История английской литературы-3

           Лекция №3. Периодизация и её условность: от англосаксов до 2026 года


;;        Вступление


;;        Любое связное повествование о литературном прошлом начинается с операции членения, поскольку без предварительной разметки времени рассказ распадается на несопоставимые фрагменты и теряет ту связность, ради которой он, собственно, и предпринимается. Эта разметка не обнаруживается в архивах как готовая схема, ожидающая внимательного исследователя. Она возникает в практике преподавания, в работе составителей антологий, в редакторских решениях и в научной коммуникации, где удобство общих обозначений экономит усилия и создаёт иллюзию объективности, хотя за каждым таким обозначением стоит чей-то выбор. Названия эпох имеют собственную институциональную биографию, часто не совпадающую с биографией тех текстов, которые они призваны описывать. Одни из них родились в полемике гуманистов, другие были перенесены из истории искусства или политической истории, третьи закрепились благодаря экзаменационным требованиям и издательским сериям, а не в результате научного открытия. Периодизация помогает ориентироваться, но одновременно выстраивает иерархию материала, выдвигая на первый план те тексты, которые соответствуют ожиданиям составителя и кажутся ему репрезентативными. Вопрос поэтому состоит не в том, чтобы отказаться от членения, а в том, чтобы понять, как и кем оно производится и какие интересы оно поддерживает, поскольку без такого понимания любая схема рискует превратиться в некритически усвоенную догму. Историографическая рефлексия над периодами требует внимания к миграции терминов между дисциплинами и к тем потерям, которыми сопровождается такая миграция, особенно когда категория, созданная для описания одного материала, механически переносится на другой.

;;        Период можно рассматривать как соглашение между исследователями, читателями и институциями, которое позволяет сравнивать тексты, выстраивать учебные планы и вести дискуссию на общем языке, не тратя каждый раз усилия на обоснование исходных понятий. Удобство такого соглашения не отменяет его последствий, поскольку всякое соглашение имеет свою цену. Закрепляясь в антологиях, экзаменационных списках и библиотечных рубриках, период приобретает авторитет, начинает восприниматься как данность и скрывает те явления, которые не укладываются в его рамку, хотя именно эти явления часто оказываются наиболее показательными. Критическое отношение к периодам не сводится к отрицанию их полезности, которая сама по себе несомненна. Оно предполагает выявление того, что остаётся за границей принятой схемы, и проверку оснований, по которым эта граница была проведена, а также анализ интересов, стоящих за её проведением. Рядом с эпохальной шкалой существуют жанровая, медийная, региональная и поколенческая разметки, и ни одна из них не обладает универсальным преимуществом, поскольку каждая отвечает на свой вопрос и высвечивает свой аспект материала. Работа историка литературы состоит в умении удерживать несколько временных сеток одновременно, переключаться между ними и показывать, что каждая из них делает видимым и что оставляет в тени, не претендуя при этом на окончательную истину. Точность описания возрастает не тогда, когда найдена единственная верная схема, а тогда, когда осознаны пределы любой схемы и её зависимость от конкретной исследовательской задачи, от состояния дисциплины и от тех читателей, к которым обращён рассказ.


           Часть 1. Базовая хронология: от Средневековья до современности


;;        Привычная последовательность эпох, которую читатель встречает в антологиях и учебных планах, выполняет прежде всего мнемоническую функцию, позволяя удерживать в памяти обширный материал и соотносить между собой тексты, созданные в разное время. Средневековье в этой последовательности занимает самый протяжённый отрезок, внутри которого языковая и институциональная ситуация меняется настолько радикально, что говорить о нём как о едином периоде можно лишь с большими оговорками. Древнеанглийский и среднеанглийский периоды разделены не только лингвистически, но и по составу литературной продукции, по условиям бытования текстов и по характеру читательской аудитории, а условная граница между ними проводится по 1066 году, хотя сама эта дата является политической, а не литературной. Возрождение в английском случае имеет хронологические границы, не совпадающие с континентальными, и это несовпадение связано с иной политической историей, с иными институциональными условиями и с иным темпом распространения печатного станка. Реставрация 1660 года означает не только политический возврат, но и перестройку театральной и издательской жизни, которая изменила условия драматического письма и круг доступных автору форм, а Просвещение и Романтизм как обозначения возникли позже, чем тексты, которые они описывают, и их границы остаются предметом спора. Последовательность эпох работает как мнемоника, а не как объяснительная модель, и её ценность определяется тем, насколько она помогает задавать вопросы, а не тем, насколько точно она отражает реальность. Эта последовательность удобна для первоначальной ориентации, но она не должна подменять собой анализ конкретных текстов и тех условий, в которых они создавались.

;;        Викторианство как период определяется по правлению монарха, а не по литературным событиям, и это создаёт разрыв между политической и литературной хронологией, который приходится учитывать при описании конкретных текстов. Модернизм возникает в полемике с викторианством и конструирует его как предшествующее, хотя многие тексты, позже названные викторианскими, содержат элементы, которые принято считать модернистскими. Постмодернизм как категория ещё более спорен, поскольку его границы определяются задним числом, а современность как период лишена временной дистанции, необходимой для оценки. Каждый новый ярлык возникает как полемический ответ на предыдущий, а не как естественное продолжение, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о хронологии. Ярлык закрепляется в антологиях, учебных планах и экзаменационных программах, и после закрепления он начинает восприниматься как данность, хотя за ним стоит чей-то выбор. Критическое отношение к ярлыку не означает отказа от него, поскольку без ярлыка невозможен разговор о традиции, но оно означает внимание к тому, какие интересы ярлык поддерживает и какие голоса он исключает. Мнемоническая функция последовательности не отменяет её условности, и осознание этой условности является условием точного описания.

;;        Средневековье внутренне неоднородно и включает в себя периоды, которые не были средними для тех, кто в них жил, и это обстоятельство подрывает привычное представление о нём как о единой и монолитной эпохе. Понятие Средних веков возникло у гуманистов как полемический ярлык для обозначения промежутка между античностью и современностью, и этот ярлык закрепился в историографии, несмотря на свою очевидную искусственность и на то, что сами обитатели этого промежутка не считали себя живущими в средние времена. В английской традиции граница между древнеанглийским и среднеанглийским периодами проводится по 1066 году, но эта граница является политической, а не литературной, поскольку древнеанглийская поэзия продолжала существовать и после нормандского завоевания, а её формы и приёмы не исчезли мгновенно. Внутренняя периодизация Средневековья остаётся предметом споров, и разные исследователи предлагают разные членения, исходя из разных критериев, будь то язык, жанр, институциональная история или характер сохранившихся рукописей. Одни исследователи выделяют раннее Средневековье, другие говорят о долгом Средневековье, третьи предпочитают вовсе отказаться от этого термина в пользу более точных обозначений, которые не несут на себе груза гуманистической полемики. Спор о границах Средневековья показывает, что периодизация является не описанием готового объекта, а инструментом, который создаётся под конкретную задачу и который следует оценивать по его пригодности для этой задачи. Инструмент может быть полезен для одной задачи и бесполезен для другой, и это не недостаток метода, а следствие сложности материала, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме.

;;        Возрождение в Англии датируется по-разному в зависимости от того, идёт ли речь о литературе, живописи или политической истории, и это несовпадение дат требует внимания, поскольку оно указывает на то, что единой границы между эпохами не существует. Реставрация 1660 года часто описывается как возврат к допереходному состоянию, но на деле она создала новые институты, включая театральную монополию, которая изменила условия драматического письма и круг доступных автору форм. Просвещение как категория плохо ложится на английский материал, где её границы размыты, а Романтизм в Англии начинается позже, чем на континенте, и имеет иную политическую окраску, связанную с национальной историей и с отношением к революционным событиям на континенте. Каждый из этих ярлыков требует оговорок, и без оговорок последовательность эпох превращается в набор готовых оценок, которые передаются из поколения в поколение и начинают восприниматься как естественные свойства текстов. Критическое чтение требует внимания к тому, как эти оценки возникли и какие интересы они поддерживают, а также к тому, какие тексты остались за пределами внимания составителей антологий. Без такого внимания история литературы превращается в перечень ярлыков, а не в разговор о текстах, и этот перечень может быть сколь угодно подробным, но он не заменит понимания. Понимание требует усилия, и это усилие является условием осмысленного чтения, которое не сводится к запоминанию дат и названий.

;;        Викторианство как ярлык возникло в XX веке и было перенесено на литературу из политической истории, и это перенесение сопровождалось потерями и искажениями, которые не всегда осознаются теми, кто пользуется этим ярлыком. Модернизм как период сформировался усилиями критиков и антологий 1920–1930-х годов, а постмодернизм остаётся спорной категорией, поскольку его сторонники и критики не сходятся в датировке и вкладывают в это понятие разное содержание. Современность как период включает тексты, которые ещё не прошли проверку временем, и потому её границы особенно подвижны, а её содержание определяется не столько свойствами самих текстов, сколько текущими интересами читателей и исследователей. Каждый новый ярлык возникает как полемический ответ на предыдущий, а не как естественное продолжение, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о хронологии, особенно когда речь идёт о переходах между периодами. Ярлык закрепляется в институтах и начинает диктовать исследованию свои границы, а институциональное закрепление придаёт ярлыку видимость естественности, которая не является свойством самого материала. Критика ярлыка должна сочетаться с его использованием, а не заменять его, поскольку отказ от ярлыков привёл бы к утрате ориентации и к распаду истории литературы на изолированные описания. Осознанное обращение с ярлыком требует постоянной рефлексии о его происхождении и о его пределах, а также о тех задачах, для которых он был создан и для которых он может быть использован.


;          Часть 2. Условность границ: долгие и короткие века


;;        Понятие долгого XVIII столетия в разных дисциплинах датируется по-разному, и разброс оказывается довольно широким, от 1660 до 1830 года, что само по себе указывает на конвенциональный характер любой датировки. Расширение рамки служит не утверждению непрерывности, а выявлению внутренних разрывов, которые эпохальная сетка скрывает, поскольку за внешней цельностью длинного периода обнаруживаются конфликты и сдвиги, не укладывающиеся в краткие хронологические отрезки. Антологии и учебные курсы закрепляют разные версии долгого XVIII века, и выбор версии зависит от того, какие тексты составитель считает значимыми, а также от того, какую традицию он намерен представить в качестве магистральной. В литературоведении долгий XVIII век часто включает Реставрацию и ранний романтизм, и эта широта позволяет увидеть связи между текстами, которые при узкой периодизации остаются в разных рубриках и не вступают в разговор друг с другом. Связи могут быть жанровыми, институциональными или биографическими, и каждая из них требует своей рамки, поскольку жанровая преемственность не совпадает с институциональной, а биографическая близость авторов не обязательно означает близость их поэтик. Рамка не отменяет другие рамки, а сосуществует с ними, и осознанное использование рамки предполагает внимание к тому, какие связи она высвечивает и какие оставляет в тени. Тень, отбрасываемая рамкой, является не побочным эффектом, а условием её работы, и историк литературы должен уметь видеть и то, что освещено, и то, что осталось за краем.

;;        Долгий XIX век Хобсбаума определён политическими и экономическими событиями, а не литературными, и литературоведение усвоило этот термин, но наполнило его иным содержанием, не всегда отдавая себе отчёт в том, насколько сильно изменился исходный смысл. Границы 1789–1914 удобны для истории идей, но плохо работают для истории жанров, поскольку жанровые трансформации не совпадают с политическими вехами и подчиняются собственной логике, которую невозможно вывести из революций и войн. Альтернативные датировки долгого XIX века существуют и конкурируют с хобсбаумовской, и этот термин показывает, как периодизация из смежной дисциплины переносится в литературоведение с потерями, которые редко становятся предметом рефлексии. Потери связаны с тем, что политические события не объясняют внутренней динамики литературных форм, а формы развиваются по своим законам, которые не всегда совпадают с законами политической истории и не всегда поддаются датировке по внешним вехам. Перенос термина может быть полезен как эвристический ход, но он не должен подменять анализ конкретного материала, поскольку термин, созданный для одной цели, не обязательно пригоден для другой. Анализ конкретного материала требует внимания к тому, какие события значимы для самих текстов, а не для историков, и это внимание является условием точного описания. Точность описания не достигается путём механического применения готовых схем, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о долгих периодах.

;;        Короткий XX век Хобсбаума, охватывающий 1914–1991 годы, строится вокруг эпохи крайностей, и эта схема оказала заметное влияние на литературную историографию, хотя далеко не все исследователи готовы принять её без оговорок. Литературная история не всегда следует этой схеме, поскольку модернизм начинается раньше 1914 года, а постмодернизм как категория плохо вписывается в короткий век, так как его начало относят то к 1950-м, то к 1970-м, и каждая из этих датировок имеет своих сторонников. Альтернативные датировки конца короткого века включают 1989 и 1991 годы, и даже самое влиятельное членение остаётся предметом спора, в котором участвуют не только историки, но и литературоведы, предлагающие собственные версии периодизации. Спор о датировке показывает, что периодизация не является точной наукой и что её границы всегда условны, хотя эта условность не всегда осознаётся теми, кто пользуется готовыми схемами. Условность не отменяет полезности, но требует осторожности в обобщениях, поскольку обобщение, опирающееся на условную границу, может оказаться столь же условным, как и сама граница. Осторожность в обобщениях является условием точного описания, а описание, которое игнорирует условность границ, рискует превратиться в набор готовых оценок, передающихся из поколения в поколение без критической проверки. Критическая проверка не отменяет необходимости схемы, но она делает её использование более осознанным и менее догматичным.

;;        Даты вроде 1789 или 1914 работают как конвенциональные маркеры, удобные для учебного расписания, но они не объясняют внутренней динамики текстов, созданных до и после них, и это различие между маркером и объяснением является принципиальным. Литературные изменения часто не совпадают с политическими событиями, и конвенциональность даты не отменяет её организующей функции, поскольку маркер, даже будучи условным, позволяет выстроить рассказ и задать точку отсчёта. Полезно различать дату-маркер и дату-объяснение, поскольку смешение этих функций ведёт к упрощению, а упрощение может быть полезно для первоначальной ориентации, но оно становится препятствием при углублении в материал. Углубление в материал требует внимания к тому, какие события значимы для самих текстов, а тексты могут не знать о событиях, которые историки считают рубежными, и это незнание является не недостатком текстов, а свойством их собственной временной перспективы. Рубежные события историков и рубежные события текстов не всегда совпадают, и это несовпадение требует внимания, поскольку оно указывает на то, что литературная история не является простым отражением политической. Отражение предполагает дистанцию, а дистанция предполагает искажение, и историк литературы должен уметь учитывать это искажение, не отказываясь от попытки понять, как текст соотносится со своим временем. Соотнесение текста со временем является не механической операцией, а интерпретацией, требующей внимания к деталям и к контексту.

;;        Периодизационные ярлыки создаются задним числом и затем воспринимаются как естественные, и это обстоятельство требует постоянной рефлексии, поскольку ярлык, возникший в определённых обстоятельствах, начинает жить собственной жизнью. Викторианство не было самоназванием эпохи, а возникло позже, модернизм как термин утвердился в критике 1920-х годов, а постмодернизм до сих пор не имеет общепринятой датировки, и каждая из этих категорий имеет свою историю, не совпадающую с историей текстов, которые она описывает. Ирония состоит в том, что ярлык, созданный для удобства, начинает диктовать исследованию свои границы, а границы ярлыка могут не совпадать с границами материала, и это несовпадение требует внимания. Внимание к несовпадению позволяет увидеть то, что ярлык скрывает, а скрытое может быть не менее важным, чем явное, поскольку именно в скрытом обнаруживаются альтернативные возможности, не реализованные или не замеченные современниками. Явное и скрытое вместе составляют материал, с которым работает историк литературы, и этот материал сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме. Схема необходима для ориентации, но она не должна подменять собой материал, и это различие между схемой и материалом является условием осмысленной работы. Работа продолжается в чтении, и чтение возвращает нас к текстам, которые не всегда укладываются в готовые рубрики.


           Часть 3. Периодизация как историографический конструкт


;;        Период существует не в прошлом, а в практике его описания, и это обстоятельство является исходным для любой критики периодизации, поскольку оно смещает вопрос с онтологии на методологию. Учебные курсы и антологии закрепляют определённые членения, а экзаменационные программы воспроизводят периодизацию, не обсуждая её оснований, и в результате схема, возникшая как рабочий инструмент, начинает восприниматься как свойство самого материала. Период становится институциональным фактом, а не исследовательской гипотезой, и критика периодизации начинается с признания её конструктивной природы, а не с поиска более точной даты. Конструктивная природа периода не означает его произвольности, поскольку он создаётся в конкретных институциональных условиях и отвечает конкретным задачам, которые не всегда осознаются теми, кто эти задачи ставит. Задачи могут меняться, и вместе с ними меняются периоды, хотя сами тексты остаются теми же, и это несовпадение между изменчивостью схемы и устойчивостью материала заслуживает внимания. Периоды не являются вечными и неизменными, они создаются, закрепляются, оспариваются и пересматриваются, и каждый из этих этапов имеет свою историю, которую можно восстановить по учебным планам, издательским каталогам и протоколам научных дискуссий. Историографическая рефлексия над периодами требует внимания к этим документам, поскольку именно в них фиксируются решения, которые затем воспринимаются как самоочевидные.

;;        Франклин Кермод называл каноны несправедливыми и своекорыстными, и это же определение он распространял на периоды, указывая, что всякая схема членения служит чьим-то интересам. Период, по Кермоду, представляет собой изобретённую сетку, накладываемую на материал теми, кто располагает властью определять, что важно, а что второстепенно, и эта сетка редко осознаётся как инструмент власти. Его критика направлена против абсолютизации периода, а не против его использования, и это различие принципиально, поскольку отказ от периодов привёл бы не к свободе, а к утрате ориентации. Идеологичность периода проявляется в том, что его границы кажутся естественными, а естественность является эффектом институциональной работы, которую легко принять за свойство самого материала. Институциональная работа может быть невидимой для тех, кто пользуется её результатами, и эта невидимость является условием её эффективности, поскольку схема, требующая постоянного обоснования, не смогла бы выполнять свою организующую функцию. Критика периода делает эту работу видимой, но видимость не отменяет необходимости схемы, а лишь позволяет использовать её более осознанно. Осознанное использование предполагает внимание к тем голосам, которые схема исключила, и к тем возможностям, которые она закрыла.

;;        Понятие Возрождение вошло в литературоведение через историю искусства XIX века, и этот перенос сопровождался потерями и искажениями, которые не всегда заметны тем, кто пользуется готовым термином. Якоб Буркхардт сформулировал идею разрыва с Средневековьем, которая была перенесена на словесность, но Ле Гофф оспорил эту идею, указав на множественность ренессансов и на искусственность разрыва, и его критика была направлена не против частных датировок, а против самой логики разрыва. Ле Гофф писал, что изменения не происходят одновременно во всех секторах и во всех местах, и это наблюдение подрывает представление о единой границе между эпохами, поскольку разные сферы культуры развиваются с разной скоростью и не синхронизируются по внешним вехам. Перенос категории из одной дисциплины в другую сопровождается потерями и искажениями, и пример Возрождения показывает, как периодизационная категория обрастает коннотациями, не имеющими отношения к литературе, но влияющими на отбор текстов и на их интерпретацию. Коннотации могут быть полезны для ориентации, но они могут и затемнять материал, и затемнение является платой за удобство ярлыка, которая не всегда осознаётся теми, кто эту плату вносит. Плата может быть слишком высокой, если ярлык начинает подменять анализ и диктовать исследованию свои выводы. Анализ требует внимания к конкретным текстам, а не к готовым схемам, и это требование является условием точного описания.

;;        Университетские кафедры закрепляют одни периоды и маргинализируют другие, и это обстоятельство следует учитывать при анализе периодизации, поскольку институциональная структура дисциплины влияет на то, какие периоды кажутся самоочевидными. Журналы и конференции создают институциональные ниши для определённых хронологических рамок, а антологии, выпускаемые крупными издательствами, формируют представление о том, что такое период, и это представление затем передаётся студентам, которые воспринимают его как данность. Институциональная структура дисциплины влияет на то, какие периоды кажутся самоочевидными, и анализ этой структуры необходим для понимания того, как работает периодизация, поскольку схема, не поддержанная институтами, редко закрепляется в коллективной памяти. Структура может быть невидимой для тех, кто внутри неё работает, и невидимость структуры не означает её отсутствия, а лишь указывает на то, что она действует на уровне привычек и ожиданий. Анализ структуры делает её видимой и позволяет увидеть альтернативы, которые были отброшены или не замечены, и эти альтернативы могут быть полезны для пересмотра устоявшихся схем. Пересмотр не означает отказа от структуры, но он позволяет увидеть, что любая структура является результатом решений, а не естественным порядком вещей. Порядок вещей создаётся людьми и может быть изменён людьми, и это обстоятельство является условием критического отношения к периодизации.

;;        Период, будучи институционализирован, перестаёт восприниматься как выбор и начинает казаться самой историей, и это превращение является предметом историографического анализа. Идеологичность периода проявляется в его незаметности, и критика периода должна сочетаться с его использованием, а не заменять его, поскольку отказ от схемы привёл бы к утрате ориентации и к распаду истории литературы на изолированные описания. Осознанное обращение с периодом требует постоянной рефлексии о его границах и о том, какие интересы эти границы поддерживают, а также о тех задачах, для которых период был создан и для которых он может быть использован. Рефлексия не отменяет необходимости периода, но она делает его использование более точным, поскольку точность является условием хорошего описания, а хорошее описание требует внимания к тому, что период высвечивает и что скрывает. Скрытое может быть не менее важным, чем явное, и именно в скрытом обнаруживаются те связи и возможности, которые схема не предусмотрела. Явное и скрытое вместе составляют материал, с которым работает историк литературы, и этот материал сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме. Схема необходима для ориентации, но она не должна подменять собой материал, и это различие между схемой и материалом является условием осмысленной работы.


           Часть 4. Несовпадение литературных, политических и социальных периодизаций


;;        1660 год принадлежит политической истории, и его литературное значение не совпадает с династическим возвратом, поскольку театральная жизнь после Реставрации определяется не только волей монарха, но и новой институциональной рамкой, включающей патентные монополии и цензурные ограничения. Поэзия 1660-х годов не может быть понята без учёта издательских условий и читательских ожиданий, которые складывались в обстановке политической нестабильности и религиозных конфликтов. Политическая дата становится литературной границей только через посредство институтов, и это посредство редко бывает прямым, поскольку между решением парламента и появлением нового поэтического стиля лежит несколько лет, заполненных спорами, переводами и подражаниями. Несовпадение дат является не недостатком описания, а условием его точности, поскольку оно указывает на то, что разные сферы культуры развиваются с разной скоростью. Институты переводят политическое событие в литературные последствия, но перевод этот осуществляется с задержками и искажениями, которые сами по себе являются предметом анализа. Косвенный перевод требует более внимательного отношения к деталям, чем прямой, поскольку за видимой связью события и текста может скрываться несколько опосредующих звеньев. Анализ перевода позволяет увидеть, как политика становится литературой, не растворяясь в ней и не подчиняя её себе полностью. Политика и литература сохраняют относительную автономию, и эта автономия является условием их взаимодействия.

;;        1789 год для британской литературы значит иное, чем для французской, и это различие связано с разными политическими и институциональными условиями, а также с разным отношением к революционным событиям на континенте. Политическое событие на континенте отражается в Британии опосредованно, через полемику и перевод, и литературные изменения 1790-х годов не сводятся к реакции на Французскую революцию, хотя эта реакция и занимает заметное место в публицистике того времени. Импорт политической даты в литературную историю требует оговорок, поскольку дата, созданная для одной традиции, не обязательно пригодна для другой, и её применение может привести к искажению перспективы. Событие работает как указатель на место в хронологической сетке, но указатель не объясняет, что именно произошло в литературе и почему это произошло. Объяснение требует внимания к конкретным условиям, в которых создавались тексты, а эти условия могут быть разными в разных регионах и жанрах. Условия включают доступ к издателю, цензурные ограничения, образование автора и ожидания аудитории, и каждый из этих факторов может оказаться важнее политической даты. Разные традиции требуют разных объяснений, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о периодизации. Дата не создаёт жанров, а жанры развиваются по своим ритмам, которые не всегда совпадают с ритмами политической истории.

;;        1837 год является годом восшествия на престол, а не литературного сдвига, и это обстоятельство следует учитывать при описании викторианства, поскольку викторианство как период начинается раньше или позже в зависимости от того, о каком жанре идёт речь и какие институциональные условия принимаются во внимание. Роман 1830-х годов уже содержит черты, которые позже будут названы викторианскими, тогда как поэзия 1837 года ещё принадлежит романтической традиции, и это несовпадение указывает на то, что жанры развиваются несинхронно, подчиняясь собственной логике, не сводимой к политическому календарю. Политическая дата не совпадает с литературной периодизацией, и это несовпадение требует внимания, поскольку оно показывает, что период не является однородным образованием, а представляет собой совокупность разнородных процессов, протекающих с разной скоростью. Внимание к несовпадению позволяет увидеть, что внутри периода сосуществуют разные ритмы, и каждый из этих ритмов требует своей рамки, которая не должна подменять материал, а должна помогать его описывать. Однородность является иллюзией, создаваемой ярлыком, и эта иллюзия может быть полезной для первоначальной ориентации, но она не должна подменять анализ, поскольку анализ требует внимания к различиям внутри периода. Анализ требует внимания к различиям внутри периода, и эти различия могут быть жанровыми, региональными или институциональными, и каждый тип различий требует своей рамки. Каждый тип различий требует своей рамки, и рамка не должна подменять материал, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме, поскольку сопротивление материала является не помехой, а условием содержательной работы. Сопротивление материала является не помехой, а условием содержательной работы, и это условие следует удерживать в уме при любом разговоре о периодизации.

;;        1914 год как граница проведена по линии военного конфликта, а не по линии смены поэтик, и это обстоятельство требует осторожности в обобщениях, поскольку модернизм начинается до 1914 года и продолжается после 1918-го, не исчерпываясь рамками военного конфликта. Канонизация 1914 года как рубежа является результатом критики, а не свойством текстов, и эта канонизация закрепилась в антологиях и учебных планах, хотя сами тексты не всегда подтверждают её обоснованность, поскольку многие из них создавались в полемике с предшествующей традицией и не осознавали себя участниками нового периода. Военное событие ускоряет одни процессы и замедляет другие, но не создаёт их, и граница, проведённая по событию, упрощает сложную динамику, которая не сводится к одному перелому и включает в себя множество локальных изменений, не совпадающих с общей датой. Упрощение может быть полезным для рассказа, но оно не должно становиться объяснением, поскольку объяснение требует внимания к тому, как событие переживается в текстах, а не только к тому, как оно датируется в учебниках. Переживание может быть разным в разных жанрах и регионах, и это различие не всегда фиксируется в общих схемах, которые склонны усреднять материал и терять его конкретность. Регионы и жанры требуют разных рамок, и рамка не должна подменять материал, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме, поскольку материал всегда богаче любой схемы. Материал требует внимания к деталям, и детали не всегда укладываются в готовые рубрики, которые создаются для удобства описания, а не для исчерпывающего объяснения. Рубрики необходимы для ориентации, но они не должны диктовать исследованию свои выводы, поскольку выводы должны опираться на анализ конкретного материала, а не на готовые схемы.

;;        Удержание нескольких временных шкал одновременно является условием точного описания, и это условие особенно важно для истории литературы, где политическая, социальная и собственно литературная периодизации не совпадают и не должны совпадать, поскольку каждая из них отвечает на свой вопрос и высвечивает свой аспект материала. Подмена одной шкалы другой ведёт к искажению, поскольку каждая шкала отвечает на свой вопрос и высвечивает свой аспект материала, а смешение этих аспектов приводит к утрате точности и к упрощению сложной картины. Полезно спрашивать, какая шкала работает в каждом конкретном случае, и несовпадение шкал является не проблемой, а ресурсом для анализа, поскольку оно позволяет увидеть связи, которые одна шкала скрывает, а другая делает видимыми. Связи могут быть неожиданными, и неожиданные связи обогащают описание, делая его более объёмным и менее плоским, поскольку плоское описание сводит сложный материал к одной линии развития и теряет те аспекты, которые не укладываются в эту линию. Описание, которое игнорирует несовпадение шкал, становится плоским, поскольку оно сводит сложный материал к одной линии развития, а не к взаимодействию нескольких линий, каждая из которых имеет собственную динамику. Плоское описание не объясняет, а только перечисляет, и перечисление не является историей, поскольку история требует выбора шкалы под задачу, а задача определяет выбор, который не является окончательным. Задача определяет выбор, и выбор не является окончательным, поскольку по мере работы меняются и вопросы, и инструменты, и это изменение является условием живой дисциплины, а не её недостатком. Окончательность является иллюзией, возникающей из привычки, и привычка требует рефлексии, которая является условием точности, а точность достигается не раз и навсегда, а в процессе постоянной проверки и перепроверки на конкретном материале.


           Часть 5. Альтернативные принципы членения


;;        Периодизация по жанрам предлагает иную картину литературного прошлого, чем эпохальная сетка, поскольку жанры развиваются несинхронно и подчиняются собственной логике, не сводимой к смене общих эстетических программ. Роман, драма и лирика имеют разные ритмы эволюции, и история детектива, например, не совпадает с историей высокой прозы, хотя обе линии сосуществуют в пределах одного хронологического отрезка. Жанровая периодизация выявляет связи, которые эпохальная схема скрывает, поскольку она позволяет увидеть преемственность между текстами, созданными в разные эпохи, но принадлежащими к одной жанровой традиции. Готический роман XVIII века и неоготическая проза XX столетия могут быть описаны как звенья одной цепи, тогда как при эпохальном членении они попадают в разные рубрики и не вступают в разговор друг с другом. Жанровая оптика не отменяет эпохальную, но дополняет её, предлагая иную шкалу для сравнения и иной способ группировки материала. Дополнение может быть полезным для понимания конкретных текстов, которые не укладываются в эпохальную схему или укладываются в неё с трудом. Неукладывание является не недостатком текста, а ограничением схемы, и это ограничение требует внимания к альтернативным принципам членения, которые позволяют увидеть то, что эпохальная сетка оставляет в тени. Тень, отбрасываемая эпохальной схемой, может быть не менее важной, чем освещённая часть, и жанровая периодизация помогает сделать эту тень видимой.

;;        Медийная периодизация, включающая рукопись, печать, периодику и цифровую среду, не совпадает с веками и предлагает шкалу, в которой переход от одного носителя к другому меняет не только форму, но и состав литературы. Переход от рукописи к печати изменил условия авторства, круг читателей и способы распространения текстов, а периодика XVIII века создала новые жанры, включая эссе и сериальный роман, и новых читателей, привыкших к регулярному чтению. Цифровая среда переопределяет границы произведения, поскольку текст может существовать в нескольких версиях одновременно и может быть изменён после публикации, что ставит под вопрос привычное представление о законченном произведении. Медийная шкала показывает, что литературная история является историей носителей, и каждый носитель накладывает свой отпечаток на поэтику текста, даже если этот отпечаток не всегда осознаётся читателем. Носители влияют на форму и на содержание, поскольку форма не существует вне носителя, а содержание не существует вне формы. Носитель может быть невидимым для читателя, и невидимость носителя является условием его эффективности, поскольку текст, воспринимаемый как прозрачное окно, кажется естественным и не требующим анализа. Анализ медийной шкалы делает носитель видимым и позволяет увидеть, как технология производства и распространения текстов формирует их структуру. Структура не является нейтральной, она несёт на себе следы медиума, и эти следы заслуживают внимания не меньше, чем следы авторского замысла.

;;        Региональная периодизация демонстрирует, что шотландская, валлийская и ирландская линии имеют собственные ритмы и не совпадают с английской схемой, поскольку каждая из этих традиций складывалась в иных институциональных и языковых условиях. Шотландское Возрождение XVIII века не совпадает с английским, валлийское возрождение эйстедвода имеет иную хронологию, а ирландское литературное возрождение рубежа веков не вписывается в английскую схему, поскольку оно было связано с национальным движением и с борьбой за культурную автономию. Региональные шкалы должны присутствовать в каждом крупном разделе курса, иначе карта литературы остаётся картой одного региона, выданной за карту целого. Карта одного региона не является картой целого, поскольку целое включает несколько традиций, каждая из которых имеет свою историю и свою периодизацию. Целое требует множества карт, и множество карт требует внимания к различиям между традициями, а не к их сведению к единой схеме. Различия являются не помехой, а содержанием предмета, и региональная периодизация позволяет увидеть эти различия в их конкретности. Конкретность требует отказа от универсальных схем, которые усредняют материал и теряют его специфику. Специфика является условием точного описания, и региональная шкала помогает её сохранить.

;;        Поколенческий принцип восходит к позитивистской теории поколений и предлагает единицы, которые могут быть продуктивнее веков, поскольку они позволяют увидеть микросдвиги внутри больших периодов и зафиксировать те моменты, когда группа писателей осознаёт себя как нечто новое и противопоставляет себя предшественникам. Поколение 1890-х или поколение 1950-х являются примерами таких единиц, и каждая из них имеет свою историю, не совпадающую с историей эпохи в целом, поскольку поколение определяется не только хронологической близостью, но и общностью опыта, который может быть пережит разными людьми в разное время. Поколенческая оптика работает для манифестарных групп, которые открыто заявляют о своей новизне и стремятся порвать с традицией, но она плохо описывает асинхронные и региональные традиции, где группы не всегда осознают себя поколениями и не всегда формулируют свои задачи в манифестах. Поколение является инструментом, а не заменой эпохе, поскольку оно отвечает на вопрос о синхронности, а не о хронологии, и эти два вопроса не тождественны. Инструмент может быть полезен для одной задачи и бесполезен для другой, и задачи определяют выбор инструмента, который не является окончательным, поскольку по мере работы меняются и вопросы, и инструменты. Выбор инструмента не является окончательным, поскольку по мере работы меняются и вопросы, и инструменты, и это изменение является условием живой дисциплины, а не её недостатком. Инструмент может быть заменён другим, если он перестаёт работать, и это не недостаток метода, а условие его гибкости, которая позволяет исследователю приспосабливать схему к материалу, а не материал к схеме. Гибкость является условием точности, и поколенческая шкала помогает сохранить эту гибкость, поскольку она предлагает единицы, которые можно использовать в сочетании с другими шкалами и от которых можно отказаться, если они перестают объяснять конкретный материал.

;;        Институциональная периодизация, включающая реформы образования, издательские серии и премии, даёт ещё одну шкалу и показывает, как решения, принимаемые вне литературы, формируют её историю, поскольку институты располагают ресурсами, которые влияют на то, какие тексты становятся доступными и какие остаются в рукописях. Основание Пенгуин-классики в 1935 году изменило доступ к текстам и создало новый канон, а Британский совет и его программы повлияли на то, какие авторы стали известны за пределами Британии, и эти решения не всегда определялись эстетическими критериями. Институциональные даты часто не совпадают с эпохальными, поскольку институты развиваются по своим законам, не совпадающим с ритмами литературного процесса, и это несовпадение требует внимания при построении курса. Институциональная шкала является инструментом, а не истиной, поскольку она отвечает на вопрос о том, как решения, принимаемые в организациях, влияют на судьбу текстов, а не на вопрос о том, что такое литература. Истина не является монополией одной шкалы, и шкалы сосуществуют и конфликтуют, предлагая разные способы описания одного и того же материала, и этот конфликт является продуктивным, поскольку он заставляет исследователя уточнять свои инструменты. Конфликт шкал является продуктивным, поскольку он заставляет исследователя уточнять свои инструменты и проверять их на конкретном материале, а не полагаться на готовые схемы, которые могут скрывать различия. Продуктивность конфликта требует внимания к каждому конкретному случаю, а не к общим схемам, которые могут скрывать различия, и это внимание является условием точного описания. Различия являются содержанием предмета, и институциональная шкала помогает их увидеть, поскольку она показывает, что литературная история не сводится к истории текстов, но включает в себя историю институтов, которые эти тексты производят, распространяют и оценивают.


           Часть 6. «Долгие» периоды и их методологические последствия


;;        Долгое Средневековье Ле Гоффа расширяет рамки вплоть до промышленной революции и отказывается от идеи разрыва между Средневековьем и Возрождением, поскольку разрыв этот был сконструирован гуманистами и не подтверждается внимательным анализом институтов, языков и повседневных практик. Ле Гофф говорит о множественности ренессансов внутри Средневековья и указывает, что изменения не происходят одновременно во всех секторах и во всех местах, и это наблюдение подрывает представление о единой границе между эпохами. Долгое Средневековье позволяет увидеть преемственности, которые традиционная схема скрывает, но оно же размывает специфику того, что принято называть Средневековьем, и эта специфика является не менее важной, чем преемственность. Преемственность и специфика находятся в напряжении, и напряжение это не является недостатком метода, а следствием сложности материала, который сопротивляется любой попытке свести его к одной схеме. Материал может требовать разных рамок в разных случаях, и выбор рамки зависит от задачи, которую ставит перед собой исследователь. Задача определяет инструмент, но инструмент не должен подменять материал, который всегда богаче любой схемы. Схема необходима для ориентации, но она не должна диктовать исследованию свои выводы, и это различие между схемой и материалом является условием осмысленной работы. Работа продолжается в чтении, и чтение возвращает нас к текстам, которые не всегда укладываются в готовые рубрики.

;;        Долгий романтизм даёт возможность увидеть преемственности между XVIII и XX веками и показывает, что романтические элементы сохраняются далеко за пределами канонического периода, поскольку романтизм не исчерпывается датой 1832 года и продолжает влиять на поэтику последующих десятилетий. Он проблематизирует границу между романтизмом и викторианством, а также между романтизмом и модернизмом, и расширение рамки служит выявлению связей, а не утверждению непрерывности, поскольку непрерывность не является самоцелью. Целью является более точное описание, которое требует внимания к разрывам и связям, и связи и разрывы сосуществуют, а не исключают друг друга. Сосуществование требует сложных рамок, которые не сводятся к простому расширению хронологических границ и не подменяют анализ конкретных текстов общими рассуждениями о духе эпохи. Долгий романтизм может быть полезен для понимания того, как романтические приёмы трансформируются в викторианском романе и в модернистской поэзии, но он не должен становиться универсальной отмычкой, применимой к любому материалу. Универсальная отмычка не существует, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о периодах. Период является инструментом, который создаётся под задачу и который следует оценивать по его пригодности для этой задачи. Пригодность не является абсолютной, она определяется контекстом и целями исследования.

;;        Риск долгих периодов состоит в размывании специфики, поскольку если период длится слишком долго, он перестаёт объяснять что-либо и превращается в пустую форму, которую можно наполнить любым содержанием, не считаясь с сопротивлением материала. Граница становится произвольной линией, проводимой по удобству, и долгий период может скрывать разрывы, которые важны для анализа, поскольку разрывы эти не укладываются в рамку и остаются незамеченными теми, кто привык пользоваться готовой схемой. Прагматика долгих периодов требует осознания их эвристической природы, и эта природа не отменяет полезности, но она ограничивает претензии на универсальность, поскольку эвристическая рамка создаётся для решения конкретной задачи, а не для описания истории в целом. Полезность определяется задачей, а задача может меняться, и меняющаяся задача требует пересмотра рамки, которая не должна восприниматься как нечто окончательное и неприкосновенное. Окончательность является иллюзией, возникающей из привычки, и привычка требует рефлексии, которая является условием точности и которая позволяет увидеть, что схема не тождественна материалу. Точность достигается не раз и навсегда, а в процессе постоянной проверки и перепроверки на конкретном материале, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме и который всегда сохраняет остаток, не поддающийся описанию. Сопротивление материала является не помехой, а условием содержательной работы, и это условие следует удерживать в уме при любом разговоре о долгих периодах, поскольку без него разговор превращается в повторение готовых формул. Формулы могут быть полезны для ориентации, но они не должны подменять собой анализ, который требует внимания к деталям и к тем аспектам, которые не укладываются в общую рамку.

;;        Долгое Возрождение сталкивается с критикой, указывающей на множественность ренессансов и на невозможность единой датировки, поскольку ренессансы происходили в разных регионах и в разное время, и каждый из них имел свои особенности, не сводимые к общему шаблону, который создаётся историками для удобства описания. Ле Гофф и его последователи говорят не об одном, а о нескольких возрождениях, а ориентальное Возрождение подрывает универсальность европейской схемы, поскольку оно показывает, что ренессанс может происходить вне Европы и не совпадать с европейскими датировками, которые долгое время воспринимались как единственно возможные. Долгое Возрождение может быть полезно как рамка, но не как онтологическое утверждение, и критика долгих периодов не отменяет их эвристической ценности, поскольку эвристическая ценность не зависит от онтологического статуса и определяется той задачей, для которой рамка создаётся. Ценность является инструментальной, и инструментальная ценность не является абсолютной, поскольку она определяется задачей, которую ставит перед собой исследователь, а задача может быть разной в разных дисциплинах и в разные периоды. Абсолютная ценность является иллюзией, возникающей из институционального закрепления, и эта иллюзия требует критической проверки, которая является условием точности и которая позволяет увидеть, что схема не является свойством самого материала. Проверка не отменяет необходимости рамки, но она делает её использование более осознанным и менее догматичным, поскольку осознанное использование предполагает внимание к границам рамки и к тому, что эти границы исключают. Осознанность является условием хорошего описания, и хорошее описание требует внимания к деталям, которые не всегда укладываются в готовые рубрики и которые часто оказываются наиболее показательными для понимания материала.

;       ; Долгие периоды полезны как эвристические рамки, а не как онтологические утверждения, и они позволяют увидеть связи, которые эпохальная сетка скрывает, поскольку эпохальная сетка создаётся для других задач и не всегда приспособлена для выявления долговременных преемственностей, которые не совпадают с границами эпох. Они же могут скрывать разрывы, которые важны для анализа, и использование долгих периодов требует рефлексии об их границах, поскольку границы эти являются условными и не должны восприниматься как естественные, а естественность является эффектом институциональной работы, а не свойством материала. Рефлексия не отменяет необходимости рамки, поскольку рамка необходима для ориентации, а ориентация требует инструментов, которые должны быть осознанными и которые должны выбираться под задачу, а не наоборот. Осознанность является условием точности, и точность достигается не путём механического применения готовых схем, а путём внимательного анализа конкретного материала, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме. Материал требует разных рамок в разных случаях, и выбор рамки зависит от задачи, которую ставит перед собой исследователь, а задача может меняться по мере работы и по мере углубления в материал. Задача определяет инструмент, но инструмент не должен подменять материал, который всегда богаче любой схемы и который всегда сохраняет остаток, не поддающийся описанию. Схема необходима для ориентации, но она не должна диктовать исследованию свои выводы, и это различие между схемой и материалом является условием осмысленной работы, которая продолжается в чтении и в спорах о том, что стоит помнить.


;          Часть 7. Поколенческая периодизация


;;        Теория поколений, восходящая к работам Ортеги-и-Гассета и получившая систематическую форму у Юлиуса Петерсена, оказала заметное влияние на литературную историографию, предложив единицы членения, которые не совпадают ни с веками, ни с эпохами. Ортега описывал поколение как динамическую систему с собственной чувствительностью, полагая, что каждое новое поколение приносит с собой иной способ восприятия мира и иные критерии оценки, а Петерсен сформулировал критерии, по которым группа писателей может считаться поколением, включая общность даты рождения, совместный опыт и осознание своей новизны. Поколенческая оптика даёт единицы, которые могут быть полезны для анализа микросдвигов, поскольку она позволяет увидеть изменения, не укладывающиеся в рамки больших эпох и не совпадающие с политическими вехами. Она не отменяет эпохальную периодизацию, но предлагает иную шкалу, которая работает там, где эпохальная слишком груба и не позволяет зафиксировать быстрые изменения литературной ситуации. Шкала является инструментом, который создаётся под задачу и который не должен восприниматься как онтологическая характеристика материала. Инструмент не является истиной, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о поколениях. Истина требует множества инструментов, и множество инструментов требует координации, которая достигается в конкретной исследовательской работе, а не в общих схемах. Координация является условием точного описания, и точность достигается не путём механического применения готовых единиц, а путём внимательного анализа конкретного материала.

;;        Поколение 1890-х является примером группы, чья идентичность была сконструирована критикой задним числом, и это обстоятельство следует учитывать при анализе поколенческих ярлыков, поскольку ярлык возникает не в момент появления группы, а позже, в процессе ретроспективной категоризации. Писатели, которых теперь относят к этому поколению, не обязательно осознавали себя группой, и многие из них не поддерживали друг с другом отношений и не разделяли общих взглядов. Ярлык возник в процессе ретроспективной категоризации, когда критики и историки литературы начали искать общие черты у авторов, писавших в одно время, и находить их там, где сами авторы их не видели. Он закрепился в антологиях и учебных курсах, и поколение 1890-х показывает, как периодизационная единица создаётся, а не открывается, поскольку открытие предполагает обнаружение того, что уже существует, а создание предполагает конструирование того, чего не было. Создание является не недостатком, а условием описания, поскольку описание требует категорий, которые не даны в самом материале и которые исследователь привносит от себя. Категории создаются исследователями, и исследователи не всегда осознают своё авторство, поскольку категория, однажды созданная, начинает восприниматься как естественная. Осознание авторства является условием критического отношения к категории, и критическое отношение не отменяет необходимости категории, но делает её использование более осознанным и менее догматичным.

;;        Поколение 1950-х имеет альтернативные названия, включая движение, группу и течение, и зыбкость ярлыка указывает на сложность описываемого материала, который не укладывается в одну схему и требует разных обозначений для разных аспектов. Одни и те же авторы могут быть отнесены к разным поколениям, и поколенческий ярлык зависит от точки отсчёта, которая определяется не только хронологией, но и теоретической позицией исследователя. Ярлык работает как эвристика, а не как онтология, и его использование требует внимания к контексту, в котором он возник и в котором он применяется. Контекст определяет значение ярлыка, и значение может меняться при переходе из одной традиции в другую или из одной дисциплины в другую. Меняющееся значение требует пересмотра, и пересмотр является частью работы, которая не сводится к применению готовых схем. Пересмотр не означает отказа от ярлыка, но он означает внимание к его границам и к тому, что он исключает. Границы являются неотъемлемой частью любого ярлыка, и их осознание является условием точности, которая достигается не раз и навсегда, а в процессе постоянной работы с материалом.

;       ; Поколенческий принцип работает для манифестарных групп, которые открыто заявляют о своей новизне и противопоставляют себя предшественникам, но он плохо описывает асинхронные и региональные традиции, поскольку поколение предполагает синхронность, которой может не быть в традициях, развивающихся в разных условиях и с разной скоростью. Поколенческая оптика может скрывать связи между разными поколениями, и она не заменяет эпохальную периодизацию, а дополняет её, поскольку каждая шкала отвечает на свой вопрос и высвечивает свой аспект материала. Дополнение является не заменой, а расширением, и расширение требует координации, которая достигается в конкретной работе, а не в общих схемах. Координация требует внимания к различиям, и различия являются содержанием предмета, а не помехой для описания. Помеха возникает только тогда, когда схема подменяет материал и начинает диктовать исследованию свои выводы. Выводы должны опираться на анализ конкретного материала, а не на готовые схемы, которые могут скрывать различия и усреднять материал. Усреднение является платой за удобство, и эта плата может быть слишком высокой, если она ведёт к утрате точности. Точность требует внимания к деталям, и детали не всегда укладываются в готовые поколенческие рубрики.

;;        Продуктивность поколенческой оптики проявляется там, где эпохальная слишком груба, и она позволяет увидеть микросдвиги внутри больших периодов, которые остаются незамеченными при использовании только эпохальной сетки. Она же может фрагментировать историю на изолированные группы, и использование поколенческой шкалы требует рефлексии о её границах, поскольку границы эти являются условными и не должны восприниматься как естественные. Поколение является инструментом, который работает в сочетании с другими шкалами, и сочетание шкал требует осознанного выбора, который не является окончательным и который может быть пересмотрен по мере работы. Выбор не является окончательным, поскольку по мере работы меняются и вопросы, и инструменты, и это изменение является условием живой дисциплины. Окончательность является иллюзией, возникающей из привычки, и привычка требует рефлексии, которая является условием точности. Точность достигается не путём механического применения готовых единиц, а путём внимательного анализа конкретного материала, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме. Сопротивление материала является не помехой, а условием содержательной работы, и это условие следует удерживать в уме при любом разговоре о поколениях. Поколенческая шкала помогает увидеть то, что другие шкалы скрывают, но она не должна претендовать на универсальность, поскольку универсальность является иллюзией, возникающей из институционального закрепления, а не из свойств самого материала.


           Часть 8. Проблема переходных периодов


;;        Отрезок 1485–1660 разные историки относят то к позднему Средневековью, то к раннему Новому времени, то к Возрождению, и эта неопределённость сама по себе показательна, поскольку она указывает на то, что границы между эпохами не являются естественными и что их проведение зависит от того, какие критерии исследователь считает определяющими. Границы этого отрезка определяются по-разному в разных дисциплинах, и внутри него происходят процессы, которые не укладываются в единую схему, поскольку реформация, книгопечатание, расширение географических представлений и трансформация театральных институтов протекают с разной скоростью и не синхронизируются по внешним вехам. Переходный период является не просто промежутком, а зоной конфликта периодизаций, и он требует собственного описания, а не растворения в соседних эпохах, поскольку описание через соседние эпохи неизбежно искажает материал, подчиняя его логике, которая ему не свойственна. Собственное описание требует своих категорий, и эти категории не являются готовыми, поскольку они создаются под конкретный материал и не могут быть перенесены из описания другого периода без потерь. Готовые категории не подходят для переходных зон, поскольку они создавались для описания устойчивых состояний, а переходное состояние по определению не является устойчивым и требует иных инструментов. Переходные зоны требуют гибкости, и гибкость достигается не путём отказа от схемы, а путём осознанного использования нескольких схем одновременно, что позволяет увидеть материал в разных перспективах. Перспективы не исключают друг друга, но они и не складываются в единую картину автоматически, поскольку каждая из них высвечивает свой аспект и оставляет в тени другие. Осознание этой неполноты является условием точного описания, и точность достигается не тогда, когда найдена единственная верная схема, а тогда, когда поняты пределы каждой из используемых схем.

;;        Отрезок 1890–1914 является зоной, где модернизм уже начался, а викторианство ещё не закончилось, и периодизационные ярлыки конфликтуют в этой зоне, поскольку одни исследователи видят в текстах рубежа веков завершение викторианской традиции, а другие усматривают в них начало модернистского эксперимента. Одни исследователи относят тексты рубежа веков к викторианству, другие к модернизму, и сами писатели этого времени не всегда осознавали себя переходными, поскольку для них их собственная эпоха была настоящим, а не промежутком между двумя устойчивыми состояниями. Переходная зона выявляет ограничения любой периодизации, и ограничения эти требуют внимания, поскольку они указывают на то, что схема не является нейтральным описанием материала, а представляет собой инструмент, который создаётся под задачу и который не может быть универсальным. Внимание к ограничениям позволяет увидеть то, что ярлык скрывает, и скрытое является частью материала, которая не должна быть утрачена в процессе описания. Скрытое является частью материала, и материал требует описания, которое не сводится к наложению готовых ярлыков и которое учитывает сложность и неоднородность переходных состояний. Описание требует гибких рамок, и гибкость рамок достигается не путём отказа от категорий, а путём их постоянного пересмотра в свете конкретного материала. Пересмотр является частью работы, и работа продолжается в чтении, которое возвращает нас к текстам и позволяет проверить на них те обобщения, которые были предложены. Проверка не отменяет необходимости обобщений, но она делает их более надёжными и менее догматичными.

;;        Переход является аналитической категорией, а не просто промежутком, и он позволяет увидеть, как старые и новые формы сосуществуют, поскольку в переходные периоды ни одна из форм не является господствующей и ни одна не исчезает полностью. Переход не обязательно ведёт к тому, что наступило позже, и он может вести к альтернативным возможностям, которые не реализовались, но которые были доступны современникам и которые заслуживают внимания не меньше, чем реализовавшиеся возможности. Анализ перехода требует отказа от телеологии, и отказ от телеологии является условием точного описания, поскольку телеология превращает историю в линейный процесс, в котором всё предшествующее оценивается по отношению к последующему. Телеология упрощает историю, и упрощение скрывает альтернативы, которые были закрыты или не замечены. Альтернативы являются частью прошлого, и прошлое богаче любой схемы, которая сводит его к одной линии развития. Линия развития не является единственно возможной, и осознание этого является условием критического отношения к периодизации. Критическое отношение не отменяет необходимости схемы, но оно делает её использование более осознанным и менее догматичным. Осознанность является условием точности, и точность достигается в процессе постоянной работы с материалом, который сопротивляется любой попытке свести его к единой схеме.

;;        Опасность телеологической ретроспекции состоит в описании перехода как подготовки к тому, что наступило позже, и такое описание превращает историю в линейный процесс, в котором каждый период оценивается по его вкладу в последующий. Оно скрывает альтернативные возможности, которые были закрыты, и приписывает текстам цели, которых у них не было, поскольку авторы переходного времени не знали, что наступит после них, и их решения определялись условиями их собственного настоящего, а не будущим, которое было для них неизвестным. Критика телеологии является условием точного описания переходов, и критика не отменяет необходимости рассказа, поскольку рассказ требует структуры, которая не должна подменять материал. Структура не должна подменять материал, и материал сопротивляется структуре, которая навязывает ему логику, не свойственную его собственной организации. Сопротивление является продуктивным, поскольку оно показывает пределы схемы и заставляет исследователя искать новые инструменты, которые были бы более адекватны материалу. Новые инструменты не создаются в вакууме, они возникают в процессе работы с материалом и в диалоге с существующими традициями описания. Диалог является условием развития дисциплины, и развитие не сводится к накоплению фактов, но включает в себя пересмотр категорий, которые используются для описания фактов. Пересмотр категорий является частью работы, и работа продолжается в чтении, которое возвращает нас к текстам и позволяет проверить на них те обобщения, которые были предложены.

       ;; Литература рубежа веков сопротивляется распределению по соседним периодам, и тексты этого времени часто совмещают черты, которые позже будут названы старыми и новыми, поскольку в момент создания эти черты не воспринимались как принадлежащие разным эпохам и не оценивались по шкале, которая была введена позже. Они требуют описания, которое не сводится к ярлыкам, и переходная зона является не недостатком периодизации, а её продуктивным пределом, поскольку именно на пределе становится видно, как работает схема и где она перестаёт работать. Предел показывает, где инструмент перестаёт работать, что является сигналом к пересмотру, а не к отказу от инструмента. Пересмотр является частью работы, и работа продолжается в чтении, которое возвращает нас к текстам и позволяет увидеть то, что схемы оставляют в тени. Тень, отбрасываемая схемой, является не побочным эффектом, а условием её работы, и осознание этой тени является условием точного описания. Описание требует внимания к деталям, и детали не всегда укладываются в готовые рубрики, которые создаются для удобства, а не для исчерпывающего объяснения. Объяснение требует отказа от телеологии и от привычки оценивать прошлое по меркам настоящего, поскольку такая оценка искажает перспективу и лишает прошлое его собственной логики. Логика прошлого не совпадает с логикой настоящего, и осознание этого несовпадения является условием исторического понимания.


          Часть 9. Роль событий в периодизации


;;       1066 год принадлежит политической истории, и его превращение в границу между древнеанглийским и среднеанглийским периодами является результатом историографической работы, а не свойством самого литературного материала, поскольку завоевание изменило языковую иерархию, но не уничтожило ни древнеанглийскую поэзию, ни её метрические приёмы, которые продолжали воспроизводиться в устной и письменной практике ещё несколько столетий. Нормандское завоевание поставило французский на место языка двора и администрации, однако английский сохранялся в проповеди, в хрониках и в местной деловой письменности, и потому литературная преемственность не была прервана в той мере, в какой её иногда изображают учебники. Современники завоевания не воспринимали его как разрыв литературной традиции, и это обстоятельство следует удерживать в уме, поскольку оно показывает, что граница, кажущаяся нам естественной, была проведена позже и с определённой целью. Граница проводится по политическому событию, а не по литературному, и это упрощает сложный процесс языковых и литературных изменений, растянувшихся на десятилетия и протекавших неравномерно в разных регионах. Упрощение имеет свою цену, поскольку оно скрывает тексты, которые не укладываются в жёсткую схему и которые не поддаются однозначной атрибуции к одному из двух периодов. 1066 год показывает, как событие становится периодизационной фигурой, то есть риторическим средством, которое организует рассказ и придаёт ему видимую стройность. Фигура не является ни истинной, ни ложной, она является инструментом, который может быть полезен для одной задачи и бесполезен для другой. Осознание инструментальности события позволяет исследователю использовать его с оговорками и не превращать в объяснение того, что событие само по себе не объясняет.

;;       1660 год значим для литературы не столько политическим возвратом Стюартов, сколько конкретными институциональными переменами, которые последовали за ним и которые изменили условия литературного производства, поскольку театральные монополии, выданные Карлом II, создали ситуацию, в которой две труппы получили исключительное право на публичные представления, и это решение определило развитие драмы на десятилетия вперёд. Восстановление театральной жизни после восемнадцатилетнего перерыва сопровождалось введением женских ролей в исполнении актрис, что изменило не только практику сцены, но и характер комедий, в которых женские персонажи стали играть более активную роль. Поэзия 1660-х годов обратилась к героическому куплету, который был освоен в подражаниях французским образцам и который вскоре стал господствующей формой сатирической и дидактической поэзии. Королевское общество, основанное в 1660 году, способствовало формированию нового прозаического стиля, ориентированного на ясность и простоту, и этот стиль повлиял не только на научную литературу, но и на периодику и на эссеистику. Периодические издания, возникшие в последующие десятилетия, создали новый тип читателя и новый тип литературной продукции, рассчитанной на регулярное чтение. Событие работает как указатель на совокупность институциональных решений, а не как причина, и эти решения принимались конкретными людьми в конкретных обстоятельствах. Институциональные перемены не были прямым следствием политического события, но они были с ним связаны, и эта связь требует внимательного анализа, а не механического применения готовой формулы.

;;       1789 год для британской литературы важен не столько самим событием на континенте, сколько той полемикой, которую оно вызвало в Британии и которая породила целый поток памфлетов, трактатов и поэм, составивших особый литературный пласт 1790-х годов. Ответ Эдмунда Бёрка на Французскую революцию вызвал возражения Томаса Пейна и Мэри Уолстонкрафт, и эта полемика способствовала формированию нового типа политического письма, ориентированного на широкую аудиторию и использующего приёмы, близкие к литературным. Готический роман, расцветший в 1790-е годы, часто интерпретируется как реакция на революционные потрясения, и хотя эта интерпретация не является единственной, она указывает на то, что литературные жанры могут быть связаны с политическими событиями через сложные и не всегда прямые пути. Судебные процессы над радикальными публицистами в 1790-е годы создали атмосферу, в которой литературная деятельность была сопряжена с риском, и это обстоятельство повлияло на выбор тем и на способы высказывания. Творческая биография Кольриджа, Вордсворта и Саути показывает, как политические убеждения молодости трансформировались с течением времени, и эта трансформация является не только личным делом, но и свидетельством о том, как эпоха переживается отдельными людьми. Импорт политической даты в литературную историю требует оговорок, поскольку дата, созданная для одной традиции, не обязательно пригодна для другой. Дата не создаёт жанров, а жанры развиваются по своим ритмам, которые не всегда совпадают с ритмами политической истории.

;;       1914 год как граница литературного процесса часто связывается с появлением военной поэзии, которая создала новый тип лирического высказывания, основанного на непосредственном опыте фронта и на отказе от патриотической риторики, господствовавшей в первые месяцы войны. Уилфред Оуэн, Зигфрид Сассон и Айзек Розенберг работали с формами, которые были освоены в довоенной поэзии, но наполняли их содержанием, не предусмотренным этими формами, и это столкновение формы и содержания стало одним из источников их выразительной силы. Цензура военного времени ограничивала публикацию некоторых текстов, и это обстоятельство повлияло на то, какие стихи стали известны современникам, а какие увидели свет лишь после войны. Издательский бум военной поэзии, последовавший за окончанием конфликта, способствовал канонизации определённого набора авторов и определённого способа говорить о войне, и эта канонизация не всегда соответствует тому, что писалось в окопах. Джорджианская поэзия, господствовавшая до 1914 года, не исчезла с началом войны, и её представители продолжали публиковаться, хотя их голос был заглушён более громкими голосами нового поколения. Канонизация 1914 года как рубежа является результатом критики, а не свойством текстов, и эта канонизация закрепилась в антологиях и учебных планах. Военное событие ускоряет одни процессы и замедляет другие, но не создаёт их, и граница, проведённая по событию, упрощает сложную динамику. Упрощение может быть полезным для рассказа, но оно не должно становиться объяснением, поскольку объяснение требует внимания к тому, как событие переживается в текстах.

;;        1945 и 1989 являются датами, чья периодизационная роль различна для разных традиций, и это различие требует внимания, поскольку универсализация события скрывает различия между традициями, которые развивались в разных условиях и с разной скоростью. 1945 год значим для одних жанров и регионов, но не для других, поскольку для одних литератур окончание Второй мировой войны стало моментом радикальной перестройки институтов, а для других оно прошло почти незамеченным на фоне собственных локальных процессов. 1989 год работает как граница для одних литератур и не работает для других, поскольку падение Берлинской стены не имело одинаковых последствий для всех стран и не во всех традициях воспринималось как рубеж. Универсализация события скрывает различия между традициями, и это скрывание является не нейтральным, а идеологическим, поскольку оно предполагает, что одна традиция является нормой, а другие — отклонением. Событие является риторической фигурой, а не онтологической границей, и эта фигура создаётся исследователем, который выбирает, какие события считать значимыми. Исследователь не всегда осознаёт своё авторство, поскольку фигура, однажды созданная, начинает восприниматься как естественная. Осознание авторства является условием точного описания, и точность достигается не путём механического применения готовых фигур, а путём внимательного анализа конкретного материала. Событие упрощает сложные процессы, но делает их доступными для обсуждения, и оно даёт точку отсчёта, вокруг которой можно организовать рассказ, не претендуя на исчерпывающее объяснение.


;          Часть 10. Критика евроцентризма в периодизации


;;        Понятия Возрождения и Просвещения сформировались в европейской историографии и были экспортированы в остальной мир как универсальные категории, пригодные для описания любой культуры и любой традиции. Эта экспансия не была нейтральной, поскольку она предполагала, что европейский путь развития является нормой, а все остальные пути оцениваются по степени приближения к этой норме. Критика такой модели началась не вчера, и одним из её ранних импульсов стала работа историков, указавших на то, что линейная схема древность — Средневековье — Возрождение — Просвещение — современность плохо описывает даже европейский материал, не говоря уже о материале других регионов. Линейная модель удобна для учебного рассказа, но она скрывает альтернативные пути, которые не укладываются в последовательность стадий и которые не обязательно ведут к тем же результатам, что и европейский путь. Универсализация европейских категорий имеет свою институциональную историю, связанную с колониальной экспансией, с миссионерской деятельностью и с распространением западных образовательных моделей. Эта история не отменяет полезности категорий для описания европейского материала, но она требует осторожности при их переносе на другой материал. Осторожность не означает отказа от сравнения, но она означает, что сравнение должно быть симметричным, а не односторонним. Симметричное сравнение предполагает, что каждая традиция описывается в своих собственных терминах, а не в терминах, созданных для описания другой традиции.

;;       Существование множественных ренессансов подрывает представление о единой европейской схеме, поскольку ренессансы происходили в разных регионах и в разное время, и каждый из них имел свои особенности, не сводимые к общему шаблону. Чарльз Хаскинс в 1927 году предложил говорить о ренессансе XII века, и это предложение показало, что возрождение интереса к античности не является уникальным событием, привязанным к одному хронологическому отрезку. Ориентальное Возрождение, о котором писали историки культуры, указывает на то, что аналогичные процессы происходили вне Европы и не нуждались в европейском импульсе для своего возникновения. Тимуридский ренессанс в Средней Азии и Иране представляет собой пример культурного подъёма, который не вписывается в европейскую хронологию и который требует собственных периодизационных рамок. Множественность ренессансов показывает, что категория не является универсальной, но она может быть полезна как инструмент сравнения, если сравниваемые явления описываются в своих собственных терминах. Сравнение не должно превращаться в измерение по одной шкале, поскольку измерение предполагает наличие общей меры, которой в данном случае не существует. Отсутствие общей меры не означает невозможности сравнения, но оно требует отказа от иерархии, в которой одна традиция является образцом, а другие — отклонениями. Иерархия традиций является не научным выводом, а идеологическим допущением, которое требует критической проверки.

;;        Наложение европейских периодов на англоязычные литературы за пределами Британии искажает картину, поскольку эти литературы складывались в иных условиях и имеют собственные ритмы развития, не совпадающие с европейскими. Индийская англоязычная литература имеет свою периодизацию, связанную с колониальной историей, с движением за независимость и с постколониальными процессами, и эта периодизация не совпадает с европейской схемой Возрождения, Просвещения и романтизма. Карибская литература формировалась в условиях плантационного хозяйства, рабства и колониального господства, и её периодизация связана с этими процессами, а не с европейскими эпохами, которые для карибских авторов были не столько этапами их собственной истории, сколько этапами истории метрополии. Африканская литература на английском языке имеет свою хронологию, связанную с колонизацией, деколонизацией и постколониальным развитием, и эта хронология не укладывается в европейскую схему, которая создавалась для описания совершенно иного материала. Европейская периодизация может скрывать региональные ритмы, и это скрывание является не случайным, а системным, поскольку оно вытекает из самой структуры европейской схемы, которая предполагает единый путь развития для всех традиций. Критика евроцентризма требует пересмотра не только дат, но и самих категорий, которые используются для описания литературного процесса, поскольку категории не являются нейтральными инструментами, а несут на себе отпечаток условий, в которых они возникли. Пересмотр категорий является частью работы историка литературы, который работает с материалом, не укладывающимся в готовые схемы.

;;        Постколониальная критика предложила альтернативные способы описания литературного процесса, указав на то, что колониальный опыт не укладывается в европейские категории и требует собственных понятий. Теория множественных модерностей, связанная с работами Шмуэля Эйзенштадта, оспорила представление о том, что модернизация является единым процессом, который распространяется из Европы на остальной мир, и показала, что модерности могут быть разными и что их развитие определяется локальными условиями. Эта теория показала, что модернизм может иметь разные хронологии в разных традициях, и то, что в Европе называется началом модернизма, в других традициях может быть частью совершенно иного процесса. Альтернативные периодизации не отменяют европейскую схему, но они проблематизируют её универсальность и требуют удерживать несколько шкал одновременно, поскольку каждая шкала отвечает на свой вопрос и высвечивает свой аспект материала. Удержание нескольких шкал является не отказом от схемы, а условием более точного описания, которое учитывает сложность материала и не сводит его к одной линии развития. Точность описания достигается не тогда, когда найдена единственная верная схема, а тогда, когда поняты пределы каждой из используемых схем и когда исследователь отдаёт себе отчёт в том, какие традиции эти схемы исключают. Исключение традиций является не побочным эффектом, а условием работы схемы, которая создавалась для описания определённого материала и которая не может быть универсальной по определению. Универсальность является не свойством схемы, а притязанием, которое требует обоснования и которое редко бывает обоснованным.

;;       Для истории английской литературы европейская схема остаётся одним из инструментов, но она не должна восприниматься как универсальная мера, пригодная для описания всех традиций, которые входят в это поле. Критика евроцентризма не означает отказа от периодизации, она означает, что периодизация должна быть открыта для пересмотра и что её границы должны осознаваться как конвенциональные и исторически изменчивые. Открытость к пересмотру является условием точного описания литературы, которая давно вышла за пределы Европы и которая включает традиции, не укладывающиеся в европейскую сетку. Традиции взаимодействуют, переводят друг друга и полемизируют, но они не растворяются друг в друге, и это взаимодействие требует сложных рамок, которые не сводятся к одной схеме. Сложные рамки требуют осознанного выбора, который не является окончательным и который может быть пересмотрен по мере работы с материалом. Выбор рамки определяется задачей, а задача может меняться, и меняющаяся задача требует пересмотра инструментов, которые не должны восприниматься как нечто неприкосновенное. Инструменты создаются для работы, и их ценность определяется тем, насколько хорошо они помогают работать с материалом, а не тем, насколько они авторитетны. Авторитет инструмента является не научной характеристикой, а институциональным эффектом, который требует критической проверки. Проверка не отменяет необходимости инструментов, но она делает их использование более осознанным и менее догматичным.


        Заключение


;;     Проведённый обзор показывает, что периодизация остаётся необходимым инструментом историка литературы, но её границы должны осознаваться как конвенциональные и исторически изменчивые, поскольку любая схема членения создаётся в конкретных институциональных условиях и отвечает конкретным задачам, которые не всегда осознаются теми, кто этой схемой пользуется. Период является не свойством материала, а способом его описания, и разные шкалы, включая жанровую, медийную, региональную и поколенческую, сосуществуют и конфликтуют, предлагая разные способы группировки одного и того же материала. Ни одна из этих шкал не является истиной в последней инстанции, и осознанное обращение с периодом требует рефлексии о том, что он высвечивает и что скрывает, поскольку всякая схема отбрасывает тень, и эта тень является не побочным эффектом, а условием её работы. Рефлексия не отменяет необходимости выбора, но делает выбор более ответственным, а ответственность является условием хорошего описания, которое не сводится к механическому применению готовых формул. Хорошее описание требует внимания к деталям, и детали сопротивляются обобщению, поскольку они всегда богаче любой схемы и всегда сохраняют остаток, не поддающийся описанию. Остаток является не недостатком материала, а условием его сложности, и осознание этой сложности является условием точности, которая достигается не раз и навсегда, а в процессе постоянной проверки и перепроверки на конкретном материале. Проверка не отменяет необходимости схемы, но она делает её использование более осознанным и менее догматичным, а догматизм является главной опасностью любой периодизации, которая забывает о своём происхождении и начинает восприниматься как сама история.

;;        Задача читателя состоит не в выборе между периодами и их отсутствием, а в умении переключать сетки и видеть, что каждая из них делает видимым, поскольку отказ от схемы привёл бы не к свободе, а к утрате ориентации и к распаду истории литературы на изолированные описания. История литературы является историей выборов, а не естественным процессом, и каждый выбор исключает одни возможности и открывает другие, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о традиции. Периодизация продолжается в чтении и в спорах о том, что стоит помнить, и продолжение является условием живой дисциплины, которая не сводится к набору готовых рубрик. Дисциплина живёт, пока в ней есть споры, а споры требуют аргументов, которые не могут быть сведены к ссылкам на авторитет. Аргументы требуют материала, и материал возвращает нас к текстам, которые не всегда укладываются в готовые схемы и которые часто оказываются сложнее, чем предполагает периодизация. Тексты сопротивляются схемам, и это сопротивление является не помехой, а условием содержательной работы, поскольку оно заставляет исследователя уточнять свои инструменты и проверять их на прочность. Работа продолжается в чтении, в архивах, в переводах и в спорах о том, что стоит помнить, а что можно оставить без внимания, и это продолжение является не завершением, а началом более длительной работы, требующей внимания к деталям и готовности возвращаться к уже прочитанному.