Посёлок городского типа. Глава 5 - Девичник Маи
Такого события посёлок не помнил, кажется, вообще никогда. Все подруги Маи — и подруги её подруг — собирались в одном доме, у Катьки, и это было не «посидим часик и разойдёмся», нет. Это был вечер по всем правилам: романтические книжки, макияж, битва подушками, шарлатанская ворожба на картах из «Космилёфок» (пореза;нных, но всё равно), танцы под единственный рабочий магнитофон и разговоры до утра, которые нельзя пересказывать никому и никогда — потому что в них всё было о главном.
Мая готовилась к этому всё лето. Нет — всю жизнь. Она вела в отдельной тетрадочке план подготовки, и тетрадочка эта была честнее любой таблицы Августа: пункт за пунктом, галочка за галочкой. Шанс такого события — один на миллион.
Девочки заранее договорились, кто за что ответственен. Мая, к своему же удивлению, оказалась ответственной за страшные книги — те самые, которые будут читать вслух на ночь, при выключенном верхнем свете, под пледами, до дрожи в коленках. Важно было, чтобы книги должны быть по-настоящему страшными.
А вот с этим вышла беда.
Книги брата показались ей банальными. Август держал на полке пару потрёпанных сборников «страшных рассказов», и Мая, украв их на один вечер, прошлась глазами: на первой странице злая бабка являлась во сне, на второй выяснялось, что всё не сон, на третьей герой просыпался в поту. Сон. Опять сон. Опять пот.
Решила она сходить на блошиный рынок за книгами — но на полдороге поняла, что не знает, какие из них будут реально страшными. Рынок — это лотерея: обложка может обещать тебе ужас, а внутри будет про то, как сыщик нюхает табак. Ей не хотелось всё испортить. Девичник был один. Один на миллион.
Она думала. Много думала об этом. Ходила кругами по посёлку, руки в карманах, и думала — о страшных книгах, о подушках, о том, что Катькин магнитофон играет только одну сторону кассеты, — и думала она об этом как раз проходя мимо заброшенной школы.
На крыльце сидела Таня.
Как всегда сидела. Такая же бледная, те же слишком ровные чёрные волосы, та же поза — сидит чуть боком, будто заняла место у кого-то невидимого. Посёлок мимо неё проходил, не замечая, — как мимо скамейки, как мимо столба. Она была здесь так давно, что стала частью пейзажа.
Но она пела.
Пела не тем противным голосом, каким пела при их знакомстве — тогда она дразнилась, и голос её был как ржавая дверь. А сейчас — красивым. Настоящим. Живым, что было самой странной частью: у мёртвой девочки не должно быть такого голоса, а он был — тёплый, чуть хриплый снизу, и он не звучал в тишине, он её держал.
Пела протяжно:
Осень, осень круглый год
Завернёт за поворот,
Под ребристым под дождём,
Где опаснейшим огнём
Воспылает тишина —
Нету игр, нету сна,
Лишь одна, одна печаль,
Лишь слепая злая даль…
А меня убило горе,
А меня убило море,
Воскресили меня вновь —
Но прошла, прошла любовь…
Мая остановилась на тропинке и дослушала до конца. Не потому, что нельзя было перебивать. Потому что не хотелось.
Песня была странная — про осень, которая идёт круглый год, и про море, которое убило, — и Мая вдруг сообразила, что она, скорее всего, из тех песен, которые Таня сочинила сама. Про себя. Только слова поменяла местами, как разглядывают картину через стекло вверх ногами: всё видно, а рассмотреть нельзя.
— Какой прекрасный голос! — сказала Мая, подойдя тихо, неспеша.
Таня не вздрогнула. Призраки вообще не вздрагивают от людей — они вздрагивают только друг от друга. Она повернула голову, и в глазах у неё сначала мелькнуло привычное ироничное «ну-ка, чего тебе», а потом — что-то новое, неуловимое и почти детское.
— Правда? — спросила она. И голос был уже не тот — не презрительный и не загадочный, а просто девчоночий, который ждал ответа и боялся его.
— Правда. Я не знала, что так можно. Ты же когда пела в школе — было так, что уши вянут.
— Это я так делала. Специально, — Таня пожала плечами, но виду сделала довольную. — Мало кто обращал внимание на пение, а петь противно — это очень эффективно. Если ты поёшь противно, все уходят, а если красиво — все остаются.
— А теперь чего ты хочешь?
— Хм, — Таня посмотрела на неё и вдруг усмехнулась. — А теперь я, кажется, хочу, чтобы оставались.
Мая села рядом на крыльцо — так, как садятся с подругами, — и попросила спеть ещё раз. И Таня спела. В второй раз получилось даже лучше: она расслабилась, голос расходился, и в песне открылись вещи, которых Мая не расслышала сначала — например, что «море» в третьем куплете, похоже, не совсем море, а слово, которое она подбирала к чему-то другому. Спрашивать было нельзя. Мая давно поняла правило: у Тани нельзя спрашивать про смерть — не потому что запрещено, а потому что она сама ещё не решила, что про это думать.
— Слушай, — сказала Мая, когда песня кончилась и тишина стала тёплой, — нужна твоя помощь.
— С призраками? — Таня прищурилась.
— Со страшными книгами. У меня девичник. Девичник, понимаешь? Все девочки посёлка. У Катьки. Ночь, пледы, истории. Мне нужна страшная книга — по-настоящему страшная, а не «и тут он проснулся». А я не знаю, какая страшная. Август — тот упёрся в «Джона Кили и зерно призрачной пшеницы», и я подозреваю, что это всё выдумки его тетради. У тебя, — Мая развела руками, — большой опыт. Ты знаешь, что действительно пугает.
Таня молчала с полминуты. Потом рассмеялась — и не противно, а низко и довольно.
— О, — сказала она. — О. Дай подумать. Значит так. Первый закон страшной книги: она должна быть про то, чего не избежать. Второй закон: она должна заканчиваться не «он проснулся», а «он проснулся, но его уже научили смотреть». Третий закон… — она пошевелила пальцами, как будто пересчитывала что-то по костяшкам, — третий закон я не помнб. К счастью для тебя, у меня как раз есть несколько таких книг!
— Ого!
— Я живу тут, — Таня обвела рукой заброшенную школу, — лет двадцать, а то и больше. Я читаю всё. На подоконниках, в кладовках, в учительской, в куче, которую какой-то умник в прошлом веке считал костром. У меня накопилось целое собрание. И есть там три книги, от которых я сама, — она постучала пальцем по грудине, как по двери, — и я, заметь, мёртвая, — вздрагиваю при прочтении. Они твои. Тебе не придётся ничего покупать.
— Отлично! — сказала Мая.
И тут она замолчала. Потому что вдруг поняла простую вещь, которая сидела в ней всё это время, пока они разговаривали, и сидела, как заноза в пальце.
Таня была умная. Весёлая, когда хотела. Со вкусом. Голос — можно было слушать часами. Многолетний опыт страшных историй. И всё это — сидело на крыльце заброшенной школы, куда, кроме призраков и бродячих котов, никто не ходил.
Никто никогда не приглашал Таню никуда.
Мая вспомнила — и внутри у неё что-то дёрнулось — как ей самой было в четвёртый раз, когда они переехали. Она помнила себя в новом классе: сидишь, улыбка на изготовку, а приглашений нет, потому что все уже разбились на пары, как чайные сервизы, а ты — чашка без блюдца. Потом они переехали дальше, и это повторилось. И ещё раз. И она научилась — кто-то должен первым подойти, кто-то должен первым сказать «пойдём с нами», и лучше всего, если этот кто-то — ты. Но Таня не могла. У неё не было ни повода, ни права: она призрак, она не выйдет из школы, она «не хочет уходить».
Но ей никто и не предлагал.
Мая смотрела на неё и думала — а вдруг всё дело не в том, что Таня «не хочет уходить»? А вдруг она просто не пробовала оставаться с живыми? Не в призрачном смысле — в человеческом. Сидеть за столом с живыми девочками, смеяться над их шутками, знать, что тебя зовут по имени, а не «та, что в школе». Это, может быть, единственный способ убедиться, что ты — не только память. Что ты ещё есть.
И — вторая мысль, она же сама себя подловила: ведь это как раз то, чего Таня боится. «Мне здесь хорошо, и это страшно», — говорила она. Что она остановится. Что забудет. А что если забыть — это не всегда про пропасть? Что если между «быть призраком» и «быть ничем» есть ещё место, где можно быть просто девочкой на девичнике? Пусть на одну ночь. Пусть потом она снова вернётся в школу, в свою вечную осень, — но у неё будет эта ночь. Одна. Реальная. С чаем, если он ей — можно ли призракам? — надоесть не успеет.
Мая открыла рот. Закрыла. Подумала, как сказать так, чтобы не вышло жалости — жалость Таня раскусила бы в секунду и обиделась до конца времён.
— Слушай, — сказала она наконец. — А пойдёшь со мной?
Таня подняла бровь.
— На девичник.
Тишина. Где-то в посёлке прошёл мотоцикл и стих. Кошка прошла по забору — обычная, рыжая, и не заметила призрака, потому что кошки их всё-таки заметить умеют, а эта была глупая.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила Таня. Голос у неё был ровный, как у учителя, который ждёт, когда шутка дойдёт до конца.
— Совершенно.
— Мая. Я призрак. Меня не видно в отражении, у меня нет пульса...
— Никто и не соберётся проверять твой пульс, — отмахнулась Мая. — Думай. Что девочки делают на девичнике? Разговаривают. Слушают истории. Хихикают. Ты лучше всех в посёлке умеешь рассказывать истории — у тебя их на сто лет набралось. И на ночь у нас страшные книги, а кто их знает лучше тебя? Ты будешь моей экспертницей по ужасам. И вообще, — она уже перешла в наступление, потому что чувствовала, что Таня колеблется, — тебя никто не пригласит. Никогда. Пока ты сама не решишь, что это нормально. Я не могу тебя заставить — я просто говорю: пойдём со мной.
— А если меня узнают?
— А тебя кто узнает? — Мая хмыкнула. — Таня, тебя никто в посёлке не видел лет двадцать. Ты для них — как легенда про старый колодец. Если ты придёшь с нами, они подумают, что ты из соседнего посёлка, приехала погостить. Ты не покажешь пульс — и всё. Холодные руки вообще не вызовут подозрений
— Это подло, — сказала Таня, но с уголков губ у неё сползало что-то, что Мая уже научилась узнавать как улыбку. — Ты предлагаешь мне обмануть совершенно невинных девочек.
— Я предлагаю тебе вечер, — сказала Мая. — Девичник — это святое. На девичнике все равны. Даже призраки.
Таня молчала. Она смотрела куда-то за плечо Маи — на посёлок, на его крыши, на дымящие трубы, — и Мая вдруг поняла, что Таня смотрит не на посёлок, а на себя, какой она была раньше. На ту, кто ходил в эту школу. Может, сидела на этих ступеньках. Может, тоже ждала, когда позовут.
— У меня, — сказала Таня наконец очень тихо, — нет одежды кроме носков. Ты заметила? Я не меняюсь. Я в том, в чём умерла, в чём... остановилась. Как я пойду?
— Это можно решить, — деловито сказала Мая. — У меня есть пара блузок. И у Катьки точно что-то есть. Девичник — это ещё и переодевания, между прочим. Ты давно не переодевалась, я подозреваю.
— Лет двадцать, — сказала Таня.
Таня посмотрела на неё. И Мая вдруг увидела, что в глазах у неё стоит вода — почти готовая, ещё не решившая быть слезами. Призраки, оказывается, тоже умеют этого ждать: не решаться.
— Мая, — сказала она. — А если я тебе всё испорчу? Если я буду плохой гостьей? Я не помню, как это делается. Я честно не помню. Последний раз меня звали в гости, когда мне было двенадцать, и меня звала Лена Зайцева, и мы просидели вечер, пялясь друг на друга и не разговаривая. Я и это испортила.
— Меня это не волнует, — сказала Мая — и, к своему же удивлению, сказала правду. — Я не боюсь, что ты меня испортишь. Я боюсь другого. Я боюсь, что ты один раз решишь «не пойду», и это будет уже навсегда. Ты же остановилась, Таня. Весь посёлок вокруг тебя идёт — а ты сидишь. И я не хочу, чтобы ты просидела ещё сто лет. Ты этого заслужила больше, чем кто-либо здесь.
Тишина.
Потом Таня сделала то, чего Мая не ждала: она аккуратно, очень по-старомодному — как ходят в театр, — поклонилась. Низко. Как кланялись когда-то за приглашение.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Но я предупреждаю: я буду лучшей расскащицей на этом девичнике. Ты не представляешь, как я умею рассказывать страшное. У меня материала на сто лет.
— Тогда это будет самый страшный девичник в истории посёлка, — сказала Мая и вдруг — не удержалась — обняла Таню. Призрак был прохладный, как пол в погребе, и лёгкий, как одеяло, снятое с кровати. Но он был. И он не рассыпался.
Таня замерла. Потом — неловко, как учатся заново, — положила руку Мае на спину.
— Иди, — сказала она сипло. — Мне надо приготовить книги. И придумаю, как мне называться.
— Таня — прекрасное имя.
— Для твоих девочек я буду «Тама;ра из соседнего посёлка», — отрезала Таня. — И между нами: это я тебя позвала в гости. Я. Впервые за двадцать лет.
И она ушла внутрь школы — легко, сквозя чуть-чуть, как тень от лампы, которую гонит сквозняк. А Мая пошла домой — быстро, вприпрыжку, и она сама не знала, отчего прыгает: то ли оттого, что нашла страшные книги, то ли оттого, что на девичнике будет на одну гостью больше.
Собиралась Мая так, как не собиралась ни на один Новый год.
Тетрадочка подготовки была открыта, пункт «образ» обведён двойной рамкой. Она перебрала три платья, отбраковала два — одно «как будто пошла сдавать экзамен», второе «как будто идёт на базар торговаться за укроп» — и остановилась на жёлтом сарафане, который мама покупала «на вырост». Вырос, надо сказать, ровно к этому вечеру.
Волосы она заплетала полчаса. Расплела. Заплела снова. Потом плюнула и сделала две косички с белыми ленточками — так, как однажды видела у городских девочек. Август, проходя мимо, уставился:
— Ты кто?
— Царевна Мая третья, — сказала Мая с достоинством. — А ты кто?
— Ты не Мая! — усмехнулся Август, но посмотрел на сестру с уважением. — ладно. Красиво.
— Знаю.
С Таней вышло сложнее.
Во-первых, одёжда. Мая принесла целую сумку — на девичнике обмен гардеробом святое дело, а начальный капитал нужен. Таня держала блузку на весу, как музейный экспонат.
— Она дохлая, — сказала Таня.
— Она лёгкая. Летняя.
— Она пахнет чужим шкафом.
— Это называется «стиральный порошок». Двадцать лет назад тоже так пахло, просто называлось «мыло».
Таня вздохнула так, будто её отправляли на каторгу, но переоделась. Вышла из комнаты — и Мая на секунду забыла, что перед ней призрак. Белая блузка с рукавами-фонариками, тёмная юбка, а волосы — те самые, слишком ровные — Мая заплела в косу и вплела серую ленточку, в тон глазам.
— Ну? — спросила Таня.
— Ух, — честно сказала Мая. — Тамара, ты просто красотка.
Таня фыркнула — но покраснела. Призраки, как выяснилось, краснеют. Мая сделала вид, что не заметила: заметить вслух значило всё испортить.
Во-вторых, легенда. Они отрепетировали её на крыльце школы, как спектакль:
— Ты откуда?
— Из соседнего посёлка. Через лес. Погостить.
— А почему тебя никто не знает?
— Живу на отшибе.
— А что у тебя за книги?
— Страшные. Очень.
Таня справлялась лучше, чем Мая ожидала. У неё был секрет: двадцать лет наблюдения за живыми — лучшая актёрская школа на свете. Она видела, как девчонки держат спину, как смеются, как отмахиваются. Она умела всё это — просто никогда не пробовала на себе.
— Ну что, пойдём? — сказала Мая.
— Пойдём, — неуверенно сказала Таня. Она шла чуть позади — как идут те, кто не уверен, что имеет право идти впереди.
— Эй. — Мая остановилась и повернулась к ней. — Всё получится.
— Откуда ты знаешь?
— Ниоткуда. Но если не получится — уйдём вместе. Это, между прочим, тоже правило девичника: уходим вместе.
Дом Катьки был небольшой коттедж-дача, как раз рядом с заброшенной школой. И это было удобно: идти десять минут. Коттедж стоял на краю посёлка. Забор покосившийся, калитка скрипучая, во дворе старая яблоня, под ней — стол. Внутри была одна большая комната: диван, ковёр, гирлянда — не рождественская, а просто гирлянда, которую Катькин папа повесил «для уюта», — пузатый телевизор, который всё равно никто не собирался смотреть. Пахло пирогом: Катькина мама испекла его вечером и оставила, а Катька разрезала на шестнадцать частей — «с запасом, потому что девчонки едят с запасом».
На крыльце их ждали.
Девочек было одиннадцать — не считая Катьки. Большая, однако, компания! Все возрастом с Маю, одеты легко, по-домашнему: сарафанчики, футболки, у кого-то мамины кофты поверх, потому что вечер обещал быть холодным. Половина их компании была босая — и это было правильно: летний вечер, дача, трава.
— Здравствуйте, девочки! — поздоровалась Мая. — Это Тамара, девочка, о которой я говорила. Она стеснительная немножко, вы уж не приставайте к ней сильно.
Девочки начали с любопытством разглядывать Таню-Тамару.
И Таня думала — она потом сама рассказывала это Мае, — что сейчас всё рухнет. Что кто-нибудь скажет: «а что это у тебя с лицом, отчего оно такое ровное-ровное, как у фарфоровой куклы» — и всё, конец, назад, в школу, на крыльцо, на пятьдесят лет вперёд.
Но они смотрели на неё с хорошим любопытством.
— Какие красивые волосы! — сказала Леночка. — И кожа такая чистая!
— У тебя глаза как у куклы, — сказала Наташа. — Ты чем их подводишь?
— Не подвожу, — сказала Таня. Голос дрогнул на середине, но она вытянулась, как её учили пятьдесят лет наблюдений, и добавила: — Это у нас семейное.
— Из соседнего посёлка же? А чего там у вас?
— Тихо, — сказала Таня. И это была чистая правда, поэтому прозвучала она совершенно.
— А тебе сколько лет?
— Пятнадцать.
— Врёшь! Ты выглядишь старше.
— Мне пятнадцать, — повторила Таня. И на этом слове голос у неё дрогнул снова — потому что это была правда, единственная её правда, и она держалась за неё, как за поручень.
— Ладно, ладно, — Мая встала между ними. — Не приставайте, я же говорила!
В итоге появилась Катька — хозяйка, круглолицая, с веснушками, в мамином халате поверх сарафана — и помахала рукой:
— Всё, домой, девочки! Остужаю чаи!
Началось, как положено, с ужина: пирог, чай с вишнёвым вареньем. И уже на пятой минуте выяснилось, что Таня не ест.
— Тамара, ты чего не ешь? Пирог вкусный!
— Она на диете, — встряла Мая.— Строгая. Мамина.
— Это какая же?
— Разгрузочная, — нашлась Таня, и Мая еле сдержала смех.
— Да брось! На девичнике диеты запрещены!
— У неё мама строгая, — повторила Мая. — Правда, Тамар?
— Очень, — сказала Таня. И добавила сама, с той самой усмешкой из-под ржавой двери: — Настолько строгая, что перечить ей лучше не стоит.
— Ого. А братья-сёстры у тебя есть?
— Брат был, — Таня замолчала. — Давно.
— А где он?
И вот тут Мая увидела, как у Тани сначала дрогнули глаза — а потом выровнялись. Призрак взяла себя в руки с той стойкостью, которую даёт полвека одиночества: улыбнулась — не противно, а живо — и сказала:
— Не знаю. Он ушёл. Ушёл...
И это была правда. Девочки смолкли — «ушёл» понятно всякому, а жалеть Таню они почему-то не решились. Мая в этот вечер видела, как Таня держится — впервые за пятьдесят лет среди живых — и держится не легендой, а тем, что она всё-таки научилась.
Потом пришла очередь гаданий.
— Итак, чем займёмся? — размышляла вслух Катька.
— Может, погадаем? У меня карты есть, — сказала Леночка. — У меня бабушка гадалка.
— Давайте! — согласилась Мая. И тут же, не давая паузы, повернулась: — Тамар, давай на тебя нагадаем?
Таня замерла.
На судьбу. На судьбу призрака. Если в Леночкиной бабушке хоть капля правды — могла вытечь карта, которую не объяснишь.
— На что именно? — спросила Таня. Она боялась, что узнают правду.
— На судьбу, — сказала Мая. И прошептала ей на ухо: — Не бойся. Не узнают.
Круг сжался. Катька погасила верхний свет, оставила гирлянду и свечу на столе — «чтобы было по-настоящему». Леночка достала колоду: не игральные, а тёмно-синие, с лунными фазами на рубашке. Тасовала плохо, карты сыпались, Катька ворчала, что «такого у бабушки не было», но все смеялись.
— Итак, — Леночка прокашлялась и надела на себя важное лицо гадалки. — Расклад называется «Кто ты на самом деле». Прошу.
Таня вытянула три карты.
Первая: Дом.
— Дом — это семья, корни, — объясняла Леночка торжественно. — Это то, что у тебя было с самого начала. То, что тебя держит.
Таня смотрела на карту — и по щеке у неё сползла одна-единственная слеза. Она тут же её стёрла, и никто не заметил. Кроме Маи.
— Дом, — тихо сказала Таня. — Нехорошо мне дома. Еле выбралась с него к вам...
Вторая: Смерть.
Круг замер. Леночка сама испугалась — гадалкины наследницы боятся этой карты больше всех: бабушка запрещала выкладывать её на живого человека.
— Ой, — сказала Леночка, и голос сел. — Так. Это не к смерти. Это к переменам. Бабушка говорила: «Смерть в раскладе на живого — это перемены. Принятие. Что-то новое начинается».
— Что-то новое начинается, — повторила Таня.
И она не стала выпутываться. Она смотрела на карту — и Мая вдруг поняла, что Таня её принимает. Не шуткой, не легендой — тихо, всерьёз. Она умерла двенадцатилетней, и впервые за пятьдесят лет кто-то выложил её правду на стол — и назвал это «что-то новое начинается». Слёзы у неё пошли по-настоящему, но лицо она не спрятала. Подняла — и сказала ровно, с достоинством:
— Знала я одну гадалку. На кладбище. Она говорила: карты не предсказывают — они напоминают. Значит, если легла — я уже новое началось.
— Знала гадалку? Настоящую?
— Настоящую, — сказала Таня. И покосилась на Маю: мол, после разберёмся, что это за расклад такой.
Мая запомнила слово «кладбище» и молчала. Страж, шаманка, Таня — все нити, оказывается, сходились к одной земле.
Третья: Луна.
— Луна — это то, что скрыто, — сказала Леночка уже увереннее. — Иллюзии, тайны, ночные страхи. Что-то, что есть, но ты его не видишь.
— У нас их вон! — Мая отмахнулась. — Тайн у н
в посёлке не пересчитаешь. Пупся один чего стоит.
— А кто такой Пупся? — тут же заинтересовались девочки.
Мая поняла, что позволила себе сказать лишнего.
— Кот. Наш. Дворовый, — быстро вставила Мая. — Знаменитый, между прочим. Ловит мышей и носит их на голове, как боевые трофеи.
— На голове?!
— Ну да. Тренирует, — Мая запнулась, поняв, что несёт чушь, но девочки уже хохотали, и чушь была прощена.
А Мая в этот момент вдруг ощутила что-то новое. Она могла рассказать. Про Пупсю, про Таню, про тетрадь брата — рассказать сейчас, в тёплом кругу, со свечой, — и, может, никто бы не поверил, а может, поверили бы. Но она этого не сделала. Она сама выбрала молчать. Впервые за всё лето Мая оказалась на стороне посёлка — на стороне его правила «меньше знаешь — крепче спишь». И молчание это было не трусостью, а заботой: о Тане, о посёлке, о том, чтобы этот вечер остался чистым.
Потом Леночка разложила карты на Маю.
Первая: Башня.
— Ох, — сказала Леночка. — Башня. Это когда старое падает — чтобы построить новое. Бабушкино толкование.
— У нас в посёлке старое не падает, — сказала Мая. — У нас старое живёт.
— Тогда это к переезду, — рискнула Наташа.
— Может быть, — сказала Мая.
И вдруг внутри у неё всё холоднуло. Она вспомнила: мама всё лето говорила «посмотрим, как осенью решится». Решиться могло что угодно — но Мая впервые подумала о том, о чём не позволяла себе думать: а если осенью они уедут? Если Башня — это их возвращение в город? Она замолчала и постаралась, чтобы лицо оставалось ровным. Это ей удалось хуже, чем Тане.
Вторая: Луна.
— Снова Луна? — удивилась Леночка. — Ну, значит, дважды скрыто. Бабушка говорила: если Луна легла дважды — тайна сама ищет, кто её узнает.
— Пусть ищет подальше от нашего посёлка, — сказала Мая и рассмеялась — чуть громче, чем надо. Никто не заметил. Кроме Тани.
Третья: Влюблённые.
Круг «уууухнул» — и по-дружески, и завистливо.
— Это не ко мне! — сразу отмахнулась Мая.
— Это к тебе, — Леночка, к всеобщему удивлению, вдруг стала серьёзной — не шарлатанкой, а девочкой с бабушкиной колодой. — Бабушка говорила: «Влюблённые» — это не про мальчиков. Это про выбор. Если карта легла — перед тобой две дороги. И одна из них требует отказаться от другой навсегда.
— Каких дорог? — спросила Мая.
— Не знаю. Бабушка говорила: карты не предсказывают — напоминают. Выбрать — узнаешь.
Мая взяла карту в руки. Дерево тёмной рубашки было тёплым от чужих пальцев, и на нарисованной паре под луной — она вдруг это заметила — был посёлок на заднем плане. Точно их посёлок, с трубами и садами. Наверное, у Леночкиной бабушки просто была старая колода, и рисовались все такие колоды одинаково. Наверное.
— Мая любит наш посёлок, — сказала Таня спокойно. — Она точно не уедет. А дороги выберутся сами. Моя опыт подсказывает: всё, что тебя держит, само решает, выпускать тебя или нет.
— Философия! — присвистнула Катька. — Ты, Тамара, философ.
— Да, — сказала Таня, и круг снова засмеялся, а она улыбалась так, что никто не догадался, что это была не шутка.
Свеча догорала. С улицы доносился летний тёплый ветер, где-то далеко, на краю посёлка, шумел лес — по-своему, привычно, как шумел всегда. И Мая, глядя на огонёк, вдруг поймала себя на мысли, что этого вечера — этого круга, свечи, Тани в белой блузке — не будет больше никогда. Он случится один раз. Как и всё живое.
А потом Катька хлопнула в ладоши:
— Всё, девочки! Темно стало. Кто у нас там со страшными книгами?
— Я, — встала Мая. И посмотрела на Таню. — Но мне нужен эксперт. Тамара, ты обещала.
— Обещала, — сказала Таня. И поднялась — легко, как поднимаются те, кто давно не вставал на глазах у людей. — Приготовьтесь. У меня материала на сто лет.
Сумку Мая ра9вязывала с торжественностью, с какой завязывают не сумку, а сундук с сокровищами. Внутри лежали три книги — Таниных рук дело: она отбирала их утром, на крыльце школы, с таким серьёзным лицом, что Мая спросонья решила, будто выбору придают государственное значение. Так и было.
— Правила такие, — объявила Таня, раскладывая книги на ковре в круг света от свечи. Верхний свет Катька давно погасила, гирлянда осталась гореть тускло, и от этого комната стала глубокой и тёмной по краям. — Читаю я. Одна за одной. Перебивать нельзя. Смеяться нельзя. Свет не включать. Кто попросится выйти в туалет посреди истории — выходит навсегда, девичник для него закончен.
— Это почему?! — возмутилась Наташа.
— Так положено, — невозмутимо сказала Таня. — Древний закон страшных историй. У меня много лет
— Тамара!
— Шучу — Таня подняла первую книгу. — Итак.
Это была не книга даже — тонкая папка с документами, пожелтевшими листами, отпечатанными на машинке, и рукописными пометками на полях. Мая при виде её ойкнула:
— Это же настоящие хроники! Откуда?
— Собирала, — сказала Таня. — Сорок лет назад у нас в посёлке был маньяк. Двенадцать лет подряд, каждое лето. Действовал всегда в конце июля. Уходил — и никак не находили. Потом — как отрезало. Никогда больше не был.
— И как его звали?
— Не звали. Просто называли Персиковым. Потому что... — Таня сделала паузу, откашлялась, — потому что после него всегда оставались персики. Кожура от персиков. Искали — находили ворох свежей персиковой кожуры, свёрнутый в аккуратный венок. Рядом — ничего больше. А девочек — тоже ничего больше. Они не приходили домой.
Свеча в центре круга затрещала. Мая не помнила, чтобы она когда-нибудь трещала.
Таня читала медленно, с расстановкой — и вот тут выяснилось, что она действительно умеет читать страшное. Она не кричала, не понижала голос нарочито — наоборот, она читала так ровно, так по-человечески, как читают протокол, — и от этой ровности становилось хуже, чем от любого шёпота. Она читала свидетельства: как жена Николая Семёновича смотрела в окно, когда в ворота её двора постучали; как девочка с персиками трижды за лето говорила матери, что в саду у них кто-то ходит ночью и садовник это; как в последний год маньяк, как писали в протоколе, «оставил записку», и записку эту — вот тут Таня понизила голос, почти до шёпота, и читала она её слово в слово —
«Я устал быть тенью. Я хочу, чтобы меня назвали. Назовите меня — и я приду. У меня есть имя, но никто его не знает. Сядьте и подумайте. Кто ходит мимо вас каждый день? Кому вы не говорите „здравствуй“? Он и есть.»
— И назвали? — прошептала Катька. Голос у неё сел.
— Не успели, — сказала Таня и закрыла папку. — На следующий год он не пришёл. Никто не понял, почему. Одни говорят — умер сам. Другие — что поняли-таки, кто это, и назвать побоялись: вдруг придёт? А третьи, — Таня подняла глаза, и в них блеснуло что-то, чего Мая за весь вечер ещё не видела, — третьи говорят, что он не ушёл. Он просто перестал оставлять кожуру. Стал аккуратнее.
Стало очень тихо. Свеча трещала всё отчаяннее. Мая с изумлением поняла, что у неё самой — мурашки. По рукам, по спине, до кончиков ушей. Таня — живая Таня, призрак с полувековым стажем — читала так, что Мая чуть не поверила в Персикового маньяка. В её-то посёлке! Где Персиковым маньяком мог оказаться кто угодно, хоть сам лес, хоть...
Мая посмотрела на Таню. Таня держала лицо ровно. Ни один мускул. Она была старше всех в этом круге на пятьдесят лет — и, может быть, старше этого маньяка.
— Так, — сказала она деловито, прерывая тишину. — Кто хочет выйти в туалет — сейчас последний шанс.
Никто не сдвинулся. Даже Катька. Свеча вдруг потрескивать перестала, как будто устала пугать.
Вторая книга была толстая, с тёмно-синей обложкой, без названия. Таня открыла её на середине — она знала, где что, — и начала.
— Это не про посёлок. Это про любой лес, — сказала она как вступление. — И, может быть, поэтому она страшнее всего. Слушайте.
Она читала про существо, которое живёт под корнями. Не под корнями деревьев — под корнями леса, как под корнями зуба болит не десна, а весь рот. Существо это древнее настолько, что у него нет ни имени, ни глаз, ни желания — и именно поэтому оно страшнее любого монстра: его нельзя задобрить, потому что нечем; нельзя победить, потому что оно не воюет; нельзя спрятаться, потому что оно не охотится. Оно просто есть. Оно есть в каждом лесу, где нет людей, и просыпается иногда, когда люди приходят слишком много раз. Оно не питается людьми. Оно питается шумом. Всякий звук, который человек издаёт в лесу, — крик, шаг, треск ветки, даже громкое дыхание, — это еда для него. И оно идёт на еду. Медленно, очень медленно, сквозь корни, сквозь землю, сквозь то, что под землёй вместо пола.
Таня читала — и в этот раз она читала не как свидетель, а как человек, который понимает то, что читает. Мая видела: Таня чуть наклоняется вперёд, чуть замедляется на ключевых фразах, чуть берёт дыхание перед самым страшным. Она знала текст наизусть. Или — и Мая в ужасе отогнала эту мысль — она не текст знала, а вещь.
Самое страшное было в конце. Книга — рукопись какого-то учёного, который полжизни собирал свидетельства, — заканчивалась одним абзацем, набранным на машинке крупно:
«Я понял слишком поздно. Оно никогда не приходит к людям. Оно просто становится тем местом, где они стоят. Не бегите — это звук. Не кричите — это звук. Не молчите из страха — молчание тоже звук, самый громкий. Оно различает. Идите и пойте. Пойте, пока можете, потому что пока вы поёте, оно не может понять, где кончаетесь вы и начинаете лес.»
Таня закрыла книгу.
— А в нашем лесу оно есть? — прошептала Леночка. Она была бледная, и руки её дрожали — она держала их под одеялом, чтобы не показать.
— В каждом, — сказала Таня мягко. — Но не бойся. Оно далеко. Оно спит. Оно просыпается, только если его разбудить.
— А как его будят? — не удержалась Наташа.
Таня посмотрела на неё — и Мая увидела, как Танино лицо на долю секунды сделалось странное, совсем не «Тамарино». А потом исчезло, и Таня сказала, улыбнувшись:
— Никто не знает. Наука ещё не доросла.
— «Никто не знает»! — возмутилась Леночка. — А ты?
— Я? — Таня пожала плечами. — Я читаю. Всё, что знаю, — из книжек.
Третья «книга» была совсем тонкой. Листка четыре, аккуратно исписанных старательным почерком — не Таниным, а чьим-то ровным, ученическим, как будто списанным из тетради по геометрии. Заголовок: «Как вызвать приведение. Проверенный способ».
— Это не история, — предупредила Таня, разворачивая лист. — Это инструкция. Кто-то когда-то её записал. Я даже не знаю, кто — она лежала у нас в школе, в шкафу, лет сорок. Всё, что в ней написано, — работает. Я проверяла.
— ЧТО?! — хором взвыли девочки.
— Ну-ну-ну, — Таня подняла ладонь. — Я проверяла в другом посёлке. Я же живу в соседнем. Там тихо, заняться нечем. Так вот, слушайте, но это не значит, что вы будете её делать. Только слушайте.
Она прочитала. Инструкция была до смешного простая: погасить верхний свет, зажечь свечу, сесть в круг, взять друг друга за руки. Потом — трижды, шёпотом, назвать имя того, кого хочется позвать. Любое имя. Даже выдуманное. Потом — молчать и ждать. Придёт тот, кто откликнется.
— И всё?! — не поверила Катька. — Ни снадобий, ни крови, ни зеркал?
— Всё, — сказала Таня. — В этом и ужас способа: он слишком простой. Любая девочка, в любом доме, в любую ночь — может позвать. Позвать можно кого угодно. А вот что придёт — не угадаешь. Поэтому инструкция заканчивается предупреждением. Она зачитала его: «Зовите осторожно. На зов приходит не тот, кого звали, а тот, кто ближе всего.»
— Бр-р-р! — Катька обхватила себя руками. — Всё! Хватит! Всё, я спать! И ночью не пойду в туалет, пусть лопну!
— Стойте, — сказала вдруг Леночка, и голос у неё был неестественно твёрдый. — Стойте, девочки. А давайте... а давайте попробуем?
— ЧТО?! — хором. Десять голосов в один.
— Ну давайте! — Леночка зажглась, как соломинка. — Ну вот так вот, прямо сейчас! Свеча есть, руки есть, темно есть! Только попробуем — и всё! Сиганём, если что!
— Ты с ума сошла! — Катька вскочила. — Мы же только что про маньяка!
— Так страшно же! А если самим вызвать — будет по правилам! Как в кино! Кати, ну не будь трусихой!
— Я не трусиха! — обиделась Катька, и все поняли: теперь она будет делать обряд, потому что иначе — трусиха. Это железная логика двенадцатилетних, против которой нет апелляции.
Мая тихонько кашлянула. И посмотрела на Таню.
Таня смотрела на неё тоже. И между ними — в одну долю секунды — прошёл разговор без слов, самый важный за весь вечер: а вдруг придёт? вдруг что-то — откликнется? вдруг вызовем то, о чём читать не стоило?
Таня медленно покачала головой. Очень маленько — заметила бы только Мая.
И добавила вслух — спокойно, с той ноткой, от которой Мая сразу успокоилась, сама не понимая, почему:
— Ладно. Давайте. Только я предупреждаю: если кто придёт — я первая ухожу домой. У меня мама строгая.
— Трусишка! — хором, но уже весело.
— Трусишка тот, кто с фонариком, — Таня невозмутимо зажгла свечу. — Садитесь. Беритесь за руки. Крепко. Кому страшно — не смотрите в тёмные углы, смотрите на свечу.
Девочки сели. Круг вышел кривоватый, но круг. Одиннадцать рук и одна Танина рука в ладони Маи — прохладная, лёгкая, как у человека, который только что вышел из холодной реки. Мая вжала её крепче: мол, я здесь.
— Теперь, — сказала Таня, — зовите. Шёпотом. Трижды. Любое имя.
— Зовём «привидение»? — спросила Наташа.
— Зовите как хотите.
И двенадцать голосов — Катька первая, за ней Леночка, за ней Наташа, за ними все, даже Мая (потому что нельзя было отставать), даже Таня (ровно, по-режиссёрски, как будто команда к мизансцене) — шёпотом сказали:
— Привидение... привидение... привидение...
Тишина.
Дом стоял тихий. Ветер качал ветки яблони за окном — тенюшки плыли по полу. Гирлянда гудела. Свеча горела.
Ничего не происходило.
Десять секунд. Двадцать. Тридцать.
— Ну вот, — начала было разочарованная Лена — никто и не...
И свет погас.
Не мигнул. Не дрогнул. Погас — весь, разом: и гирлянда, и лампочка на кухне, и фонарик в коридоре, который Катька всегда забывала выключать, — всё, разом, как будто дом взял и закрыл глаза.
Свеча осталась. Одна-единственная огонёк в огромной тёмной комнате, и вокруг него — двенадцать лиц, серых от ужаса, и одна дверь, и одно окно, и...
В окне — в самом окне, на уровне подоконника, снаружи — было что-то.
Маленькое. Круглое. С двумя глазами-пуговками.
Крик раздался такой, что Мая потом была уверена — слышало полпосёлка. Девочки шарахнулись во все стороны: Катька нырнула под стол; Леночка завопив, с грохотом и звоном закатилась в старый платяной шкаф и задвинула изнутри дверцу; Наташа — но под одеяло на раскладном диванчике, крикнув оттуда приглушённо «Я НЕ ВЫЙДУ, Я УМРУ ЗДЕСЬ»; остальные — кто куда, кто под стол, кто за шторы, кто на антресоли, махнув туда чемоданом. Всё это заняло полторы секунды, и комната опустела так, будто в ней не было людей никогда.
Таня успела. Она нырнула за шкаф — в темноту за его спиной, в узкую щель между шкафом и стеной. Еь щель, рассчитанная на живых, её не пустила: Таня пролезла по пояс — и застряла. Босые ноги остались снаружи, аккуратно вытянутые поперёк пола, как две палочки
И тут Пупся — а это, конечно, был Пупся — спрыгнул с подоконника внутрь комнаты. Он прошёлся по кругу света, не спеша, осматриваясь, как хозяин, которого долго не было дома, — подошёл к торчащим из-за шкафа Таниным ногам — и задумчиво прищурился.
А потом он начал щекотать Тане пятку.
— А-а-а! — задохнулась Таня.
Пупся, осчастливленный эффектом, шевелил лапками быстрее.
— А-а-ха-ха-ха! — Таня, прижатая к стене, извивалась, дёргала ногами, била ими по полу и хохотала — и хохотала она, конечно, не по-человечески, а по-призрачному, тем самым голосом, который двадцать назад пугал школьников, — хохотала глубоко, с воем, с перекатами, так, как не смеётся ни один живой человек на свете, — и Мая за столом, зажав себе рот ладонями, поняла, что наступил конец света.
Из шкафа донеслось сдавленное: «АААААА!» — Леночка узнала голос.
Из-под одеяла: «ЧТО ЭТО?! ЧТО ЭТО ТАКОЕ?!» — Наташа.
Из-под стола, где сидела Катька, что-то стукнуло — Катька вжалась в пол так, что, наверное, оставила в ватике след.
И тут Таня совершила героический поступок. Сорвавшись с места, вылетев из-за шкафа, она — уже не скрываясь, уже не понимая, что творит, — прыгнула в темноту, где за ней никто не следил, и сцапала Пупсю — обеими руками, за туловище, как цапают курицу. Тот взвизгнул — Пупся умел взвизгивать, когда его ловили, — дёрнулся, вывернулся, и...
И тут в темноте сверкнуло окно. Пупся, оборвавшись на полувзмах, посмотрел на Таню — долгим, осмысленным взглядом, из которого можно было прочесть целое письмо: «А, так это игра? Понял. Всё понял. Не хотел мешать. Держись, Тамара. До встречи», — и, бросившись к окну, через секунду вернулся — с живой кошкой, со двора, рыжей, наглой, домашней Катькиной Муркой, которую он, видимо, просто подхватил на лету. Установил кошку посреди комнаты. Ткнул её носом в сторону спрятавшихся. И растворился в темноте.
Мурка обиженно мяукнула, села посреди круга света и начала умываться.
Катька высунулась из-под стола. Увидела кошку. Замерла. Выкарабкалась целиком — на четвереньках, с лицом человека, который только что держал в руках собственную смерть и смотрел ей в морду:
— Мурка?...
Все вылезли. Шкаф откинул Леночку (та вышла с волосами, как у ежика). Одеяло выплюнуло Наташу. С антресоли спустились двое, которых Мая даже не помнила, кто это. Все смотрели на кошку. Кошка продолжала умываться.
— Это... это кошка? — сказала Катька медленно. — Это всё время была кошка?
— Кошка, — сказала Таня, вылезая из-за шкафа с абсолютно каменным лицом. Руки у неё слегка дрожали, но на этом — всё. — Кошка в окне. Кошка — классика жанра. Кошка стучит, кошка светится глазками, кошка кричит по ночам, а всё — кошка. Вот. Довольны? А теперь давайте спать, потому что завтра утром, когда ваши мамы узнают, что вы кричали на весь посёлок «ПРИВИДЕНИЕ», — будет вам стыдно.
— А смех? — вдруг спросила Леночка тихо.
Тишина. Все вспомнили разом.
— А смех, — повторила она. — Что это был за смех? Кошки так не смеются. Тот смех был... наверху. Высокий. Не-человеческий.
И все посмотрели на Таню. Потому что смех был — её.
Таня открыла рот. Закрыла. Побежала рождаться объяснение — а объяснения не было. Была только пустая комната, и в ней — ни одной мысли, ни одного слова, ни одной шутки, всё кончилось, началось, не было ничего, и...
— Это я, — сказала вдруг Катька.
Все обернулись.
— Это я, — повторила Катька — уже громче, уже смелее, с тем выражением, с которым девчонки принимают на себя чужую вину, если она спасает всех сразу. — Это я так хохотала. Меня щекотали...
— А кто тебя щекотал? — не поняла Леночка.
— Так это... — Катька замялась. — Пока вы там орали, а я под столом сидела. Мне под столом по пятке кто-то прошёлся. Пальчиком. Раза два. Я думала — померещилось, а сейчас думаю — а Мурка откуда в комнате? Мурка ж с улицы пришла. Мурка не щекочет.
Тишина.
Мая посмотрела на Таню. Таня смотрела на Катьку, и лицо у неё было ровное — ровнее ровного, той самой полированной ровности, которую Мая видела у неё один раз: когда Таня боялась по-настоящему.
Потому что щекотала Таню пятку не Мурка. Мурку в момент щекотания Пупся ещё не принёс.
Значит, под столом, у Катьки, щекотал кто-то другой.
— А может, и могла, — сказала Таня наконец, и голос её был лёгкий, насмешливый, самый обычный. — Кто его знает. Кошка — она хитрая зверюга. Может, и щекотала.
— Всё! — Катька хлопнула в ладоши. — Спать! В постели! Кто не спит — вылетает из девичника навсегда, это древний закон!
Девочки хохотнули — уже безопасно, уже по-домашнему, — и полезли расселяться по подушкам. Свечу задули. Гирлянду зажгли обратно. За окном, в тёплой ночи, кошка прошлась по забору — своя, рыжая, обычная, — и тихо исчезла из вида, как кошки умеют.
Мая, укладываясь рядом с Таней, прошептала ей в темноту:
— Таня. Кто это был под столом?
— Не знаю, — прошептала Таня в потолок. И потом, тише: — Пупся не успел. Я видела. Он пришёл после смеха. А щекотал он меня — а Катька сидела под столом. Он же мелкий, он до неё не дотянулся...
— Значит, их было двое?
— Может — Таня замолчала. Мая почувствовала, как рядом с ней, в темноте, что-то делает то самое движение, которое она уже знала: Таня смотрела в потолок, и взгляд её уходил куда-то за окно, за посёлок, в темноту.
— А может, и один, — сказала Таня наконец. Она повернулась на бок, спиной к Мае, и сказала уже совсем тихо, почти не вслух: — А может, и мог. Кто его знает...
Спать — «спать», конечно, условность — легли все в одиннадцать часов, и к двенадцати стало ясно, что не уснёт никто.
Началось с малого. Катькина гирлянда горела тускло, огоньки покачивались, и в их покачивании каждые полминуты мерещилось что-то своё: Леночке — тень в углу у шкафа (того самого, в котором она сидела), Наташе — что шторы двигаются против ветра, а Соньке, которая весь вечер молчала, — что под полом что-то гудит. Оказалось, не под полом: за стеной, в соседнем летнем домике, действительно что-то гудело — но оказалось, что это холодильник, и это открытие успокоило всех ровно на четыре минуты.
Потом Персиковый маньяк вернулся в разговор.
Нельзя было — все это знали — но не удержались. Сначала шёпотом: «а этот, персиковый...» Потом громче: «а если он не ушёл?». Потом Леночка сказала: «он ведь писал: „назовите меня — и я приду“. А сегодня вы называли привидение. Трижды». — и круг замер, потому что мысль была страшная и железобетонная одновременно: "вы называли. Трижды. А приходит тот, кто ближе всего."
— Это другое! — запаниковала Катька. — Мы звали привидение, а не его!
— А может, он и есть привидение, — сказала Сонька — впервые за весь вечер заговорила — и от её тихого голоса стало хуже, чем от любого крика.
— Всё! — Наташа натянула одеяло на голову. — Кто будет страшное говорить — вылетает из девичника навсегда. Древний закон!
— Это твой закон, ты его только что придумала...
— Он теперь древний!
И — сработало. Потому что шёпот превратился в перебранку, а перебранка — в то, чем и должен кончаться девичник: в хихиканье под одеялом, в «а ну отдай», в «Май, скажи им», в подушку, брошенную через комнату. Страх рассыпался, как и положено страху в комнате, где двенадцать живых девочек.
Перед тем как уснуть — а уснули они все разом, в три часа, так и не заметив когда, — Мая слышала, как рядом сопят чужие девочки, как где-то вздыхает во сне Сонька, как по забору пробегает — не сомкнула лап — Мурка, и как тихо, очень тихо, мурлыкает рядом с ней Таня.Просто мурлычет что-то без слов, себе под нос, как мурлычет человек, которому хорошо, но который отвык от «хорошо» и не знает, что с ним делать.
Сегодня она горела - подумала Мая. - Завтра — опять тлеть.
Последняя мысль перед сном была странная: она вспомнила Пупсю — как он принёс Мурку, как посмотрел на Таню, как ушёл в темноту. И вспомнила строчку из Таниной песни: «воскресили меня вновь». И уснула, не закончив мысль.
Утром посёлок был простодушный, обычный, вчерашний. Росистый. Гирлянда всю ночь мигала во сне, Катькина мама уже топила печь и пахло блинами, и девочки, разлепив глаза, полчаса не верили, что вечер был настоящий: были ли карты? был ли смех? была ли Тамара?
Была. Она сидела у окна и заплетала косу — сама, впервые, потому что вечером её плела Мая, а утром оказалось, что можно и самой. Она выглядела так, будто спала всю ночь глубоким сном. Призракам это, видимо, идёт.
— Тамара, а ты всё-таки напиши нам! — требовала Наташа, запихивая в Танину сумку блин в бумажку. — Или приходи ещё! Мы ещё соберёмся — осенью, на Хэллоуин!
— На Хэллоуин, — пообещала Таня с достоинством. — Только предупреждаю: я буду страшнее всех костюмов.
— Всмысле? — не поняла Катька.
— Не важно. Иди обниматься.
Обнимались с шумом, с визгом, с обменом обещаниями. Таня приняла объятия все одиннадцать — Мая видела, как у неё в первые два не получалось: она держала руки не так, как держат живые, слишком аккуратно, как держат то, что боится рассыпать. К пятому — научилась. К одиннадцатому — обнимала сама первой.
Мая провожала её пешком, нарочно: по улице мимо колодца, мимо гаражей, до самой школы.
— Таня...
— Нет. Стоп. Пока не спрашивай, а то разревусь на улице, а это, — она махнула рукой на посёлок, на мир, — это будет некрасиво. Идём до школы. Там скажу.
До школы дошли. Таня села на своё крыльцо — на то самое место, боком, как всегда, — вдохнула несуществующим лёгким и начала говорить. Сначала быстро, сбивчиво, потом ровнее, потом — с восторгом, нарастающим с каждым словом, как будто распалялась сама от себя:
— Как мне было, ты спрашиваешь? Как мне было?! Мая, я двадцать — нет, тридцать лет — мечтала про этот вечер. Ну не этот конкретно, а такой. Сидишь, тебя слушают, ты рассказываешь — и все реагируют! Не так, как реагируют призраки — то есть никак, — а по-настоящему: вздрагивают, смеются, тянут друг друга за рукав, «а дальше? а что дальше?». Я сорок лет разговаривала со мной самой, Мая. Со мной самой! Ты не представляешь, что это такое — сорок лет монолога в заброшенной школе. Я из себя вышла вся, я думала, что я всё, что можно, из себя уже выжала. А вчера... вчера я один вечер разговаривала — по-настоящему разговаривала — и поняла: я не выжата. Я ещё есть! Я ещё живая по возрасту! Мне двенадцать, Мая! У меня всё ещё впереди, то есть позади, то есть — всё равно: оно ещё есть!
Она засмеялась — и смех сорвался, и по щеке у неё пошла дорожка, и она её не стёрла, только сказала, быстро, будто торопясь:
— И знаешь, что самое смешное? Я думала, мне будет страшно. Весь день боялась: пойду — и всё почувствую заново, всё заново вспомню, что не могу есть, что не могу спать, что не могу быть — и стало бы хуже, чем до вечера. А вышло наоборот! Я не спала, но мне казалось, что спала. Я не ела, но блины, которые Наташа мне сунула, — я их понюхала так, что будто поела. У призраков так бывает, ты не знаешь: если что-то прожить очень ярко — оно потом греет. Долго. Я, наверное, буду греться этим вечером... — она посчитала что-то глазами, — ...месяца три. Может, четыре. Потом опять. Но это три-четыре месяца, Мая! У меня не было трёх-четырёх месяцев по-настоящему живых с тех пор, как я умерла!
Она вдруг осеклась. Посмотрела на Маю. И сказала — уже тихо, уже в первую очередь:
— Спасибо тебе. Я понимаю, что говорю это уже второй раз. Буду говорить, пока не надоест.
— Не надоест, — сказала Мая и села рядом на крыльцо. — Ты же теперь на Хэллоуин приглашена. И вообще — придёшь ещё, Катькиной маме блины понравились.
— Ага, — Таня усмехнулась сквозь остатки слёз. — Приду. В конце концов, школа стоит рядом с Катькиным двором. Я как будто для этого и застряла здесь на пятьдесят лет — ждала, пока построят дачу рядом.
И они замолчали — не потому, что не о чем, а потому что пришла пора о важном, и обе это почувствовали.
— Знаешь, о чём я вчера думала? — сказала Мая. — О одиночестве. Оно же разное. Я вчера поняла, что у нас с тобой — один и тот же страх, просто он по-разному выглядит. Ты боишься, что остановишься — что останешься в школе навсегда, что забудешь, как живётся. А я боюсь другого: что меня опять увезут. Мама всё время куда-то переезжает — «потом посмотрим», «как осенью решится». Я столько раз была новенькой, что меня уже не пугает быть новенькой. Меня пугает уходить. Каждый раз уходить — и понимать, что твои подруги, в общем-то, уже без тебя обойдутся. Обойдутся же. Все обходятся.
— Меня — не обойдутся, — сказала Таня тихо.
— Вот! — Мая повернулась к ней. — Вот именно! Ты вчера была нужна. Одиннадцать девочек вчера на тебя ходили смотреть, как на диковину, и слушали тебя, как на экскурсии. Ты нужна. А я боюсь, что не нужна. И мы обе, выходит, сидим по своим крыльцам и боимся одного и того же, просто с разных сторон.
— Выходит, — сказала Таня медленно, — что одиночество — это не «никого нет». Одиночество — это «никому не нужен». А нужность... — она пошевелила пальцами, подбирая слова, как подбирают цветы на венок, — нужность можно дать. Тебе — если ты остаёшься нужна здесь. Мне — если я выхожу из школы и бываю нужна вам. Выходит, это не про место вообще. Ни в школе, ни в городе. Про людей.
— Про людей, — согласилась Мая. — А я вчера подумала ещё одну вещь. Ты пела на крыльце. Хорошо пела — я подошла потому, что хорошо пела. И я подумала: сколько людей прошло мимо тебя за пятьдесят лет? И сколько из них услышали? Никто. Все привыкли, что там сидит «это» — и не смотрят. А ведь это же просто голос. Просто девочка поёт. И вот я вчера поняла: страшно не то, что призраки есть. Страшно то, что живые настолько отвыкли друг друга слышать, что даже призрака мимо проходят, как столб. Не поэтому ли и призраков много?
Таня долго молчала. Потом сказала — с той самой полувековой усталостью, от которой не спрячешься шуткой:
— А вот это, Мая, очень умная мысль. Страшно умная. Я пятьдесят лет сижу на этом крыльце и вижу, как люди проходят мимо друг друга — живые мимо живых! — и не слышат. Я хотя к тому времени уже была невидимая. А они — видимые. И всё равно проходят. Так что не знаю уж, привидимся ли мы друг другу не в посёлке, а в человечестве. Но попробовать стоит, да?
— Стоит, — сказала Мая.
И они помолчали — мирно, по-подружески, — а потом Таня спела. Тихо, только для Маи:
А меня убило горе,
А меня убило море,
Воскресили меня вновь —
Но прошла, прошла любовь…
— Не прошла, — сказала Мая, дослушав.
— Что — не прошла?
— Любовь. Ты пела, что прошла. А она не прошла. Вчера — не прошла. Вон, одиннадцать девочек тебя помнят.
Таня посмотрела на неё — и не нашлась что ответить. Только кивнула. Долго.
— Иди, — сказала она наконец. — Тебе домой. Я обещала к Хэллоуину подготовиться. Мне, между прочим, надо ещё три месяца греться.
Мая ушла — но обернулась на углу. Таня сидела на крыльце, как всегда, боком. Но теперь она сидела не «боком, как всегда», а «боком, потому что так ей было удобно». Это была разница — и Мая её увидела.
Дома Август сидел на крыльце с тетрадью — как всегда, как всегда было, как всегда будет, думала Мая с нежностью, которая без предупреждения накатывает на сестёр, живущих с братьями-умниками.
— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Как девичник?
— Отлично. Гадали. Читали страшилки.
— Ага. У вас кричало полпосёлка, я слышал из окна.
— Это мы не кричали, это Леночка в шкафу сидела.
— М-да. — Август что-то быстро записал. — Кстати, у меня тоже была интересная ночь.
— Что делал?
— Работал с Пупсей.
— С Пупсей?
— Ну да. Он пришёл вечером, когда ты уже ушла. Я с ним эксперимент проводил: проверял его реакции на разные звуки — на скрип, на свист, на стук. Мы сидели на крыльце до полуночи. Потом он уходить не захотел, и я его уложил у себя в комнате. Ушёл утром, когда мама встала завтракать.
— Всю ночь? — сказала Мая. — Всю ночь на крыльце?
— Всю ночь. А что?
— А то, — Мая посмотрела на него. — Август. Ты уверен, что он был у тебя всю ночь?
— Уверен. Он засыпал у меня под боком. Что за вопрос?
— Ничего. Просто..., — Мая села на крыльцо рядом с ним, и голос у неё стал ровный, слишком ровный. — Просто всю ночь я тоже была не одна. Пупся был у меня. На девичнике. Он приходил в окно. Я его видела. Он принёс кошку. И он не уходил до утра — я уснула, а он лежал рядом. Я его чувствовала.
Август медленно поднял голову от тетради.
— Врунишка, — сказал он, но без уверенности. — Не может один он быть в двух местах.
— Не может, — согласилась Мая.
— Я его видел. Гладил. Он мурлыкал.
— Я его видела. Он щекотал.
— Тебя? — Август моргнул.
— Двух человек одновременно. Длинная история. — Мая посмотрела в тёмный двор, туда, где, может, сейчас ходит Пупся, а может, и не ходит, потому что он вовсе не где-то, он везде. — Странная ночь, Август. Как-то слишком много всего в ней случилось.
— Вечером спросим его, — сказал Август, возвращаясь к тетради, и в голосе его мелькнуло что-то исследовательское, азартное, то самое, от чего Мая всегда чуть-чуть боялась. — Пусть объяснит.
— Вечером, — сказала Мая и посмотрела на лес — далеко, на краю посёлка, где в сумерках темнели верхушки сосен. — Вечером так вечером
Свидетельство о публикации №226102802086