития, однако надеяться на что-то лучшее нельзя: события вряд ли изменят официальную позицию Кремля по отношению к независимости Украины. Как мы знаем, российская демократия заканчивается там, где начинается национальный вопрос».
 «Я называю действия Ельцина антиконституционными, – говорит один из известных политиков Крыма. – У него была чёткая цель – прийти и остаться у власти на антикоммунистической платформе. Кроме того, ему нужны были деньги от Запада, так
как экономика России лежала в руинах, народ в прямом смысле слова голодал. Своими действиями он нанёс непоправимый урон парламентаризму независимых республик и России в целом, уничтожив всё, что создавалось десятилетиями. “Ельцинизм на
танках”, рождённый ещё в 1991 году, положил начало неуважения к закону и законодательной власти. Более того, расстрел парламента спровоцировал во
всех бывших республиках СССР вооружённые противостояния; бандитские кланы,
сформированные по примеру российских, начали проникать не только во власть, но и во все сферы экономики, в том числе и в Украине, где начала действовать формула
«Что хочу, то и ворочу».
 Отложив газету, Сомов закрыл глаза и, скрестив руки на груди, вспомнил почему-то рассказ Чехова «Чёрный монах», который читал совсем недавно. Вернее, вспомнил ту легенду, что приснилась магистру Коврину. Как он помнил, началась она с того,
что тысячу лет назад какой-то монах, одетый в чёрное, шёл по пустыне где-то в Сирии или Аравии… За несколько миль от этого места, где он шёл, рыбаки видели другого чёрного монаха, который медленно двигался по поверхности озера. Этот второй монах был миражом. Вопреки всем законам оптики, от миража получался другой мираж, потом от другого третий, так что образ чёрного монаха стал без конца передаваться из одного слоя атмосферы в другой. Его видели то в Африке, то в Испании, то в Индии, то на дальнем Севере… Наконец, он вышел из пределов земной атмосферы и теперь блуждает по всей  вселенной, всё никак не попадая в те условия, при которых он мог бы померкнуть».
 Размышляя над этой легендой, Егор никак не мог понять, почему она возникла в его памяти. «Возможно, – подумал он, – оставаясь русским, оставаясь гражданином России, эта легенда даёт мне возможность выстроить некий ассоциативный ряд с теми
событиями, что происходят вокруг меня. Ведь рано или поздно мираж опять попадёт в земную атмосферу и покажется людям. “Чёрный монах” обязательно явится на землю. А может, уже и явился, но в другом образе… История ведь повторяется. Кто знает? Во
всяком случае, чтобы я ни думал, ни гадал, такого рода сновидение не может быть не принято во внимание. Если я предался подобным фантазиям, значит, меня (а может, и весь мир) окружают картины, от которых не так-то легко отрешиться. Встаёт законный вопрос: если мне кто-то напоминает о них, то зачем? Определить степень их возможностей мне всё равно не под силу. Я слишком слаб, чтобы во
всём этом разобраться. К сожалению, все эти сны, все эти истории ничего, кроме тревожного страха, не вызывают», – заключил он для себя.
 Затем он вспомнил разговор с Николаем, причём некоторые вещи заставили его задуматься, особенно в части того, что касалось советской истории, литературы и её идеологии, что так легко сломалось, не выдержав напряжения и перегрузки.
«А что тут думать, – подумал он в какой-то момент, – значит, у этой системы не было не только прочного фундамента, но и смонтирована она была крайне плохо, если развалилась как дощатый домик у всех на глазах, накрыв собой не только миллионы людей, но и все институты власти. Не помогло даже то, что наша держава была самая читающая… Казалось бы, пробить, изменить сознание советских людей невозможно никакими соблазнами, но всё оказалось не так… Значит, пустота нашей души – следствие чтения пустых книг или пустое бездумное чтение».
 От этих мыслей или нет, но в его памяти невольно вспомнилась одна очень свежая публикация из российской газеты «Известия», которую он купил совсем недавно, будучи в очередной командировке в Донецке. Он взял папку с газетными вырезками
и, перебирая, остановился на одной из них – это было Обращение Союза писателей России «Раздавить гадину». Взяв в руки публикацию и развернув
её, он почувствовал не только запах типографской краски, но и какую-то странную энергию, направленность которой, как ему показалось, была не созидательной, а разрушительной. «Ничего странного в этом нет, – подумал он, разглядывая в очередной раз газетную вырезку от пятого октября 1993 года.
– Послужить добру это “произведение” не могло, поскольку вся лексика этого “произведения” выдержана в “лучших” традициях московских процессов 1936-1937 годов. Более хлёстко не мог бы сказать даже Вышинский, поскольку в Обращении есть всё типичное по части происходивших процессов и публичных обвинений». Отведя глаза от текста,он хотел было закрыть папку, чтобы уйти от тяжёлых исторических воспоминаний, но сделать этого не смог. Поразмыслив о чём-то своём, он решил прочитать Обращение ещё раз, сам не зная зачем.
 «Мы должны на этот раз, – читал он, – жёстко потребовать от правительства и президента то, что они должны были (вместе с нами) сделать давно,но не сделали:
 1. Все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений должны быть распущены и запрещены указом президента.
 2. Все незаконные военизированные, а тем более вооружённые объединения и группы должны быть выявлены и разогнаны (с привлечением к уголовной ответственности, когда к этому обязывает закон).
 3. Законодательство, предусматривающее жёсткие санкции за пропаганду фашизма, шовинизма, расовой ненависти, за призывы к насилию и жестокости, должно наконец заработать. Прокуроры, следователи и судьи, покровительствующие такого рода общественно опасным преступлениям, должны незамедлительно отстраняться от работы.
 4. Органы печати, изо дня в день возбуждавшие ненависть, призывавшие к насилию и являющиеся, на наш взгляд, одними из главных организаторов и виновников происшедшей трагедии (и потенциальными виновниками множества будущих), такие, как “День”, “Правда”, “Советская Россия”, “Литературная Россия”, а также телепрограмма “600 секунд” и ряд других должны быть впредь до судебного разбирательства закрыты.
 5. Деятельность органов советской власти, отказавшихся подчиняться законной власти России,должна быть приостановлена.
 6. Мы все сообща должны не допустить, чтобы суд над организаторами и участниками кровавой драмы в Москве не стал похожим на тот позорный фарс, который именуют “судом над ГКЧП”.
 7. Признать нелегитимными не только съезд народных депутатов и Верховный Совет, но и все образованные ими органы (в том числе и Конституционный суд).
 История ещё раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности.Не упустим же такой шанс ещё раз, как это было уже не однажды! Российские писатели требуют от Ельцина и правительства решительных действий…
Мы не призываем ни к мести, ни к жестокости, хотя скорбь о новых невинных жертвах и гнев к хладнокровным их палачам переполняют наши (как, наверное, и ваши)сердца. Но... хватит! Мы не можем позволить, чтобы судьба народа, судьба демократии
и дальше зависела от воли кучки идеологических пройдох и политических авантюристов. Мы должны на этот раз жёстко потребовать от правительства и президента то, что они должны были (вместе с нами) сделать давно, но не сделали…»
 Перечитывая Обращение, Сомов останавливался на каждом слове, вдумываясь, что называется, в каждую букву, пытаясь разобраться не только в сути, но и проникнуться теми фразами, что были написаны авторами этого документа. «Вместо того чтобы прочерчивать каждому из этих писателей свой след в звёздном небе литературы, – подумал Сомов, – эти люди “скандируют” “Ельцин-Ельцин!” после того,
как им был расстрелян законно избранный парламент, – как это вообще возможно?»
 Кинув взгляд на текст, он продолжил читать:
«…Что тут говорить? Хватит говорить... Пора научиться действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли её продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?»
Прочитав последние слова, он прикрыл глаза, перевёл дыхание в глубоком вздохе и затих, пытаясь прийти в себя. Затем он встал и, задумавшись, прошёлся несколько раз по кухне, пытаясь уяснить для себя что-нибудь полезное из всего того, что
прочитал. Его хождение продолжалось несколько минут, после чего он снова сел за стол, глядя в одну точку, словно она должна была его или успокоить, или что-то подсказать. Судя по его поведению, этот взгляд ничего не выражал. В какой-то момент он понял, что зря ищет эту отправную точку на кухне, в её стенах. Её нужно искать даже не на улице, а в отдалении той души, «чьи мысли далеко» и которая
не измеряется никакими квадратными метрами, никакими вёрстами. Вновь бросив взгляд на текст, Сомов не стал читать все те пункты, которые в умах писателей казались им враждебными и не нужными для общества и страны в целом. Он заострил своё внимание лишь на последнем, седьмом пункте этого
«документа», за который ратовали обеими руками российские писатели: «Признать нелегитимными не только съезд народных депутатов, Верховный Совет, но и все образованные ими органы (в том числе и Конституционный суд)».
 Прочитав текст, Сомов не знал, что и думать, во всяком случае, когда он читал его первый раз, то таких ассоциаций у него не возникало. На этот раз всё оказалось по-другому: его обуял какой-то невидимый страх, доносившийся из прошлого…
 «Как же так, – подумал он в эту минуту. – Неужели то, что я прочитал, написали русские писатели?! Те люди, которые должны не только охватывать своим творчеством все стороны человеческого существования, но и подбирать слова? Ведь писатели не есть нечто среднестатистическое – они мыслители! А если мысли, то от них должны исходить блестящие выражения! А у них получается как по той формуле, против которой восстал ещё Салтыков-Щедрин: “Писатель пописывает, читатель почитывает”. А настоящие писатели не пописывают, а исторгают в родовых муках из глубины души, из своего измученного естества произведение, которое должно быть сердечно по своей чистоте и необходимо по внутренней значимости. А какое “произведение” выдали эти люди? Ужасное! Это же “чистое” Cредневековье. Можно подумать,
что оно было написано под хмельком, во время какой-то весёлой пирушки, в стиле “запорожских казаков”. А если это так, то хочется спросить: что же случилось с разумом этих людей, если они, как “совесть человечества”, поверили Ельцину, этому
“царьку”? Человеку властному и нетерпимому; чьё высокомерие отражается даже в улыбке, во взгляде, в одном сказанном им слове, где нет ничего, кроме имитационности, искусственности и извращённости. Ведь если говорить по большому счёту, все, кто подписал это “произведение”, умнейшие люди. А если это так, то как же так получилось, что у таких умных людей такие высказывания? Хочется спросить: а где правда жизни? Где правдивое её отображение? Ведь всё, что написано в Обращении, демонстрирует полное незнание жизни, той жизни, в которой живёт народ. Французский писатель Флобер как-то сказал: “Главным достоинством настоящего писателя является знание того, о чём писать не нужно”. Так вот, мне кажется, что авторы Обращения сделали то, что не нужно было делать. А если уж им захотелось “искусства декоративности”, то нужно было это делать в другой форме – более человечной».
 Он долго сидел и размышлял над всеми этими вопросами. «А ведь про “словесные выражения”, – подумал он, – писали многие русские писатели, предостерегая свои коллег (как предостерегает Бог священника) от грубого слова, холодной крови и бескультурья. Впрочем, что говорить, после того как рухнул Советский Союз, “язык подворотни” стал присутствовать в лексиконе всего народа. Коснулся он и писателей…»
 Желая подкрепить свои мысли словами, он сосредоточился и, глубоко вздохнув, затаил дыхание, словно собрался нырнуть на какую-то небывалую глубину, чтобы достать со дна что-то ценное и важное для него. Не выходя из этого состояния, он взял ручку и твёрдо, по-конторски, написал:

                «Письмо»

 Глядя на то, что он написал, Сомов подумал: «Как всё же много содержится смысла в этом одном простом неодушевлённом существительном, которое служит для передачи речи. Вроде ничего ещё не сказал, а в уме уже выстраивается целая графическая
система знаков. Возможно, что они появляются от того, что осознаешь некую ответственность перед тем, как выскажешь свои суждения. Ведь письмо может быть исповедью: “тёплым” и задушевным, где раскрываешь все свои чувства и мысли; а может быть, что называется, и по заслугам… По “заслугам”, конечно, я писать не буду, поскольку не имею на то морального права. Единственное, что я могу себе
позволить, так это то, чтобы все мои слова были объективными и полезными, способными оказать не только определённое воздействие на человека, но
и добиться, если можно так сказать, истинного взаимопонимания между людьми – вот и всё. На большее я не претендую».
 Увлечённый этими мыслями, он начал писать.
Уважаемые господа писатели! Прочитав ваше тусклое и уродливое Обращение «Раздавить гадину», обращённое к российскому народу (под которым стоят сорок две подписи), я не совсем понял, что вы имели в виду, когда писали: «…сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности?». Не знаю, как для вас, но лично для меня (вы уж меня простите) законы природы выше всех кошмарных законов демократии и цивилизации. Если вы имели в виду фанатизм формальной демократии, которая сводит всё государственное устройство к предательству и уничтожению страны, как это сделали новоявленные ельцинские либералы при поддержке англосаксов, то такая демократия и цивилизованность нам не нужны.
 Позвольте вас спросить, уважаемые господа писатели, почему вы считаете, что «демократию и цивилизованность» нужно начинать осуществлять в стране с расстрела высшего органа власти – Парламента? Вы за убийство людей?
 И потом, читая ваше письмо, нельзя не обратить внимания на то, как оно написано, какими многочисленными жаргонами изобилует. Складывается впечатление, что его писали не писатели, а группа людей, которая позиционирует себя от имени «закона». Разве можно после этого говорить о «святости писательского труда», о его незаменимости и принципиальности, которые поднимают людей на более высокие ступени человечности? Это что, «новое слово» в современной литературе? Если это так,то я должен сказать, что ваши выражения не только не утверждают образность и хороший стиль вашего письма, но и усиливают трагизм и уродливость власти Ельцина как предателя и изменника родины, которому вы открываете – прошу вас заметить –
не окна Овертона, а «адовы» врата, где всё прерывается, падает, отрицается, причём так, как бы и не существовало. Подобную картину невозможно даже вообразить, настолько она трагична. И вы являетесь прямыми соучастниками этой трагедии.
 В своём Обращении вы обвиняете Парламент во всех грехах, а я хочу вас спросить: разве Парламент начал разрушать страну? Разве Парламент довёл страну до катастрофы, осуществив свержение конституционного строя, ликвидацию съезда народных депутатов как высшего органа власти российского государства? Того самого съезда, который принял закон, в соответствии с которым народ избрал Ельцина президентом России. Как же так получилось, что вы, наши уважаемые писатели и прочие деятели, чьи книги мы читали, чьи лекции мы слушали, не распознали анатомического анализа конфликта между президентом и Верховным Советом, приведшего нашу страну к катастрофе? Как же так получилось, что вместо «руководящей нити», которая помогла бы остановить столкновение противоборствующих сил, вызванное не внутренними, а внешними обстоятельствами, вы подлили масло
в огонь, который невозможно затушить никакими силами? Как же так получилось, что ваше «великое слово» на этот раз оказалось против человека, против его сознания? Как же так получилось, что, не разобравшись в «хаосе» и беспорядках текущей
жизни, вы пренебрегли своими способностями, представ в глазах грядущих поколений не в лучшем свете? Простите меня, но мне показалось, что вы повели себя в этом Обращении не как светские люди за беседой, а как гопники, осуществляя лицемерный
обряд во здравие того, кто «методично» разрушал и разрушает страну. И продолжает это делать. И вы этому всячески потворствуете.
 К великому сожалению, ваша кипучая энергия сыграла с вами злую шутку… Вместо гражданской позиции, которую вы должны были проявить в вашем Обращении, вы прославляете насилие, грубость, цинизм, мстительность и ненависть к народу. А это говорит о том, что ваша философия слишком далека от тех людей, кого мы называем совестью человечества.
 Когда вы дружно писали это «произведение», вас совершенно не заботило то обстоятельство, что будет с народом и страной при «вашей демократии и вашей цивилизованности»; какими путями и методами это будет достигнуто – ложью, тиранией или истиной, – вам было всё равно. Вам было важно другое: использовать Обращение как щит, чтобы избежать реакционности власти, спасая себя. И всё
от того, что власть Ельцина обольстила ваш слух напевом соблазнов, подобных жужжанию мух. Что ж, могу вас поздравить: вы спасли себя, но не спасли, к великому сожалению, свои души и тот народ, от которого отказались.

 Уважаемые авторы Обращения, я написал это письмо не ради того, чтобы вас судить, нет, я не судья вам (такое право надо выстрадать). Я пишу его для того, чтобы сказать вам важное обстоятельство: какая огромная пропасть лежит между вами и простым российским народом, коль вы не ощутили глубинного понимания того, что происходит в стране. Вместо правды жизни, вместо силы разума, вместо голоса совести и веры вы выдали нагора то, что убило вашу репутацию: бездушие и грубость. Есть ли это следствие холодной крови или грозные признаки омертвления душ авторов? Я не знаю. Но я точно знаю, что порок налицо, и умолчать о нём, извините, я не могу, как бы я ни хотел. Возможно, поэтому мне хочется выразить не только крик своего возмущения и негодования в адрес тех «литераторов», что написали это «творение», заставив затем уважаемых людей поставить под ним подписи, но и придать гласности свои измышления, которые сводятся только к одному: позорить свой народ и своё отечество – значит предавать его. И других
слов я найти не могу, ибо буду недостойным себя. Надеюсь, будущие поколения, как справедливые судьи, будут беспристрастнее и разберутся в вашем «великом» поступке.
 Заканчивая, хочу сказать, что моё письмо не есть тема для того, чтобы его читали и обсуждали те, кому оно адресовано, поскольку для меня это письмо лишь предмет самовыражения. Прощайте же.

(Продолжение следует).