Матрёнино окно

   
        Пожилые люди встают рано, вот и Матрёна Ваниха уже копошится за открытой дверью в санник. В щель приоткрытой двери хлева высунула голову вреднейшее из животных, сталинская корова – коза, вредней и любопытней животины не бывает, внимательно наблюдает за хозяйкой. Матрёну называют по разному: так-то она Матрёна Егоровна, за глаза назовут Ванихой или Лузанихой по прозвищу мужа Ивана. Нет уже Ивана Ивановича, нет шестерых сыновей, сложивших головы за Родину. Было семеро мужиков в доме, осталась одна горевать на старости лет, давно уже за семьдесят лет, случись что, некому подать стакан воды. 
    Изба Матрёны находилась в самой средине деревни Большое Стройково. Это даже не изба - дом состоящий из двух изб, одна жилая, другая недостроенная, видимо брошена много лет назад, с уже почерневшими стенами и узкими ячейками будущих окон, так и не прорезаных. Вместе с пристроенной позади скотской стаей дом похож на огромный сторожевой бастион вклинившийся в центр деревни. Из окошек жилой избы просматривались дороги пересекающие деревню со всех направлений Верхнелалья. Вдоль этих дорог по ту и другую сторону расположились дома.
    В правом окне избы, ближнем ко крыльцу, послевоенное поколение детей запомнило печальный образ Матрёны, часто сидящей возле этого окна. Если встретив на улицы можно было её увидеть и весёлой и разговорчивой, она могла и приголубить какого малыша, а бывало угостит ребятню катышами ли, капустником ли, извлечённым из-под обширного фартука, всегда опоясывавшего её дородную фигуру, а там, внутри этого тёмного квадрата за стеклом, она была неподвижна, сурово-печальна, отстранена от реальной жизни, взгляд её был направлен то ли вдаль за восточный горизон за Стёпанковым лесом, то ли смотрел во внутрь себя, выдавая себя только отблеском уличного света. В такие моменты она была больше похожа на тусклую икону Богородицы в старом застеклённом киоте. Причину задумчивости Матрёны знали все взрослые, да не шибко рассказывали детям, многие деревенские семьи потеряли в последнюю войну своих кормильцев, не она одна. И разговоры эти не из весёлых.
    Окно для Матрёны Егоровны в последний десяток лет было окном надежды, как проводила на войну оставшихся своих пятерых сыновей. А первый сын, Ефим, спустился по дороге в Еремино и не вернулся ещё в Гражданскую войну. Уходил весёлый, в компании со своими старшими товарищами. Уходили в тёплый августовский день в старых рубахах, босыми ногами по тёплой дорожной пыли с уледями и котомками на палке через плечо и запасом еды на неделю. Рубахи, штаны и уледи скоро придётся выбросить в большую плетёную корзину у вещевого склада военного сборного пункта и одеться в суровую солдатскую одежду. А пока молодые рекруты, помахав на прощание родным, кучно собравшимся в средине деревни, разухабисто распевая частушки под гармонью Вани Петрушина, отправились в сторону Повоста. Ваня проводил их до Княжа, там попрощался, закинул гармошку за плечо, вернулся домой.
    Записался Ефим в ополчение и ушёл, несмотря на то, что комиссар сольвычегодского военного присутствия не собирался требовать его к себе, далеко ему было до девятнадцати лет, а в ополчение можно было. Через год с небольшим его товарищи все как один вернулись домой, а Ефим Токмаков сложил голову в сражениях с английскими интервентами где-то между Котласом и Архангельском, - шибко уж горяч и нетерпелив бывал в бою, - сказывали верхолальские мужики, бывшие с ним рядом. С тех пор и поглядывала Матрёна в то окно, откуда, случись чудо, можно было увидеть сына, возвращающегося домой.
    Поплакала мать о Ефимушке, да вскоре притупилась боль утраты, но в глубине души теплилась надежда: "Может где раненый лечится, выздоровеет и вернётся ещё домой" В доме Егоровны подрастали ещё пятеро сыновей, да шестой мужик Иван Иванович, отец семейства, он успокаивал: "Ничего мать, Бог дал, Бог взял. Не какая болезнь унесла с болью и страданиями, погиб в одно мгновение от вражеской пули за Отечество и веру православную. У нас подрастают пятеро мужиков, надо кормить, поить, жизни учить - они наша опора в старости." Этим и успокоилось сердце матери. На стене избы под божницей от Ефима остался, нарисованый каким-то проходящим художником в благодарность за ночовку в доме, карандашный портрет на листе плотного картона, аккуратно вставленный в самодельную раму отцом Иваном Ивановичем. С него Ефим, молодой и улыбчивый, пристально смотрит тебе прямо в глаза.
    Матрёнино окно выходило в середину деревни, здесь на пятаке изъезженной телегами земли сходились все дороги, а прямо, напротив окна  спускалась дорога под угор в Еремино, с ручьём и большим деревенским колодцем, далее поднималась к угору и вновь спускалась, но уже к Малому Стройкову, вела в село Верхне-Лалье, по деревенски Повост, кружа по попутным деревням. Туда уходили во все времена мужики и неженатые парни на защиту Отечества, но не всем удавалось вернуться обратно, остались в чужой земле не окроплённой материнской слезой. Только бугорок земли с деревянным крестиком какое-то время будет напоминать проходящему путнику о том, что здесь закончил земной путь русский солдат, а потом и его сотрёт время, дождь и ветер.
   Прошли годы, десятки лет. Нет не мужа, нет ни сыновей, осталась одна во всём мире. Из живых божьих тварей в доме только коза Белянка да с десяток куриц. Ими и занята каждодневная жизнь, да ещё борьбой с болезнями всё более приставучими, чем старше становилась хозяйка. Правда, бригадир Лазарько иногда захаживал дать посильный наряд на незатейливую работу: на складе, картофельной яме или лён трепать со старухами. Какая-никакая работа, однако, она вносила разнообразие в грустную жизнь, отвлекала от печальных дум.
    Всякий раз, как Матрёна проходила вблизи окна, толи с вёдрами, толи с охапкой дров для растопки печи, толи с веником, подметая пол, её взгляд непроизвольно цеплялся за окошко. И обязательно, как кто-то появлялся на дороге, она прилипала к стеклу окна, внимательно всматриваясь в черты человека, пытаясь узнать в них своего родного сына, любого, из ушедших по этой дороге на войны.
    Вечером, когда кончались дневные дела, а работы по хозяйству управлены, Матрёна подсаживалась к окну, облокачивалась о подоконник, машинально, больше по привычке наблюдала за деревенской жизнью. Подоконник, когда то гладкий, строганный ещё свёкром, постепенно покрывался трещинами, тем гуще и глубже, чем горестней становилась жизнь Матрёны. Бывало она и всплакнёт, вспоминая прожитую жизнь, да тут же сотрёт подолом льняного фартука свою слезу.
Замуж Матрёна пошла, когда ей было почти двадцать два года. Для девки это было уже не мало, да и не красавишна она была. Женихи толпами не ходили, поэтому нечего было думать идти или не идти. Батя сказал, - пойдёшь за Ваню Нилы Лузанихи, - и пошла.
    Ваня тоже был переростком для жениха, тому вовсе стукнуло тридцать лет. С молоду был слаб на здоровье, потому мать Лузаниха пожаливала его, заботилась, лучший кусок Ванюше. Откормила она его, да у Бога отмолила, как вырос, так вроде и выправился, а привычка у матери заботиться о дитятке осталась. Вот так и дотянули с отцом его до трёх десятков лет, а потом спохватились - сына-то надо женить. Туда-сюда, молодых девок красивых-пригожих за него отдают, говорят стар, молодых женихов хватает. Как-то отец Иван Фёдорович с отцом Матрёны варили пиво перед Покровом в пивоварне возле Сохры у Чёрной рички, там у них уговор и получился - поженить Ваню с Матрёной. "Ну и что, что широка в кости, коренаста как гриб-боровик. А что касаемо лица, так с него воды не пить - так говорит пословица. Зато Матрёна из хорошей семьи, ни за кем из них худого не замечали, народ работящий, порядочный."
    Вскоре отец объявил сыну своё решение, Иван воспринял равнодушно, чего перечить, всё равно зазнобы не было и не предвиделось. Когда был моложе, так девки бывало благоволили, так сам тогда не проявлял сноровки, отец с матерью тоже не намекали присмотреть невесту.
    А тут отцом указано на Матрёну у Егорка Петрушина с Малого Стрекова, присмотрелся: "А чо, куда хошь. Весёлая, мягкая, бойкая. Пляшет, будто ноги земли не касаются, так в воздухе и парит. Чего раньше не замечал? Надо брать, коль батя велит."
    Прозвище у Ваниной семьи было Лузанихины, громкое, запоминающееся. Оно приклеилось ещё к матери, Неониле Васильевне, с молоду, как вышла замуж за Егорка. Сама-то она из деревни на реке Луза, а тамошняя река не то, что Лала, в сравнении с ней Лала ручьём будет. Вот она завсегда и припоминала свою Лузу, оттого и получила прозвище Лузаниха. От неё прозвище перешло и на мужа и на детей, в том числе на сноху Матрёну и на внуков, детей Матрёны. Все они числились Лузанихиными.
    Поженились Матрёна с Ваней, обвенчались в церкви. Как принято в хороших семьях, отгуляли, отплясали на свадьбе, стали жить в родительском доме Ивана вместе со стариками. Пока Иван думал строить свою избу да пока брёвна подбирал да доски пилил да поднимал её, старики умерли, так она, изба-то, и осталась недостроенной, остались жить в старой избе, а недострой стал большой кладовой. В той кладовой держали большой ларь для муки и не один, стояли кадчи с обваренной капустой, мочёной брусникой и солёным салом. На полатях в коробе хранилась клюква. На спичах по стенам висела конская упряжь и много других особо ценных предметов хозяйственного обихода, которые на улице не оставишь, а в избу не занесёшь.
    Расположились в доме просто: отец с матерью спали на кровати возле перегородки к упечи, рядом зыбка для малышей, подвешенная на шест под потолком. Нарождавшиеся да подрастающие ребятишки располагались кто на полатях, кто на печи, кто за печью на нарах. Семья хоть не маленькая, а места всем хватало. В избе собирались на ночь да за стол поесть, а так вся жизнь проходила в хозяйственных делах на улице да в поле.
    Первым родился сын Ефим, не исполнилось ему и года, как забрали отца Ивана на службу в царскую армию. Порядок такой был, кому выпал жребий тому и служить. А сноха осталась в доме мужа, никакого отцовского дома, тут её семья. Всё, там она уже отрезанный ломоть, обратного пути нет.
    Когда вернулся Иван домой, слава Богу, живой, не раненый, хоть и успел побывать на войне с японцами, сыну уже было с десяток лет. Тут же отец его снарядил учиться грамоте на Повосте в церковной школе, сам-то в армии был обучен грамоте. Там с этим было строго, солдат должен быть грамотным. Учёба грамоте у Ефима закончилась с рождением брата Павла. Девок в семье не было, надо было кому-то няньчиться. Каждые два года рождались братья: Поликарп, Олёша, Миша. Когда уходил в ополчение место в люльке занимал Миша, там уже было кому присмотреть за малым. Только уходя, пригрозил ему пальцем: "Смотри у меня, чтобы вырос крепким, толковым - с "царём" в голове". Младшего в семье Василия увидеть ему уже не довелось.
    Пережили Первую мировую, пережили Гражданскую, которая для Верхнелальцев стала войной с интервентами и белополяками, перемогли не очень сытые первые годы Советской власти. Когда объявили НЭП (новую экономи-ческую политику), ребятишки, кроме Васьки, уже были помощниками в семье, какие-никакие, а помощь есть. В лес на вывозку брёвен не отправишь, а по хозяйственным делам всё справляют. Вскоре жизнь наладилась, вошла в наезженное русло. Ребятишки освоили грамоту, а тут и Ликбез нагрянул для неграмотных взрослых. Как не отбивалась Матрёна, всё-таки Олёкса Машанов заставил ходить учиться писать-читать. Худо-некорыстно складывать по слогам научилась, да подписаться, где надо. А уж писать, лучше не спрашивать, это дело не освоила да и не хотела.
    Ко времени организации колхозов в Верхнелалье старшие ребята уже мужики. Приедут уполномоченные из Сельсовета да района, соберут всех, начинают стыдить: "Стрековцы самые отстающие, несознательные. Все деревни создали колхозы, ведут совместную работу, друг дружке помогают, покупают машины для облегчения труда. Только два Стрекова Большое да Малое остаются единоличниками." Мужикам и "дико есть" на их уговоры: "Наши деды и прадеды жили как мы,  ничего жили, вон и мы живём и не худо. Поля да пожни есть, хватает на всех, покуда. А если помогать, так мы и так помогаем "обчеством" когда надо: и кулиги катим и дома поднимаем, стаи для животин рубим. И машины покупаем в складчину – веялки, льномялки, плуги – всё есть как у людей". Только через три года уговорили, да и то стали стращать, что государство в разы увеличит ежегодный налог. А верхнелальские мужики, которые уже привыкли жить колхозной жизнью дали прозвище стрековцам – оппортунисты. Только тогда Иван Иванович решил голосовать и сыновьям Паше, Поликарпу да Олёше наказал на очередном собрании голосовать за вступление в колхоз: "Поди, и на самом деле лучше будет в колхозе-то, если кругом весь народ за колхоз. Вон на Ворончихе ничего, не бедствуют, а вот колхоз в Княже да быкоськие с горечеськими так те "еле-еле душа в теле". То и дело мужики бегают из колхоза да в колхоз. У нас поля содержатся в справности, может заживём не хуже, лишь бы народ не стал искать лазейки для безделия, скрываясь за спиной работящих да безотказных, как это было в коммуне на Сирине."
    Как вступили в колхоз, Иван Иванович не долго и прожил, как-то застудился, закашлял, на печи отогревался, отогревался да так и не поправился. Не долго хиридал, представился. Представился вокурат после собрания за Сталинскую конституцию. Ещё с утра, проснувшись, торощился  идти на Калище в клуб, где собирался народ для одобрения конституции, потом опять прихватило в груди, дыханья не стало, к вечеру попустило. Да видать так и бывает перед смертью, болезнь отступает на время, чтобы потом вновь наскочить, влезть в самую глубину, вцепиться своими когтями уже навсегда, вырвать, выбросить из человека душу.
    Увозили Ивана Ивановича в церкву отпевать да на кладбище по той же самой дороге, куда ушёл в последний путь Ефим. Осталась Матрёна с пятью мужиками, теперь она руководила в семье кому, куда и что делать. По вечерам да в свободную пору возле окна она уже поминала двоих своих мужиков, поглаживая шершавой рукой гладкий подоконник, покрытый трещинами, всё увеличивающимися с каждым годом. В весенний "чистый четверг" перед Пасхой непременно сама драила дресвой все подоконники в избе и с особым тщанием этот – подоконник материнского окна. Полы в избе, на мосту, на крыльце кому-то из ребят поручит, а подоконники сама.
    Старшие Поликарп, Павел да Алексей в колхозе на ответственных работах, там, где нужна сила и сноровка, наравне со взрослыми мужиками. Ни откакой работы не отказывались, если пахать, так пахать, в дальнюю дорогу поехать, поедут. За почтой, за магазинным товаром до Лальска по указу сельсовета неоднократно езживали. Как время сенокоса, на покосе не отстают от матёрых мужиков. Уродились они, пожалуй, даже не в отца, в мать, крепкие сложением, не высокого роста. Отец-то был сухощавый, тонкий, высокий, эти противоположность ему – широкая кость. А вот младшие Миша с Васей, те больше в отцовскую породу: лицом тонкие, телом худощавые. Этим пришлось и в школе пройти все классы. Было введено обязательное семиклассное образование, отучились как положено. Учителя не жаловались, но и Академиками не стали.
    Как соберутся дома, Матрёна из-за занавески от печи любуется своими парнечками, светленькие все получились: "Вот старшие Поликарп с Павлом роста невысокого, коренастые – крепыши, будто, в хвойном лесу лиственничные стволы на земле устойчивы и неколебимы. Павлик хоть на полтора года младше, да чуть выше будет, а глаза у обеих синие-синие, когда смотрят на тебя, будто улыбаются. Алексей, тот на деда смахивает, высокий и добродушный, он ещё как будто из картинки в книжке – волосы длинные носит да густые они у него – там, на картинке, богатырём русским называется. Бывало, пошутит: кого-то обхватит локтем за шею, тот барахтается, как в клещи какие попал". Случись его поругать за что-то, не перечит, добродушно улыбается, как это бывает у сильных и добрых людей: "Ну, чего ты мама, со всяким бывает, ничего".
    - Младшие Мишка с Васькой народились уже после войны Империалистической. Мужа-то Ивана пришлось ещё раз проводить на службу в четырнадцатом годе. Тогда всех мужиков из деревни забрали, оставалась только молодёжь. Осталась с малыми робятами, а Ефим стал уже совсем крепкий, на него вся надёжа была. Пашка, малый, тот, то и дело убежит к бабке с дедком переночевать, шибко он любил у них пожить.
    Как началась революция, Иван с первыми же солдатами ушёл с фронта. Тогда и родились Мишка с Васькой. Они уж совсем другие, они, наверное, для другого времени родились. Баловали их старшие поначалу, а потом как началась колхозная жизнь, тем более им работа, если и была, так только по дому. Они больше с книжками возились, тогда уже в школу не по желанию ходили. Учиться надо было обязательно и родителям беда, у кого робёнок школу пропускает. Вот они и проучились в школе как положено.
    Когда в райцентре, Лальске, образовалась машинно-тракторная станция и в Верхнелалье протарахтел первый трактор Василий запросился в трактористы. Братья не противились, прокормят пока учится. В сельсовете дали бумагу, ушел в Лальск на курсы трактористов. Сидели за партами, учили устройство трактора и всяких орудий к нему. Как на ремонт приволокут из поля трактор ли, косилку ли от него, так все ученики там, помогают слесарю разбирать, ковать, собирать. Учеба закончилась пахотой на оценку и экзаменами.
    После учёбы предложили Василию, как смекалистому и умелому, работать по ремонту техники на машинно-тракторной станции. С таким же молодым слесарем сняли они угол у старушки на улице Труда, начали жизнь рабочего человека. За работу не трудодни начисляли, рассчитывали настоящими деньгами. Первое время Василий все деньги приносил домой. Дома его снаряжали едой на неделю до следующих выходных и снова уходил в Лальск.
    Глядя на брата загорелся желанием и Михаил освоить профессию тракториста. Пока собирался, военкомат вызвал его на медицинскую комиссию и отправил служить на границу с Польшей, где уже хозяйничала Германия и немецкая армия. Новобранец с группой таких же деревенских солдат приехал в кузове военной полуторки на заставу, когда уже был конец осени. Поселили жить на первых порах в палатке, правда, во дворе большого здания, где размещалось хозяйство заставы, а часть его уже было переделано под казарму.
    Ещё было свежо в памяти товарищей по службе перенесение государственной границы на  новые рубежи, на земли, которые ещё недавно были польскими. Местное население вполне доброжелательно относилось к советским пограничникам, старшие поколения вообще родились в Российской империи и пережили ополячивание, когда Польша оторвала эти земли от России. Но, были и недовольные возвратом в советскую Россию, хоть и была тут республика Белорусия. Поэтому политрук заставы зачастую напоминал о бдительности в отношении местных, могут быть провокации и неприятности на почве национализма.
    Новобранцам не дали привыкать к новой жизни, быстро взяли в оборот. Всё строго по расписанию: караулы, строительные работы, скрытые дозорные посты на границе. После караульной службы не принято было отдыхать, на заставе многое строилось после установления новой границы. Строили казармы для солдат на заставе, строили дома для офицеров и пограничные полосы.
    Михаил освоился в новой обстановке, сообщил домой о том, что служится хорошо, передал привет всей родне, перечисление заняло полстраницы. Написал, что кормят хорошо и написал чем кормят. В следующем письме прислал фотографию, в новой военной форме с фуражкой. Ладный такой, даже ещё лучше, чем дома был, поправился. 
Матрёна фотографию Мишкину приколола к рамке Ефима, теперь она их обеих сразу видела. Рядом на стенке висела фотография в стеклянной рамочке, там они с мужем Иваном сфотографировались вдвоём.
    Шёл уже другой год службы Михаила. Постепенно на той стороне границы, совсем рядом с ней, стали появляться немецкие солдаты в полном вооружении. Зачем-то вдоль границы вырыли окопы и землянки. То и дело сновала боевая техника. А весной 1941 года стали приезжать офицеры, много офицеров, часто фотографировали, измеряли, особенно ручей, который протекал вдоль границы, а потом уходил на советскую сторону. Это стало настораживать. Приезжие особисты из погранотряда успокаивали, а свой политрук и командир заставы наоборот, настораживали, предупреждали: "скоро быть войне с немцем". И это случилось.
    В пятницу 20 июня вдруг все окопы у немцев опустели, перестали машины тарахтеть, было несколько танков за дальними землянками, их тоже не стало. Как-то стало спокойней, верно говорили политработники из округа, что немцы соблюдают договор о дружбе с Советским союзом. Только политрук с подозрением к этому отнёсся: "Вот в притихшем омуте черти-то и притаились".
    Ранним утром 22 июня, когда Михаил спал после вечернего возвращения с пилорамы, там пилили на доски только что привезённые брёвна, с той стороны границы раздалась кононада из всех видов оружия. Помещения заставы сразу же были превращены в горящую груду развалин. Те, кто успели выскочить из казармы, схватив винтовки, бросились на боевой рубеж, согласно штатного расписания при нарушении границы.
    Подкрепление, из расположенного в нескольки десятках километрах погранотряда, не успело прийти на помощь. Погранзастава была полностью уничтожена, личный состав погиб защищая её, противник продвинулся в глубь советской территории и только там получил ощутимое сопротивление основных сил погранвойск и был остановлен.
    Когда после полудня на Стреково пришло известие о войне с Германией, это Кирилко Сидорков ездил на Повост и там узнал эту новость, сердце Матрёны ёкнуло, ведь там на границе её Миша. Стало как-то печально матери, стала с нетерпением ждать очередного письма от сына, а его всё нет и нет.
    Из сельсовета каждый день стали приходить повестки на медицинскую комиссию, многие после комиссии приходили домой только собрать котомку и уходили обратно, теперь уже в Лузу на железнодорожную станцию для отправки в действующую армию. Почти сразу же отправили на войну Алексея. Мать Матрёна, провожая его очень наказывала: "Ты уж там поспрашивай про Мишу, может, кто видел его или чего знает?"
  - Ну, мама, откуда людям знать про Мишу. Страна большая. Кто про кого чего может знать.
  - Ты не ленись и не спорь, спрашивай. За спрос денег не берут, никто тебя не побьёт, не укусит. А вдруг чего узнаешь, сразу пиши. Давай побереги себя, первым никуда не лезь.
  - Да, ты не беспокойся. Сейчас мы зададим этому Гитлеру, война быстро кончится и вернётся Мишка. Ему служить осталось совсем ничего.
От Алексея пришло всего два письма. Первое письмо было из Котельнича, где их сформировали в батальон и готовили к отправке на фронт. Написал, что житьё тут худо, кормят хлебом да селёдкой. Быстрей бы отправили на фронт, в дорогу дают много хорошей еды. Второе отправил, когда они проезжали на поезде через Смоленск. Настроение хорошее. Кто встречался из раненых фронтовиков, рассказывают, что немца можно бить. Раньше они были сытые и наглые, теперь им спесь-то посбили, это им не по Европе прогуливаться, стали побаиваться нашего солдата. 
Вторым угнали на фронт Поликарпа. Только закончили сенокос, начиналась жатва хлеба. Поликарп с мужиками готовились к вспашке озимого клина – поднимать Романосько, Чисто и Овинно.  Повестку от почтальона получила Матрёна, первой мыслью было спрятать её, не показывать. А потом решила: "Надолго ли её спрятаешь, назавтра новую принесут, только парню навредишь, народ может и осудить. Скажут, вот какой Поликарп, хотел спрятаться за спины, отсидеться. Делать нечего, надо котомочку собирать в дорогу."
  - Поликарп, теперича только на тебя надёжа, найди ты там Мишу да Олёшу. Вон сколько времени прошло, от Миши с начала войны нет не весточки и от Олёши уж почти месяц тоже ничего. Тревожуся я за них, как бы чего не вышло.
  - Ладно, мама, найду я их, найду. Как только до фронта доедем, начну их выспрашивать. Там где-то они шалопаи воюют.
  - Ладно, давай. Мы тут с Пашкой да с Васькой управимся со всеми делами. Сенокос закончили для своей скотины, там уж осенью огородчи уберём. За нас не беспокойся, воюй спокойно. Олёше велела и тебе скажу, оберегай себя, первым никуда не лезь, смотри как другие делают, также делай. А то знаю тебя, чуть чего, ты тут как тут, первый лезешь.
  - Ладно, ладно.

    Наступила осень, после уборки полей пришла пора переработки собранного урожая: снимать со стлищь лён, молотить хлеб, трепать оставшийся прошлогодний лён. Однако, выпадало время, когда Матрёна растопив после возвращения с работы печку-буржуйку, тут же возле печки присядет на краешек лавки, повернётся к окну, поглаживает рукой трещинки на подоконнике да посматривает в сторону Еремина. А трещинок-то как будто стало ещё больше и глубже стали. Будто они повторяют душевные раны своей хозяйки, чем больше тяжёлой тревоги на сердце Матрёны, тем больше и глубже становятся трещины.
    Ещё до Покрова, по старому стилю, выпал снег и слава Богу, хоть грязи поменьше будет. Морозов нет, так он и лежит мокрый, то подтает, то снова поднавалит.
    С очередной почтой принёс почтальон Миша Гаврилков на Стреково повестки на медкомиссию - пятерых требуют. На этот раз оба парня, Паша с Васькой, вызываются в Лальск, в военкомат. Василия как раз отпустили домой отдохнуть после окончания уборочной, тут его повестка и застала. Матрёна сбегала к председателю колхоза, к бригадиру, выхлопотала лошадь, всё-таки не ногами топать тридцать две версты.
Уехали на колхозной лошади, вернулись на следующий день - троим дали отсрочку, на станцию Луза явиться велено сыну Василию да двоюродному брату Егору Андреевичу.
У Матрёны впервые в жизни ощутилась слабость в теле, как-то стали слабнуть ноги, на работу не пошла, день пролежала на печи с тяжёлыми думами. Уходит на войну самый младшенький, парню и двадцати лет нет. Младшие-то, как водится, всегда самые любимые. Уже трое на войне, ладно хоть Поликарп присылает весточки о себе. К вечеру оклемалась, со скотиной сама управилась. 
    Когда провожали мужиков, наказала своему племяннику Егору присматривать за Васькой, всё-таки он постарше лет на двадцать, у того дома сыновья остаются Шурка да Валентинко. Велела, чтобы смотрел за ним как за сыном.
  - Смотрите, не разлучайтесь. Куда одного будут отправлять, пусть и другой просится туда же. Всё же помощь, если какая беда доспеется. Егор, ты обученный солдат, успел повоевать с поляками в Гражданскую, учи, подсказывай Ваське, он смышлёный, быстро схватывает.
    Да, разве на военной службе можно свою судьбу выбирать. Как переправили из Котельнича в Киров на обучение, стали выявлять специалистов. Образованных да со специальностями сразу отобрали, первыми. А когда выяснилось, что Василий Токмаков тракторист, так его тут же определили в команду танкистов, Егор остался в строю. Он хоть и коммунист, однако это не специальность. Как тут попросишься, не тракторист, а Ваську определили, тоже не откажешься. А Василий доволен, что будет танком управлять, это не окопы рыть, тут дело знакомое – техника.
               

    Алексея–то летом из Котельнича, как обмундировали, сразу повезли в сторону фронта. В Волоколамске эшелон остановили, выдали оружие, патроны к винтовкам, простояв сутки на путях, состав двинулся дальше на Запад на помощь отступающим войскам.
    Поезд остановился почти в поле, поблизости не было никакой станции, только вдали виднелась небольшая деревня. После построения командир сообщил, что пешим строем двигаемся в сторону города Ельня, дальше поезд не пойдёт, там могут быть немецкие танки или самолёты противника.
    Через четыре дня пути вышли к месту назначения, часто слышалась пушечная стрельба, пулемётные очереди. Батальону отвели участок, где должны были окопаться и быть готовыми к отражению наступления врага. Окопы вырыли на краю леса, так, чтобы часть деревьев служила прикрытием в случае атаки.
    После ночного отдыха, чуть засветало, справа загрохотала немецкая артиллерия. По лесу катился гул от разрывающихся снарядов и ломающихся, разлетающихся деревьев. Там завязался бой, команды выйти на помощь не поступало, наоборот, командир батальона, уже ранее повоевавший, ходил по окопам, требовал строго выполнять команды ротных и взводных офицеров, без дела не сидеть. Подсказывал где и как углубляться в землю, устраивать запасные пулемётные гнёзда для пулемётчиков.
  - Солдат, твою бритую голову наблюдает противник, надо или бруствер выше или дно углубить, - похлопав по плечу Алексея, посоветовал офицер, - давай действуй, - и уже поманив рукой, даёт совет следующему куда лучше разложить гранаты и вещевое имущество.
    Бой у соседей продолжался с перерывами почти до конца дня. Потом всё стихло, наверное, немцы отступили. Бойцы и командиры расслабились после напряжённого ожидания. К соседям был отправлен связной выяснить у них обстановку. И вдруг в лесу, в тылу батальона появились фигуры в немецких касках. Фигуры двигались с тыла в направлении устроенной линии обороны, непрерывно стреляя из винтовок и коротких автоматов.
    По цепи была получена команда отразить нападение. По врагу из окопов открылась беспорядочная стрельба. Фигурки начали уходить в лес. Последовала команда: "Вперёд, на врага, уничтожить противника". Все повыскакивали из окопов и бегом с криками "Ура" двинулись в лес. Углубившись в чащу, бойцы быстро потерялась связь между собой, команды уже были не слышны или плохо слышны, а вскоре вообще пропали. Солдаты стали сбиваться в группы, соображать, что делать дальше - преследовать противника или возвращаться обратно. И в этот момент откуда-то со стороны разразился свинцовый ливень, пули шлепками ударялись в стволы деревьев, с треском косили сучья и лесную траву. Клочья моха и земли взлетали в воздух. Кто замертво не упал от первых выстрелов, инстиктивно побежали в противоположную сторону.
   Алексей, держа в одной руке пилотку, в другой крепко сжимая винтовку, пригибаясь и петляя между деревьями уходил от преследования. Вскоре почувствовал, что не понимает куда бежит, потерял ориентир, хоть дома в лесу никогда не плутал. За ним, позади, поспевали ещё двое, уже без оружия. На пути оказался овраг, спустились, быстро зашагали по дну оврага не разбирая пути через заросли кустарников, только вперёд и быстрей, как полагали, в сторону своих и вдруг сверху услышал окрик: "Хенде-Хох". Это был плен.
    Собралось около десятка пленённых советских солдат в новеньком обмундировании, впервые обстрелянных, некоторые легко ранены. Надо полагать, что немцы сильно раненых в плен не брали, пристреливали. Было приказано снять ремни и бросить на землю, без разрешения не поднимать. Команды подавались на немецком языке или еле понятном русском, видимо из заученных фраз из словаря. Привели в деревенский сарай, где уже содержалось не мало наших солдат. Под впечатлением плена и страха, несколько дней не чувствовалось голода, да толком и не кормили, правда, воды давали вдоволь. Потом была отправка дальше на запад, пешком. В колонне стало много тяжело раненых, им как могли, помогали, но, все равно конвойные то и дело стреляли упавших. 
               

    Поликарп Токмаков попал служить в самую, что ни есть рядовую пехоту. Отправили в Мурманск. Занимались боевой подготовкой, строили сооружения в морском порту. Поздней осенью их роту отправили в Карелию до станции Паша, далее к линии обороны с немецко-финскими войсками. Здесь не было сплошной линии обороны, между болотами и озёрами находились укреплённые районы, чтобы противник не мог организовать наступление. И советские войска здесь не планировали наступления, правда, иногда безуспешно пытались потеснить противника.
Техника в тех местах могла передвигаться только по лежнёвкам, а зимой по зимникам. Весной, когда всё растаяло, оказалось, что линии обороны находятся на островках между болотами. Только на них был настоящий лес, в болотах хилые сосенки и берёзки. Почвенные воды были близко к поверхности, окопы устраивать не было возможности, приходилось их делать из дернины, такими же были и землянки. В одной из этих землянок и обосновался Поликарп Токмаков с пятью товарищами. Для защиты от обстрелов и бомбёжек, которые происходили не очень часто, в дёрн замуровали стволы деревьев.
    В воздухе иногда появлялись финские самолёты-разведчики, они сбрасывали листовки с призывом переходить на их сторону. Такими разноцветными листовками был завален весь лес. Плохо было то, что из них нельзя было свернуть цигарку, а газет было мало, не было и курительной бумаги, просто беда для курильщика.
Другой бедой была болотная вода. Не всегда была возможность её кипятить, а молодые солдаты вовсе беззаботно относились к кипячению воды. В результате многие заболевали кишечными болезнями.
   Так Поликарп прослужил до лета 1943 года. На одном из построений командир батальона и приезжий офицер предложили желающим поехать в добровольную боевую командировку под Курск сроком на три месяца. Поликарп слушал, слушал и решился нарушить заповедь матери, подумалось:
- Уж порядком надоело жить в лесу с комарами среди болот, сьезжу, повоюю на настоящей войне. Тут уже поднаторел в осторожности, дай бог там всё ладом будет. А то война кончится, а толком и не воевал.
               

    Алексей Токмаков, как и другие пленные в скотском вагоне, холодном, с тонким слоем соломы на полу подъезжал к станции Лососно, недалеко от Гродно. В пути не кормили и не давали воды, многие раненые умерли от духоты и обезвоживания, потери крови. Здоровые хоть как-то старались похватать ртом свежего воздуха через щели вагона.
    На станции невольников построили в колонну, провели около раздаточного пункта, где они могли получить хлеба и напиться воды. Затем пешим строем направились к бывшему русскому, затем польскому военному городку Фолюш-6 в пригороде Гродно. Там располагался лагерь советских военнопленных Шталаг 353 (324). С северной стороны шталаг был ограничен обрывом реки Лососянки, с западной полотном узкоколейной железной дороги. С востока ограничен небольшим ручьем, за которым располагались бывшие казармы, штаб и хранилища бывшего польского 29-го артполка, там размещалась администрация и охрана лагеря, с юга лагерь был ограничен проселочной дорогой.
    Заключёные лагеря с самого начала были обречены на смерть. Помещения-сараи не отпливались, питание не было направлено на поддержание жизни. О медицинской помощи не могло быть и речи, сами заключенные, как могли сами себе помогали. Тех, кто мог работать, водили на работы. Каждый, из них старался подобрать на улице предметы и тайком занести в лагерь, вещи, которые могли помочь выжить своим товарищам.  Первый состав заключенных от голода и болезней полностью вымер к новому 1942 году, вскоре привезли ещё эшелон пленных в количестве 1200 человек, чтобы здесь же уморить.
    Алексей Токмаков умер в лагере от истощения 30 декабря 1941 года. Захоронен в одной из 68 могил на территории городка.

               

    Матрёна с сыном Павлом, теперь самым старшим мужиком в семье, прожили больше половины зимы. В деревне почти не оставалось мужиков старших возрастов, пожалуй, из старших на Большом Стрекове остались Ваня Питеряк, комисованный по инвалидности, да Павел отсроченный от призыва по причине перелома руки ещё в начале лета. Престарелого Ивана Ивановича в расчет не принимали, какой из него работник или солдат. Потому Павел отсроченный, что травма довоенная, иначе не миновать бы суда за членовредительство. Один мужик с Леунина уже сидит за то, что ключицу сломал в сенокос, не смог доказать, что не по его воле она сломалась, не было свидетелей. Остальные парни молоды для призыва, ждут своей поры, когда придёт возраст.
    Почтальона Мишу Абрамова с сумкой на плече Матрёна увидела через своё окно, когда растапливала железную печку. Увидела его направляющимся к дому, уж не письмо ли от кого из сыновей, радостная побежала на крыльцо, на ходу перевязывая на голове полушалок. Вернулась с опустившимися руками, в правой руке синий квадрат повестки на войну с требованием иметь при себе приписное свидетельство, кружку, ложку, полотенце, две пары белья, продуктов питания на три дня следования и верхнюю тёплую одежду. Родина призывала Пашу на свою защиту.
    Матрёна тяжело опустилась на лавку окна да так и просидела, безучастно смотря в окно да привычно поглаживая подоконник, где в трещины можно было уже уронить спичку, столь же глубокие как постоянные душевные тревоги за своих сыновей,  пока Павел не вернулся домой.
    Он же к получению повестки отнёсся спокойно, всё необходимое уже было приготовлено и лежало на полатях над печью. Поужинав, Павел прошёл по хозяйству, всё разложил и расставил по местам, чтобы матери не пришлось ничего искать после его ухода.
    Утром, ещё не начало светать, Павел направился на Повост, чтобы вместе с другими мобилизованными от сельсовета отправиться на фронт. Последними его словами были: "Мама, я вернусь домой, как закончится война". С этим он обнял её, поцеловал и повернувшись шагнул в темноту неизвестности.
    Эти слова ободрили мать, вселили надежду на будущее. Она ничего не знала о судьбе Миши и Алексея, считала их живыми. Многие матери не получали весточки по полгода, а потом оказывалось, что сын жив. Так и Матрёна жила, надеялась, работала как все колхозники деревни.

               

    Василия с группой новобранцев повезли из Кирова во второе горьковское танковое училище, только, что организован-ное. Будущих танкистов сразу стали учить управлять танками Т-60, которые только-только начал выпускать Горьковский автозавод.
    Учиться было не просто: классы располагались в бывших конюшнях конезавода, отопления не было, на перерывах в занятиях бегали погреться к железной печи, которую дежурные постоянно держали горячей. Казармы были переполнены, так что спать курсантам приходилось на трёхъярусных нарах, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее.
    Тактические занятия проводились не на танках, а пешком. В училище был всего один танк на всех. Так, что каждый курсант изображал танк, и по флажковой сигнализации командира тренировались перестраиваться в боевые порядки. За полгода удалось три раза поводить танк и два раза выстрелить из пушки.
Весной учёбу закончили, сформировали экипажи. Командование училища поздравило с окончанием учёбы и отправкой в действующую армию. Перед отправкой из училища одели в особую одежду для танкистов с комбинезонами, выдали ватники. Выдали и валенки, хотя на улице заметно теплело.
    Экипажи направлялись на завод и прямо в цехах помогали собирать свои танки. Когда подходила очередь, экипаж получал свой танк, продуктовый паёк и своим ходом уезжал на погрузку на платформу, чтобы убыть на фронт. Пришёл черёд Василия, экипаж состоял из двух человек: Василия, механика-водителя и командира. Командир, он же и наводчик и артиллерист орудия, сержант Андрей Дементьев, уже опытный танкист, потерявший свой первый танк в бою, теперь ржавевший возле дороги на Волоколамск. На следующий день была погрузка на поезд, погрузились почти без труда, опыт вождения танка был очень мал, потому пришлось хорошенько попотеть. Эшелон направлялся к сталинградскому фронту. По прибытии танки распределили среди пехоты для её усиления. Так, что практическим навыкам вождения танка пришлось учиться в пути следования к фронту.
    Василий, будучи механиком-водителем, внимательно относился к работе механизмов машины. Танк не большой, но аккуратный, можно даже сказать красивый. Пусть он хоть и маленький, с бензиновым мотором, но это большая сила и защита для пехотинцев. Они намного уверенней себя чувствуют, когда они под защитой танка. Солдаты с большим уважением относились к танкистам. Каждый раз, когда приходилось отступать в сторону Волги и занимать новые позиции пехотинцы помогали окапывать своего защитника, готовили ему запасные позиции, когда позволяло время.
Вместе с пехотной ротой воевали до июля 1942 года. Немцы давили и давили, приходилось всё ближе тесниться к Волге. Когда немцы пошли в очередное наступление при поддержке своих танков, отступить было нельзя, таков приказ и город Сталинград где-то справа, совсем рядом. Пехотинцы яростно отсекали пеших немцев от танков, тогда танки пятились назад, затем, собрав пехоту, вновь двигались вперёд. Василий маневрируя, то и дело менял свои позиции, командир вёл наблюдение и стрелял из орудия по своему выбору или по подсказке связного от пехоты.
    При отражении очередной атаки, враг обнаружил укрытие, по нему стали прилетать снаряды один за другим. Командир скомандовал, - Токмаков, давай в крайний правый капонир, - сам же, отщёлкнув башню от привода управления, стал вращать её вручную, она поворачивалась довольно легко, наблюдая за своим сектором обороны, так было быстрее. Продвигаясь возле командира роты, командир увидел как тот махнул рукой, сержант высунулся из люка объяснить тому свой манёвр. Переговорив со старлеем, не опускаясь в люк, начал подсказывать своему механику-водителю, где лучше двигаться, в это время наступающая цепь противника залегла, наступила некоторая тишина, только раздавались отдельные прицельные выстрелы наших бойцов.
    Наступление немцев захлебнулось, но не дремала их артиллерия, совсем рядом разорвалась толи мина, толи снаряд, так что танк немного покачнуло. Сержант Дементьев, всё ещё находившийся в люке, был ранен в шею, кровь густо окрасила гимнастёрку, он провалился вниз, пытаясь рукой зажать рану. Василий, сбросив обороты двигателя, опустил рычаги управления, потянулся к  ящику за бинтами, вытащил их, начал помогать командиру перевязать рану.
Пехотинцы, из соседнего окопа заметили, что перемещение танка почти прекратилось, может чего случилось. Пойти и помочь не было возможности, фашисты были рядом. Наблюдав-шие за действиями танка, увидели как по башне нашего Т-60 ударил снаряд из немецкого танка укрывшегося в небольшой лощине, башня выдержала, но повернулась орудием в сторону от окопов, подставив свой борт врагу. Следующим снарядом борт башни был пробит насквозь и из него повалил густой дым, а через несколько мгновений рвануло пламя, это зажглось и взорвалось топливо бензинового танкового двигателя.
     Так погиб отважный экипаж вместе со своим танком. Позже, после боя, который пехотинцам удалось на этот раз выиграть, командир роты приказал солдатам достать останки своих боевых товарищей и предать земле. В суматохе сражений некому было доложить о гибели танкистов, вместе с танком сгорели и документы экипажа, а вскоре полк был отведён на другой участок обороны. Так Василий Иванович Токмаков в истории войны остался пропавшим без вести.
 
               

    Павел на сборном пункте в Котельниче был назначен в железнодорожный ремонтно-восстановительный батальон. В солдатской книжке отметили военную специальность строитель-мостовик. На практике же не только мостами занимались, делали всё, в том числе вручную поднимали железнодорожные насыпи. А бывало, занимались подрывом мостов и железнодорожных станций, чтобы не достались врагу.
    Павел попал на фронт, когда уже готовилось,затем началось весеннее 1942 года наступление Красной армии в районе Харькова. Как известно, это наступление потерпело поражение, сотни тысяч солдат попали в окружение и погибли. Однако, часть территории, отбитой у неприятеля, удалось удержать. Таким освобождённым важным железнодорожным узлом восточней Харькова был Великий Бурлук. Батальон Павла, не участвовал в боевых порядках, однако сразу же был направлен на восстановление железной дороги и всей станции Бурлук, разрушенных в ходе ожесточённого штурма.
    Когда начался очередной авианалёт на станцию, бригада Павла под руководством командира взвода заканчивала возведение взорванной водонапорной башни. Все, бросив работу, спустились в подвал башни.  Юнкерсы, высыпав бомбы в районе довольно удалённого вокзала станции и находившихся там пустых вагонов, оставшихся ещё от немецкой армии, ушли. Строители вернулись к своей работе, в это время появилась вторая группа бомбардировщиков. Командир, махнув на них рукой, сказал: "А, пронесёт, работаем. Надо сегодня закончить работу."
    Эта группа Юнкерсов имела иное задание и они свой бомбовый груз сбросили именно там, возле этой водонапорная башни. Одна из бомб угодила точно в башню. Все кто были заняты работой на башне, погибли, вместе с командиром. Это произошло 21 июня 1942 года. Павла Ивановича Токмакова вместе с погибшими товарищами похоронили в саду за домом железнодорожного мастера, в доме которого и квартировали бойцы этой строительной бригады.

               

    Поликарпа и других бойцов, сержантов подавших рапорт на командировку на оборону Курска, привезли к месту дислокации уже в самый разгар битвы. Добровольцев тут же направили  на самый сложный участок, для того они и прибыли. Приходилось отбивать в день до пяти атак. Жалеть о принятом решении было некогда, да и не в правилах настоящего мужика раскаиваться в своих решениях. Поликарп довольно уверенно действовал в бою, у него складывалось ощущение, что воюет уже давно и ему сопутствует везение.
    Наступил день, когда напротив позиций заметили приближающююся колонну танков противника и тут же немцы начали беспощадную артиллерийскую подготовку, советские артиллеристы ответили. Немецкие танки замерли. В небе появились бомбардировщики, десятки немецких самолётов, следом за ними ещё волна. Казалось, что в округе должно погибнуть всё живое. Но, сказалась многомесячная оборона и подготовка к будущим боям, солдат спасали укреплённые сооружения, землянки в несколько накатов.
    Как только артиллерия перенесла огонь в глубь советской обороны, на поле перед линией обороны появилась лавина танков с солдатами позади, по окопам пронеслась команда: «С танками в борьбу не вступать, пропускать их в тыл. Там их встретят артиллеристы». Так и поступили, но следом шла тьма немецких автоматчиков.
    Когда, лавина немчуры подошла к окопам, многие выскочили навстречу для рукопашного боя. Схватив в руку сапёрную лопатку, вскочил на бруствер окопа и Поликарп.
    Не успев добежать до ближайших гитлеровцев, Поликарп почувствовал сильный толчок в грудь, это была пуля, но видимо не смертельная, если она только сильно толкнула. Отбросив лопатку, вскинул свой карабин на изготовку и начал с колена, прицельно, почти в упор стрелять по пехоте, заметил как падают серые фигуры. Закончилась обойма, Чувствовалось, что по груди течёт горячая кровь, но боли не было. Быстро вытащил из кармана следующую, вогнал её в ствольную коробку, подкинул карабин, прицелился … Вторая пуля ударила в левую часть груди, Поликарп от удара опрокинулся навзничь, но сил подняться уже не было. Вверху по голубому небу плыли рваные облака, веки помимо воли начали опускаться, губы шептали: "Мама, прости, что ослушался тебя …".
    Матрёна поднималась по гумну от риги в верх, надо было занести мешки в новый колхозный зерносклад, потом идти на коровники возле улочки на Воденик. Вдруг, сердце защемило, ноги подсеклись. Вроде не беспокоили и вот они подломились как тогда, когда Ваську забирали на фронт. Встала на колени, потом села на охапку гумённых мешков, растирая колени и лодыжки, сердце, вроде, отпустило. Стало беспокойно, как вспомнила сына-то, а от него почти год нет писем. От других тоже нет. Только от Поликарпа приходят весточки, последнее совсем недавно было, пишет, что бьёт врага. Хоть бы с ним чего не доспелось, один ведь сейчас он у меня, один меня не забывает. - Мешки занесу в склад, да ни на какую ферму, домой поплетусь, - решила Матрёна, продолжая тереть колени.
    Поликарп лежал на спине, сжимая в остывающей руке карабин, полученный от моряков Северного флота в Мурманске. Пилотка упала набок, ветер шевелил русые волосы, солнце как ни в чём не бывало светило, будто не было грохочущего боя вокруг.
    Этот натиск немцам удался, обороняющимся пришлось отступить на вторую, затем на третью линию обороны. Вернуть себе прежние рубежи удалось только спустя три недели, 10 августа 1943 года. Место захоронения Поликарпа Ивановича Токмакова неизвестно. Кто хоронил, как и где?  Никто его не искал, как и могилы сотен солдат погибших в тот день на этом участке Курской дуги.

               
    У Матрёны на подоконнике стопочка солдатских треугольников от Поликарпа и немного писем в этой стопке от Павла. Внизу лежит похоронка на Пашу. На Божниче сложены почтовые довоенные конверты от Миши, после их уже не добавлялось.
    Матрёна иногда доставала из стопки солдатский треугольник с треугольным синим штемпелем военной цензуры, читала по слогам, чаще она просила почитать кого-то из школьников, проходивших мимо или зашедших в дом по поручению родителей с каким-то делом. А до осени 1943 года почтальон Миша Абрамов, пока его самого не призвали на фронт, не отказывал в просьбе ещё раз перечитать письмо Матрёны, при этом обещал, что обязательно принесёт письмо от её сыновей.
    Паша погиб защищая Родину, это написано в документе с печатью. Про Поликарпа, Алексея, Михаила, Василия никаких извещений не было, никто не сказал, что видел их убитыми и никто не хоронил. Почему хоронить? Как может мать пережить своё дитё? Значит надо их ждать, они придут. Матрёна ждёт и надеется. Она сидит у окошка и гладит шершавой материнской рукой подоконник изрезанный трещинами до самой глубины. А в зимнюю пору, как загудит ветер на чердаке, в печной трубе или на повити, так и кажется Матрёне, будто её робята там шумят. Силится, прислушивается о чём они. В детстве-то они любили там поиграть.


Рецензии