Сцена Большевики берутся за кистень

СЦЕНА: «БОЛЬШЕВИКИ БЕРУТСЯ ЗА КИСТЕНЬ»

Действующие лица:
• Владимир Ильич Ленин (35 лет) — энергичен, говорит быстро, картавит, жест жесткий, устремленный вперед. В дорожном пальто, держится собранно.
• Леонид Борисович Красин (по-партийному, "Никитич", 35 лет) — статный, элегантный, с аккуратной бородкой. Инженер-технолог, выглядит как преуспевающий буржуа. Большую часть сцены молчит, курит, слушает с понимающей усмешкой, изредка подавая знаки согласия.
• Николай Евгеньевич Буренин ("Герман Федорович", 31 год) — интеллигентный, подтянутый, с тонкими манерами пианиста. Основной докладчик и проводник Ленина по Петербургу.

Место действия: Санкт-Петербург, Можайская улица. Квартира Веры Евгеньевны Ивановой (сестры Буренина). Буренин (по-партийному "Герман Фёдорович")- только что встретил на вокзале прибывшего после долгой эмиграции в Россию инкогнито Ленина и привёз на эту квартиру. Несмотря на скромную, по условиям конспирации встречу, Ленин держится как революционный фельдмаршал, прибывший для встречи со своими генералами.

Гостиная зажиточного гвардейского капитана. Вокруг дорогая мебель, на стенах — портреты членов императорской семьи.  За окном — Петербург, 8 ноября 1905 года.
 
ЛЕНИН (резко останавливается, оборачивается к Буренину).

Надежное место, Герман Фёдорович? Ваш зять, офицер-монархист, не вернется со службы раньше времени?

БУРЕНИН.

Исключено, Владимир Ильич. Вера все устроила. Он на дежурстве в полку.
 
ЛЕНИН

Прекрасно!

(усмехается, потирая руки).


Итак, манифест Семнадцатого октября вырван у царя. Либералы поют «Боже, Царя храни» и целуют городовых ниже спины. Каковы ваши оценки, здесь, на месте?

БУРЕНИН

Пролетариат бурлит, Владимир Ильич.  Но... иллюзии сильны. Конституция, амнистия — обыватель верит, что свобода уже в кармане.

ЛЕНИН (расхаживая под портретом Николая Второго).

Вот! В этом-то и величайшая опасность! Обыватель верит! А мы верить не имеем права. Мы надеялись взять власть в ближайшее же время. План был прям и ясен: вооруженное восстание, штурм, захват ключевых узлов. Если бы мы победили сейчас, всё государственное казначейство было бы в нашем распоряжении! Мы бы строили диктатуру пролетариата, имея в своём кармане всё золото империи!
 
(Ленин замолкает, делает паузу, смотрит на Красина и Буренина).

 
Но нужно смотреть правде в глаза. Если восстание в Москве и Питере не вспыхнет единым пожаром в ближайший месяц, революция пойдет на спад. Силы царизма еще велики. И если начнется отлив, если наступит реакция... Партия будет вынуждена существовать в подполье долгие годы. Возможно — десятилетия.

БУРЕНИН (вздрогнув).

 Десятилетия, Владимир Ильич? Но как же..
.
ЛЕНИН (перебивает, жестко).

А вы думали, революция - дело нескольких месяцев? Раз- и в дамки, власть в кармане? Нет, милейший! Это тяжелейшая, рутинная, окопная война. И чтобы выжить в этой войне, нам не нужен рыхлый кружок любителей справедливости.

Ещё несколько лет назад я разработал НАУЧНУЮ теорию построения ПАРТИИ НОВОГО ТИПА!

(Ленин закладывает пальцы за жилетку, начинает чеканить слова).

 
Партия нового типа — это не проходной двор. Это боевой орден. Централизованная, законспирированная организация, состоящая исключительно из ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ революционеров.

Это означает, что партийный деятель не имеет права быть просто сочувствующим спецом. Он не должен добывать себе средства к жизни работой или службой.

(поворачивается к Красину).

Вы не должны быть заняты в качестве инженера-электрика на фабрике «Сименс и Гальске» !

(Поворачивается к Буренину).

А вы, Герман Фёдорович, не концертируете в качестве пианиста для услаждения слуха петербургской публики!

Профессия революционера — это революция. Двадцать четыре часа в сутки! Партийный кадр должен жить только на партийные средства, быть полностью на содержании партии и подчиняться только железной дисциплине!

БУРЕНИН.

Теория безупречна, Владимир Ильич. Но чтобы содержать армию профессионалов, которая не работает и не служит, а живёт только на партийные средства, нужны колоссальные деньги.    Мы ведь возлагали огромные надежды на Алексея Максимовича! Его пьеса «На дне» в одной только Германии обошла все подмостки, в Берлине больше пятисот раз сыграна! Там скопилось целое состояние — тысяч сто марок!

ЛЕНИН (мгновенно мрачнеет, лицо перекашивается от злости).

Не напоминайте. Напоминание об одном господине, которому по простоте душевной доверился Горький, вызывает у меня приступ бешенства!

БУРЕНИН.

 Парвус?

ЛЕНИН (почти выплевывает фамилию).

Парвус! Мерзавец! Политический авантюрист и бабник! Алексей Максимович, добрая душа, выдал ему доверенность на сбор гонораров. Условие было: четверть Горькому, три четверти — в кассу партии. И что же?! Этот... этот «теоретик» собрал все до копейки и присылает добродушнейшее письмо: «Извините, мол, потратил все партийные деньги на путешествие по Италии с одной очаровательной дамой».

 (Ленин начинает мерить комнату шагами, яростно жестикулируя).

 Сто тысяч марок! Прогулял с барышней! Горький потом говорил, глядя на эту девицу: «Дорогая, очень дорогая!»  ЦК немецкой партии лишил его, Парвуса, каких-то революционных чинов...  Тряпки! Расстрелять за такое мало!

БУРЕНИН.

Алексей Максимович переживает. Он ведь человек дела, зарабатывает не меньше какого-нибудь Киплинга, деньгам счет знает, хоть его и обводят вокруг пальца. Он рвется компенсировать потерю.

ЛЕНИН (резко останавливается).

И компенсирует! Мы найдем ему лучшее применение. Здесь, в России ему нечего делать. Мы отправим Горького в Америку. Пусть буржуазный Нью-Йорк содрогнется от его гневных очерков о «Желтом Дьяволе», а американские миллионеры раскошеливаются на русскую революцию. Уж там-то Парвуса рядом не будет.

БУРЕНИН.

Парвус сейчас здесь, в Петербурге. И, надо признать, Владимир Ильич, развернулся он широко. На пару с Троцким они приехали первыми по подложным паспортам, пока остальные ждали амнистии, и создали под себя Петербургский Совет рабочих депутатов.

ЛЕНИН (прищуривается, в глазах загорается ревнивый огонек).

Как же, знаю. Наслышан. Парвус ковкой денег не ограничился, решил поиграть в вожди пролетариата.

БУРЕНИН.

Они действуют красиво, Владимир Ильич. Сами сидят глубоко в тени, дергают за ниточки из-за кулис, пишут резолюции, а вперед выставили зиц-председателя — адвокатишку Хрусталева. Но главное — пресса. Они арендовали дешевенькую «Русскую газету». Буквально за пару недель взвинтили тираж с тридцати тысяч до полумиллиона! Типографии не поспевают за спросом. А сейчас еще открыли левую газету «Начало». Наша большевистская «Новая жизнь» на их фоне, прямо скажем, выглядит серовато и продается в десять раз хуже. Парвус сейчас — главная звезда Питера. Пишет прокламации, выступает на заводах

ЛЕНИН (фыркает, кривит губы в язвительной усмешке).

  На ворованные у Горького, или лучше сказать, у нашей партии, деньги развернулся!.. Обыватель падок на трескучую фразу и дешевый радикализм, который ему подсовывают эти господа. Хрусталев — это  ширма, политический калиф на час.
 
БУРЕНИН.   

Парвус пишет проект «Финансового манифеста». Хочет объявить царское правительство банкротом, вскрыть подложные балансы казны и во всеуслышание заявить, что будущая народная власть не станет оплачивать долги по внешним займам Романовых.

ЛЕНИН (резко замирает, взгляд его становится стеклянным, он быстро прокручивает мысль в голове).

Не платить по царским долгам?.. Лишить самодержавие зарубежных кредитов?..

(Вдруг бьет кулаком по ладони, лицо озаряется).

А ведь это... это гениально! Мерзавец, но каков замах! Мы непременно напомним об этом их манифесте международным банкирам, когда возьмем власть! Обязательно напомним!
 
БУРЕНИН.

Значит, Парвус прав насчет Советов?

ЛЕНИН (стремительно подходит к Буренину, берет его за пуговицу пальто).

Парвус   видит в Совете лишь временный орган стачки, трибуну для митингов. А я вижу больше. Гораздо больше!

(Ленин начинает говорить тише, но с колоссальным напором).

 Советы — это не просто комитеты. Это готовая форма новой государственной власти. Мы… мы должны их сделать нашими, большевистскими! Когда придет час, именно Советы станут идеальным фасадом, или, между нами говоря, великолепной ширмой для нашего нового режима! Обыватель будет думать, что управляет сам через свои Советы, а рулить будет наша железная, централизованная партия профессионалов. Пусть Парвус сейчас издает газетки и играет в рабочие Советы…  Его идею мы заберем себе!

БУРЕНИН (качает головой).

С Советами понятно, Владимир Ильич. Но есть проблемы посерьезнее. Оружия не будет. Мы упустили шанс с японско-эсеровско-гапоновским транспортом.    Мы с Гапоном и финном Циллиакусом сидели, делили эту шкуру неубитого медведя, ругались до хрипоты, а тут телеграмма... Пароход наскочил на мель и взорван, команда бежала, винтовки достались царским жандармам.   Гапон в бешенстве кулаком по столу грохнул, наорал на нас, шляпу нахлобучил и дверью хлопнул. Заявил, что знать большевиков не желает, ушел и рассорился с нами окончательно.

ЛЕНИН.

Хлопнул дверью?! Рассорился?! И отлично! И скатертью дорога! Поп Гапон — классический, хрестоматийный образец неустойчивого элемента. Типичный случайный попутчик революции, которого при первом же повороте истории следует безжалостно отбросить с дороги! Он ведь был для нас опаснейшим конкурентом по влиянию на рабочую массу. А теперь — всё, отыгранная карта!

БУРЕНИН.

Но он кричал, что рабочая Россия всё равно будет его.

ЛЕНИН (язвительно прищуривается).

Его?! Ну уж нет!   Его будущее очевидно.  Рясы его за Девятое января лишили. С эсерами он переругался, с нами теперь рассорился...  Куда податься беглому попу? У него остался один-единственный путь — ползти на коленях к правительству, каяться и мириться с Витте и Дурново! Помяните мое слово, Герман Фёдорович: Гапон неизбежно вернется к тому, с чего и начал — к полицейскому социализму! К зубатовщине! Это же чистейшая психология взбесившегося мелкого буржуа, который в революционном угаре возомнил себя великим вождем и революционером, а столкнувшись с первой неудачей, побежит обратно – заново продаваться охранке. Политический труп! Забудьте о нем. Нам нужно думать о своей партии.

(Ленин резко поворачивается, закладывая пальцы за жилетку, чеканит выводы).

Подытожим, товарищи. Давайте смотреть правде в глаза, без иллюзий и революционного романтизма. Надежда на вооруженное восстание в Петербурге сейчас — иллюзорна. Оружие для восстания -  на дне. В Питерском совете заправляют Троцкий с Парвусом. Их успех нам решительно невыгоден, если называть вещи своими именами.
 
БУРЕНИН.

Но остается надежда на Москву, Владимир Ильич! С парохода туда всё-таки успели переправить триста винтовок через Виндаву и Ригу. Московский комитет настроен решительно, рабочие Пресни готовы драться.

ЛЕНИН.

На Москву надежды обманчивы. Без Петербурга Москва не удержится.

Каковы необходимые задачи сегодняшнего дня?  - Сбор средств для партии любыми доступными способами.  Горького — отправим в Америку, собирать доллары.

Далее: Надо потрясти московских фабрикантов. Савву Морозова мы потеряли – наложил на себя руки… По его страховому полису Марья Фёдоровна Андреева, конечно, получила сто тысяч...
 
Пусть Николай Шмидт нам даст денег. Ищите средства! Ищите методы. Вплоть до женитьбы на богатых невестах!

И третье: мы обязаны без промедления приступить к масштабным экспроприациям. Силами Боевой технической группы.

Зоны ответственности распределим. Никитич

(Ленин кивает на Красина)

с местными товарищами — возьмут на себя Кавказ. А Герман Фёдорович -

(Ленин поворачивается к Буренину)

возьмет на себя Петербург и Финляндию. Нам нужны крупные куши казённых средств.

БУРЕНИН.

Владимир Ильич, у нас уже есть наработка по Финляндии. Как раз через товарища Сокова — ну, Циллиакуса. Нам доступен Государственный банк в Гельсингфорсе. Там можно взять сотни тысяч единовременно.

ЛЕНИН   

Надо подобрать надежных исполнителей.   Настоящих, отчаянных боевиков, готовых на всё.  Есть кто на примете?

БУРЕНИН.

Есть отличные ребята в Лифляндии. Латышские лесные братья. Действуют дерзко, пощады не знают.

ЛЕНИН.
 
Архивеликолепно!  За работу, товарищи!