Козёл отпущения

(Сатира и юмор)

Аннотация

Июнь 1987 года. На фаянсовом заводе в самом разгаре Перестройка: со стен спешно сдирают старые лозунги, на летучках гремит «гласность», а на подпольных банкетах коньяк стыдливо разливают из фарфорового чайника «Привет из Кисловодска». В эпицентре этих бурных реформ оказывается начальник планового сектора Михаил Сергеевич Козлов — типичный советский служащий, умеющий лавировать между приписками в отчётах и дефицитными благами.
Случайно подслушанный у дверей директора яростный крик парторга «Снять Козлова!» запускает в сознании героя лавину паранойи. Ставки растут с каждой секундой: от выговора до исключения из партии и тюремного срока. Но за классической комедией недоразумений и весёлым каламбуром скрывается куда более глубокий и горький сюжет.
Этот рассказ — острая, ироничная сатира на позднесоветскую бюрократию. Демонтировать неодушевлённый символ застоя легко, но способны ли измениться живые механизмы Системы? Ведь когда пыль от вынесенных транспарантов уляжется, на опустевшей стене останется лишь серое пятно, которое Михаилу Сергеевичу снова придётся заполнять красивыми дутыми цифрами. Под новыми лозунгами, но с прежней безоговорочной ответственностью.

Об авторе

Джахангир Абдуллаев — писатель, сатирик и зоркий хроникер эпохи «великих перемен». Родился и вырос в Узбекистане, чья колоритная бытовая фактура и сочный восточный юмор во многом сформировали его уникальный литературный почерк. Писательский метод Абдуллаева — это сплав тонкой психологической прозы и хлёсткого позднесоветского гротеска в лучших традициях Михаила Жванецкого и Григория Горина.
Его герои — это не плакатные персонажи, а живые, узнаваемые люди, заброшенные в абсурдные жернова государственных кампаний. В своих рассказах автор умудряется через маленькие бытовые детали — будь то фарфоровый чайник с секретом или пыльный фанерный транспарант — показать тектонические сдвиги в масштабах целой страны.

Редколлегия

От автора: к читателю нового мышления

Дорогой читатель!
Перед вами история, которая могла произойти только в одной-единственной стране мира и строго в определённый отрезок времени — жарким июнем 1987 года (Автору, entre nous, entre hommes, soit dit , в ту пору исполнилось ровно 17 лет,). Это было удивительное время, когда мы все искренне учились выговаривать слово «интенсификация», заново перестраивались на ходу и свято верили, что если заменить выцветший лозунг на стене, то жизнь в ту же секунду наберёт небывалое научно-техническое ускорение.
Главный герой этого рассказа, Михаил Сергеевич Козлов, ни в коем случае не задумывался мной как злодей, бюрократ или вредитель. Он — это все мы. Человек, который просто хочет спокойно жить, работать, любить жену, обустраивать дачу и по мере сил лавировать между грозными министерскими директивами. Его страх перед Системой — это не трусость, а глубокая генетическая память маленького человека, который прекрасно знает: если Система ищет виноватого, им всегда окажется тот, кто просто зашёл в кабинет на восемь минут позже остальных.
Я написал этот рассказ не для того, чтобы поиронизировать над прошлым. А для того, чтобы напомнить: эпохи, генсеки и лозунги меняются с головокружительной быстротой. Но живые, неистребимые механизмы бюрократии всегда остаются на месте. И как бы громко мы ни кричали о «новом мЫшлении», за кулисами больших реформ всегда найдётся свой Михаил Сергеевич, которому завтра к утру кровь из носу нужно сдать начальству очередной красивый отчёт.
Приятного и, надеюсь, терапевтического вам чтения!

Джахангир Абдуллаев,
28 октября 2026 г.


Козёл отпущения


Июнь 1987 года.
Антиалкогольный указ, громыхнувший пару лет назад, прочно вошёл в быт коллектива заводоуправления, породив невиданные доселе формы конспирации. Как раз подоспело пятидесятилетие Василисы Петровны. Отменять юбилей бессменного председателя профкома было делом опасным — пахло глухим бунтом женской части коллектива. Но и праздновать по-старому, с размахом и песнями под баян, теперь не представлялось возможным.
В итоге сошлись на компромиссе, который Дмитрий Геннадьевич Барчуков, парторг завода, лично окрестил «культурно-просветительским чаепитием в свете решений январского Пленума».
К пяти часам вечера в малом зале заседаний пахло не столько праздником, сколько паркетной мастикой и валидолом. На длинном столе, покрытом строгой зелёной суконной скатертью, уныло выстроились батареи бутылок с минеральной водой «Ессентуки-17» и лимонадом «Буратино». В тарелках сиротливо подсыхали бутерброды с докторской колбасой и сушки.
Главный секрет этого торжества в духе новых веяний восседал в самом центре стола. Это был огромный, монументальный фарфоровый чайник с раскидистой надписью «Привет из Кисловодска», расписанный аляповатыми розами. Внутри него, вопреки уставу и здравому смыслу, плескался первоклассный пятизвёздочный армянский коньяк, спешно выписанный со склада ОРСа через третьи руки.
— Товарищи, потише, потише, — Барчуков испуганно оглянулся на закрытую дубовую дверь и приложил палец к губам. — Напоминаю для особо несознательных: у нас чай. Крепкий, байховый, индийский чай со слоном. Наливаем строго под столом, чашки высоко не поднимать, чокаться категорически запрещено! Василиса Петровна, с юбилеем вас. Трубите сбор.
Михаил Сергеевич Козлов, начальник планового сектора, сидел на самом краю стола, чувствуя себя заговорщиком на подпольной сходке. Ему досталась щербатая фаянсовая кружка с надписью «Ударнику пятилетки». Он аккуратно опустил её под уровень столешницы, где Эльвира Казимировна из отдела кадров, ловко маневрируя пухлыми руками, плеснула ему из «Кисловодского» чайника добрых сто граммов янтарной жидкости.
— За здоровье именинницы, — шёпотом пробормотал Козлов, зажмурился и одним глотком опорожнил кружку. Тепло приятно разлилось по пищеводу, стирая дневную усталость и вечный страх перед недовыполнением плана по валу. Он поспешно заел коньяк сушкой, издав при этом неосторожный хруст.
Парторг Барчуков тут же зыркнул на него из-под кустистых бровей:
— Товарищ Козлов! Соблюдайте конспирацию. Нас из-за вашего хруста весь Горком на ковёр вызовет. Но, как говорят французы... entre nous, entre hommes, soit dit, Михал Сергеич, то бишь, между нами, мальчиками, говоря — указ указом, а юбилей раз в жизни бывает. Так что пейте свой «чай», но помалкивайте. Сейчас не время расслабляться. Новое мЫшление требует от нас трезвого ума и железной самодисциплины.
Козлов, разомлев от быстрой дозы алкоголя, благодушно отмахнулся. Взгляд его блуждал по стенам зала и наткнулся на центральный стенд наглядной агитации. Стенд представлял собой массивный кусок тяжелой фанеры, обтянутый выцветшим до розовизны кумачом, на котором огромными белыми буквами было выведено: «Пятилетке качества — наш ударный труд!». Изготовлен этот шедевр был местным художником-оформителем ещё в благополучные семидесятые и с тех пор ни разу не покидал своего поста, медленно покрываясь слоем канцелярской пыли.
— И чего мы боимся? — вдруг громче обычного произнес Козлов, кивнув на стену. — Вот вы, Дмитрий Геннадьевич, всё про гласность говорите. А у нас на стене что? Застой в чистом виде! Да снимите вы уже этого «Козлова», от него же за версту нафталином несёт. Давно пора перестроиться, убрать этот хлам и повесить что-то более… соответствующее госприёмке и научно-техническому прогрессу.
В зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Машинистка Ниночка поперхнулась лимонадом «Буратино». Эльвира Казимировна судорожно спрятала фарфоровый чайник под куртку Василисы Петровны.
Барчуков побледнел, его взгляд заметался от Козлова к плакату (который на заводе действительно все называли «Козловым» по фамилии автора-оформителя) и обратно.
— Вы... вы товарищ Козлов, полегче на поворотах, — прошипел парторг, судорожно сжимая в руке стакан с минералкой. — Критика, конечно, дело партийное, одобряемое... Но лозунги — это святое. Не надо тут демагогию разводить. Пейте свой «чай» и помалкивайте.
Банкет свернули спешно, минут за двадцать. Чувство опасности перевесило радость от юбилея. Козлов возвращался домой в смешанных чувствах: алкоголь уже выветривался, оставляя легкую головную боль и неприятный осадок от взгляда парторга.
Худшие опасения подтвердились поздно вечером. Михаил Сергеевич уже лежал в постели, глядя в потолок, когда в коридоре требовательно и резко зазвонил домашний телефон-селектор. Козлов подскочил, запутавшись в пододеяльнике, и схватил тяжелую трубку.
— Михал Сергеич? — из трубки донесся суровый, металлический бас директора завода. — Не спишь? Правильно. Перестройка набирает темп, Козлов, спать некогда. Завтра в девять ноль-ноль жду у себя. Будет экстренное заседание заводоуправления вместе с парткомом. На повестке дня — коренной перелом. Начнем с твоего сектора, Михал Сергеич. Хватит, насиделись в тепле. Будем решительно избавляться от того, что мешает нам двигаться вперед. Время не ждет!
В трубке раздались короткие, как выстрелы, гудки. Козлов медленно опустил её на рычаг. Ладони его мгновенно стали мокрыми. Словосочетание «избавляться от того, что мешает» повисло в душной тишине квартиры, словно смертный приговор.
Утро встретило Михаила Сергеевича Козлова леденящим душу страхом. Солнце, бесстыже заливавшее кухню, казалось не вестником июньского тепла, а безжалостным прожектором следственного изолятора. Козлов намеренно тянул время. Он трижды перевязывал казённый галстук фабрики «Москвичка», полчаса размазывал по лицу пену для бритья и с аптекарской точностью выверял стрелки на брюках. На часах было уже восемь минут девятого. На дорогу уходило около часа. Опыт подсказывал: в первые минуты директор всегда мечет громы и молнии, ищет взглядом жертву и растрачивает основной запал. Главное — войти в кабинет, когда первый гнев руководства уже поутихнет, смиренно согнув шею.
Но по дороге к заводоуправлению фаянсового завода этот привычный щит начал трещать по швам. Мир вокруг Козлова стремительно и пугающе менялся.
Над проходной завода качался свежий, ещё пахнущий кумачом транспарант: «КАЖДОМУ РАБОЧЕМУ МЕСТУ — ВЫСОКИЙ СИГНАЛ ИНТЕНСИФИКАЦИИ!». Чуть дальше, на кирпичной стене формовочного цеха, белел плакат пониже: «ГЛАСНОСТЬ — НАШЕ ОРУЖИЕ!». Козлову казалось, что слово «ГЛАСНОСТЬ» написано лично про него, и буквы смотрят на него с прищуром следователя по особо важным делам.
Внутри него включился судорожный, безжалостный калькулятор, инвентаризирующий грехи за последние годы.
«Сектор планового учёта... — лихорадочно думал Козлов, перепрыгивая через июньскую лужу. — Господи, да у нас же весь хозрасчёт — это сплошное театральное представление! В отчётах для министерства мы уже три месяца пишем "внедрение робототехники", а у нас тётя Маша на третьем участке до сих пор шлифует чашки вручную старой мешковиной. А цифры? Мы же план по валу закрыли за счёт приписок, перекинув дефекты на третий квартал!»
Он завернул за угол главного корпуса, и тут его прошиб новый разряд паники. Финский унитаз! Месяц назад через завсклада и заветное слово «дефицит» Козлов выбил для своей дачи роскошный, нежно-голубой финский унитаз, который по документам проходил как «технический фаянс для нужд лаборатории экспериментального обжига». Если Барчуков раскопает накладные — это чистая статья. Борьба с нетрудовыми доходами в самом разгаре!
А вчерашний коньяк? Вчерашний «индийский чай» из кисловодского фарфорового чайника! Ведь он сам, своими собственными ушами слышал, как директор по селектору сказал: «Избавляться от того, что мешает». Неужели кто-то уже настучал? Ниночка? Эльвира Казимировна?
Самым жутким, суеверным кошмаром было его собственное имя. Михаил Сергеевич Козлов. Раньше сочетание «Михаил Сергеевич» звучало абсолютно обыденно. Но теперь, когда портреты нового, молодого Генерального секретаря ЦК КПСС висели в каждом кабинете, это совпадение казалось Козлову зловещим знаком судьбы. Ему чудилось, что в этом кроется какой-то негласный подвох. «Снять Козлова! Избавиться от Михаила Сергеевича!» — если эти слова прозвучат из уст парторга, то от одного только звукового сочетания можно лишиться чувств.
Дыша как загнанный конь, Козлов поднялся на третий этаж заводоуправления. Коридор был пуст и тихо, лишь из-под тяжёлой дубовой двери директорской приёмной, обитой казённым коричневым дерматином, доносился пулемётный, дробный стрёкот новенькой пишущей машинки «Ятрань».
Часы над дверью показывали ровно девять часов и семь минут. Фаза первого гнева должна была пройти. Козлов вытер платком взмокшую лысину, поправил узел галстука, взялся за холодную латунную ручку и слегка приоткрыл дверь, намереваясь проскользнуть внутрь незамеченной тенью.
И в этот момент из глубины кабинета, прорываясь сквозь стрёкот «Ятрани», долетел яростный, берущий за душу крик парторга Барчукова.
— Снять Козлова! Немедленно снять и объявить строгий выговор с занесением! — бушевал за дверью Дмитрий Геннадьевич. — Мы обязаны показать району, что умеем решительно, по-перестроечному очищать свои ряды от пережитков прошлого! Хватит нянчиться с Козловым!
Козлов обмяк и прирос подошвами чехословацких туфель к паркету. Пальцы, сжимавшие холодную латунную ручку, онемели. В ушах набатом застучало: «Узнали! Про финский унитаз узнали! Или про чайник... Господи, неужели сразу под суд?»
— Абсолютно и всецело разделяю бескомпромиссную позицию товарища Барчукова, — веско, словно зачитывая передовицу из свежего номера «Правды», отозвалась Василиса Петровна. Её монументальный голос, обычно обещавший путёвки в Гагры, сейчас звучал как приговор военного трибунала. — Нам сверху чётко спущена директива: бескомпромиссно бороться с застоем на местах. Хватит благодушия! От Михал Сергеича уже за версту нафталином пахнет! Гнать его надо, товарищи!
Козлов почувствовал, как по спине покатилась ледяная капля. «Михал Сергеича?! — его обдал животный страх. — Они называют меня по имени-отчеству! Господи, да это же... это же политический заговор! Барчуков и Василиса Петровна — тайные оппозиционеры! Они хотят снять Самого, а на мне просто тренируются, отрабатывают формулировки! Или они меня с Ним перепутали? Нет, хуже: они хотят свалить мелкого Михала Сергееча, чтобы отрапортовать в ЦК о борьбе с пережитками прошлого на низовом уровне!»
Пишущая машинка «Ятрань» на секунду смолкла, словно давая передышку палачам, но тут же захлебнулась новой дробной очередью под пухлыми пальцами Ниночки.
— А я с самого первого дня сигнализировала, что его методы работы глубоко консервативны и не отвечают духу времени! — тонким, визгливым голоском подлила масла в огонь замначальника отдела кадров Эльвира Казимировна. — От него же веет духом махрового консерватизма! Нам нужны молодые, инициативные кадры, готовые к интенсификации производства, а не эти... окопавшиеся авторитеты, которые под столом свои тёмные делишки проворачивают!
«Это про коньяк... Про коньяк из чайника! — Козлов судорожно сглотнул, воротник рубашки стал удушающе тесным. — Всё, это крах. Исключат из партии. Выдадут волчий билет. Жена уйдёт, дачу с нежно-голубым унитазом конфискуют как нетрудовой доход...»
Машинистка Ниночка, на секунду прервав стрёкот «Ятрани», громко и демонстративно вздохнула на весь кабинет:
— Да уж, товарищи, с таким багажом мы пятилетку досрочно не сдадим. Права Эльвира Казимировна, избавляться нужно от этого балласта!
— Ваша реплика, Ниночка, хоть и излишне эмоциональна, но бьёт точно в цель, — продолжал греметь директор завода, и от его баса у Козлова окончательно подогнулись колени. — Не перестроился Козлов! Не нашёл общего языка ни с парткомом, ни с комсомольским активом. А его демагогические тирады на собраниях? Чистой воды позёрство и оторванность от нужд рабочего класса! Никудышный, товарищи, из него вышел элемент. Решено! Выносим!
В кабинете поднялся страшный шум. С характерным грохотом задвигались тяжелые полированные стулья, послышался резкий шорох раскрываемых папок и скрежет сдвигаемой мебели. Коллегия заводоуправления завершила судилище.
«Всё... Окрутили. Единогласно, — Михаил Сергеевич в ужасе зажмурился, прислонившись лбом к обитой дерматином двери и приготовившись к тому, что сейчас его выбросят на обочину социалистического прогресса. — Сняли...»
«Створки тяжёлых дверей с шумом разошлись. Козлов судорожно зажмурился, втянул голову в плечи и приготовился упасть на колени прямо на затоптанную казённую ковровую дорожку приёмной. В горле застрял сухой, надрывный крик: «Каюсь, товарищи! Финский унитаз верну! Коньяк был чаем! Всё осознал!».
Однако вместо сурового конвоя или багрового от ярости директора из проёма, тяжело отдуваясь и пятясь задом, вывалились двое завхозов в засаленных синих сатиновых халатах.
Они волокли нечто огромное, плоское и звенящее натянутой фанерой. Это был тот самый монументальный, выцветший до девичьего румянца кумачовый транспарант «Пятилетке качества — наш ударный труд!», который Михаил Сергеевич ещё вчера на подпольном банкете неосторожно обозвал застойным хламом. Вслед за транспарантом, сиротливо поблескивая треснувшим стеклом, из кабинета вынесли массивный портрет прежнего генерального секретаря в тяжелой позолоченной раме багетной мастерской.
— Носилки бери, носилки! Куда ты прёшь, углы обобьёшь! — глухо чертыхался из-за фанерного щита первый рабочий.
— Да не ори ты, Михалыч, — огрызался второй, перехватывая поудобнее пыльный деревянный брус подрамника. — Сказано же тебе: осторожней неси, не повреди «Козлова»! Директор строго-настрого приказал: «Козлова» аккуратно сдать на склад, к старой мебели. Избавляемся, говорит, от этого балласта к едрене фене! Время-то новое!
У Михаила Сергеевича, всё ещё стоявшего с полуоткрытым ртом и занесённой для покаянного жеста рукой, внутри будто лопнул туго натянутый канат. Разум отказывался обрабатывать информацию, совершая дикие, хаотичные скачки.
«"Козлова" на склад... — эхом пронеслось в его многострадальной голове. — Плакат... Они имели в виду плакат!».
Вспышка озарения была настолько мощной, что у него заложило уши. Он вспомнил. Ну конечно! Этот проклятый транспарант в 1979 году монтировал штатный художник-оформитель заводоуправления, однофамилец Миши — глуховатый старик Козлов, давно ушедший на пенсию. С тех пор эту тяжеленую фанеру в кулуарах так и звали: «стенд Козлова» или просто «Козлов». А парторг Барчуков, кадровичка Эльвира Казимировна и Василиса Петровна на сегодняшнем экстренном заседании всего лишь... репетировали новые перестроечные формулировки, яростно и прогрессивно казня неодушевлённый предмет советской наглядной агитации!
Рабочие, тяжело дыша и обдавая приёмную запахом «Примы» и «Астры», протащили кумачового «Козлова» мимо ошарашенного начальника планового сектора. На розовой ткани транспаранта чётко виднелся серый след от чьего-то старого сапога.
Козлов медленно опустил руку и прислонился к косяку. Сердце, только что собиравшееся уйти в пятки, бешено колотилось где-то в районе кадыка, а по лицу расползалась глуповатая, блаженная улыбка спасённого каторжника. Финский нежно-голубой унитаз на даче оставался при нём. Коньяк из кисловодского чайника был благополучно переварен организмом. Жизнь продолжалась, и реформы оказались не такой уж страшной штукой.
Вслед за рабочими из распахнутых дверей кабинета валом повалил руководящий состав заводоуправления. Возглавлял шествие директор. Из-под мышки у него победно торчала пухлая папка с тиснёной надписью «Дело №».
Заметив замершего у стены, бледного начальника планового сектора, директор расплылся в широкой, открытой улыбке и размашисто хлопнул его по плечу так, что у Козлова лязгнули зубы.
— А, Михал Сергеич! Легок на помине! — грохотал директор на всю приемную. — А мы тут как раз, понимаешь, оперативно, чутко, прямо-таки в революционном духе времени отреагировали на вашу здоровую, честную критику снизу! Демонтировали «Козлова»! Выкурили-таки застой из нашего зала заседаний! Какое редкое единодушие проявил коллектив, а? Слышали, как парторг гремел? Вот она, сила гласности в действии! Никакого панибратства с прошлым!
Шедшие следом Барчуков, Василиса Петровна и Эльвира Казимировна согласно и истово закивали головами, глядя на онемевшего Михаила Сергеевича с глубоким уважением. Ниночка за своей «Ятранью» победно заулыбалась.
— Ладно, товарищи, время не ждёт, страна набирает темп, — директор деловито глянул на свои командирские часы и снова повернулся к Козлову. — Значит так, Михал Сергеич. Раз уж вы у нас выступили главным застрельщиком этого прогрессивного дела, вам и карты в руки. «Козлова»-то мы сняли, стена теперь голая, непорядок. Нам к завтрашнему утру к приезду комиссии из Горкома нужен новый, мощный эскиз наглядной агитации. Про интенсификацию, новое мЫшление и коренной перелом в плановом секторе! С конкретными, понимаешь, цифрами опережения пятилетки по вашему отделу в условиях хозрасчёта. Займись! Жду у себя с готовым проектом!
Коллектив двинулся по коридору, бурно обсуждая на ходу задачи научно-технического прогресса. Директорский голос постепенно затих на лестничном пролёте.
Михаил Сергеевич остался стоять в пустой, притихшей приемной. В раскрытое окно с улицы доносился весёлый шум города, где-то вдалеке играл марш, а по радио у Ниночки передавали очередную бодрую сводку новостей. К Козлову медленно возвращался естественный цвет лица.
Но вместе с утренней прохладой и облегчением к нему вдруг пришло новое, ещё более отчётливое и жуткое озарение.
Он перевёл взгляд на пустую стену в кабинете, где ещё вчера висел проклятый плакат. На светлых обоях остался огромный, ровный, тёмно-серый прямоугольник от многолетней вековой пыли. И этот пустой прямоугольник нужно было срочно чем-то заполнять.
«Господи... — Козлов почувствовал, как у него снова начинает мелко подёргиваться правое веко. — Плакат-то они сняли. Старого вождя убрали. Но ведь показатели ускорения директору всё равно нужны. И показатели эти должны быть ещё краше, ещё масштабнее прежних! И рисовать эти новые, абсолютно дутые миллионы тонн фаянса, высасывая их из пальца в рамках нового курса, заставят именно меня. А если Горком прижмёт за срыв реального плана...»
Козлов тяжело вздохнул и поплёлся к выходу из приёмной. Колесо бюрократии совершило свой идеальный оборот. Старую фанеру унесли на склад, но живой, настоящий Михаил Сергеевич остался. И звание козла отпущения — в самом прямом, производственном и материально ответственном смысле — за ним закрепилось теперь окончательно и безоговорочно.

6 июня 2021 года


Рецензии