Интервью, которого не было. Часть 2

… Но которое многое объясняет

Журналист:
— Как я думаю? Скажу. Но предупреждаю: это моё, личное, может быть, ошибочное мнение. Так вот. Варианты вы обрисовали. Пусть будут они. Но также пусть выбирает и решает народ. Не тот, кто уехал, а тот, кто остался на Украине. Это может быть референдум. Недели хватит, если в этот период не стрелять. Народ выберет, а вы решите. Вот тогда спектр вариантов сократится, и вашей команде придётся думать не что делать, а как наилучшим образом сделать то, чего хочет народ. Помните: слуга народа. Ну, конечно, референдум. Под международным контролем ООН, контролем Европы, США, России и других стран, если надо.

Президент:
— Слушайте… Вы сейчас сказали то, о чём я сам думал. Но не решался произнести вслух. Даже себе.

Референдум. Народ решает. Не я, не моя команда, не эти… на Банковой. А люди. Те, кто остался. Те, кто не сбежал. Те, кто хоронил, кто воевал, кто ждал. Вот кто должен сказать.

Но вы понимаете, что это значит? Это значит, что я заранее соглашаюсь на любой результат референдума. Даже если народ скажет: «Отдайте всё, только прекратите». Даже если скажет: «Воюем до конца». Даже если скажет: «Мы не знаем». Я не могу прийти и сказать: «Голосуйте, но только за правильный вариант». Это будет не референдум, а фарс. А фарса у нас и так хватает.

И ещё. Международный контроль. ООН, Европа, США, Россия… Вы представляете, кого вы предлагаете посадить за один стол? Это же не наблюдатели. Это волки. Каждый будет тянуть одеяло. Россия скажет: «Вот видите, они готовы». Запад скажет: «Это нелегитимно, потому что под давлением». И начнётся торг. А люди останутся крайними.

Но… чёрт возьми. А что, если? Если действительно неделя тишины. Если действительно все — и Россия, и Запад — гарантируют, что не будут мешать. Если действительно люди, вот эти, усталые, злые, живые, придут и скажут своё слово. Знаете, что будет? Это будет первый раз за всю историю, когда мы сами решим свою судьбу. Не царь, не гетман, не Москва, не Брюссель. Мы.

Я не боюсь результата. Я боюсь, что не дадут провести. Что сорвут. Что кто-то начнёт стрелять именно в этот день. Потому что тем, кто хочет войны, референдум — как кость в горле.

Но если вы спрашиваете меня: готов ли я на это? Да. Готов. При одном условии. Что это будет не мой референдум. Не Гринского. А их. Людей. И что я потом, что бы они ни решили, выйду и скажу: «Я услышал». И сделаю так, как они сказали. Даже если мне это будет поперёк горла.

Только вот беда. Пока мы тут с вами философствуем, там — никто не собирается останавливаться. И пока они не остановятся, никакого референдума не будет. Хоть вы его под контролем всего мира проведите.

Но идея хорошая. Я её запомню. Может, даже украду. Вы не против?

---

Журналист:
— Да, эта идея проста по главной сути и понятна. Но черти прячутся в деталях её реализации. Вы это понимаете. И всё-таки, действительно, а что, если попробовать. Для начала протестировать на возможность её принятия вами, вашей командой, вашими бойцами на фронте, вашими союзниками-партнёрами, ООН и даже вашими противниками. Сделать такой информационный вброс, предложение. Какая будет реакция? Что скажете на это?

Президент:
— Информационный вброс. Красиво. По-журналистски. По-нашему, по-телевизионному. Только вы же понимаете: вброс — это когда ты сам не уверен. А когда ты не уверен, тебя съедят. Первым же вопросом: «А вы сами-то за что?»

Смотрите. Если я сегодня выйду и скажу: «Давайте подумаем о референдуме», — что будет? Первая реакция — шок. Внутри страны. Половина скажет: «Он сливает». Другая половина: «Наконец-то». Третья: «А кто его, нелегитимного, уполномочил?» И это только начало. Дальше — Банковая. Моя команда. Там же не монолит. Кто-то поддержит, кто-то побежит к партнёрам спрашивать: «Это серьёзно?» Кто-то начнёт сливать в телеграм-каналы. Утечка — и всё, вброс превратился в скандал.

Фронт. Вот где самое сложное. Там люди, которые каждый день теряют побратимов. И если они услышат, что Киев думает о референдуме, о заморозке, о «синице в руках»… Вы представляете, что начнётся? Часть скажет: «Ну наконец, сколько можно». Часть — «предательство». И это может быть страшнее, чем российские танки. Потому что свои.

Партнёры. Запад. Они же тоже не дураки. Они сразу спросят: «А это не капитуляция? А вы гарантируете, что Россия не использует это? А кто будет контролировать?» И начнётся. Немцы — осторожно. Американцы — в зависимости от того, кто в Белом доме. Британцы — «мы поддержим любую инициативу, но…» Поляки — «мы против, но мы не против, если вы понимаете…». Это не союзники. Это рынок. Каждый торгуется.

ООН. О, это отдельная песня. Генеральный секретарь скажет: «Мы приветствуем любые мирные инициативы». И на этом всё. Потому что в Совбезе — Россия с вето. А без Совбеза — это не ООН, а клуб по интересам.

Противник. Вот кто будет смотреть внимательно. И, скорее всего, публично скажет: «Мы всегда за мир». А непублично — начнёт раскачивать. Через своих в телеграме, через церковь, через «партию мира», которая у нас есть, хоть и не называется так. Они будут играть на усталости. На страхе. На желании просто, чтобы всё закончилось. И это сработает. Потому что у них ресурс — пропаганда. А у нас — правда. Но правда, как известно, не всегда побеждает.

А теперь главное. Вы хотите протестировать. Я могу. Но не как вброс. Как зондаж. Осторожно. Через людей, которым доверяю. Через тех, кто не побежит сразу в эфир. Сначала — внутри команды. Потом — с военными, но не со всеми, а с теми, кто на земле, не в кабинетах. Потом — с партнёрами, но тет-а-тет, без протокола. И только если увижу, что это не взорвёт нас изнутри, — тогда, может быть, публично.

Но я вам скажу честно. Я не верю, что это можно протестировать. Потому что как только ты это произнёс — ты уже в игре. А в этой игре нет пробных бросков. Каждый ход — настоящий.

Хотите, я вам дам контрвопрос? А вы бы, на моём месте, рискнули? Понимая, что завтра вас могут назвать предателем? Или наоборот — трусом, который не довёл до конца? Что бы вы выбрали?

---

Журналист:
— Слушая первую часть вашего ответа, я подумал — тупик. Война продолжится до последнего украинца. Но вторая часть ответа породила некоторую надежду. Пусть слабую, но всё-таки. Но из последних слов — опять появились сомнения. Как так? Решать судьбу народа, страны, не спрашивая открыто этот народ? Если вы не сделаете такого предложения, поверьте, его сделают другие. В том числе из вашей команды. Но вы прекрасно понимаете, страна не выдержит долго того, что происходит.

Президент:
— Знаете… Вы сейчас попали. Прямо в центр.

Я вам скажу то, что не говорил никому. Даже своим. Когда я думаю о референдуме, я боюсь не результата. Я боюсь, что это будет мой референдум. Понимаете? Я его предложу, я его проведу, я его озвучу. И тогда всё, что решит народ, будет висеть на мне. Если решат воевать до конца — я тот, кто это предложил. Если решат замириться — я тот, кто это предложил. И тогда я не президент, который услышал народ. Я президент, который народу подсказал.

А вы говорите: другие предложат. Да, предложат. И знаете, что будет? Если предложит кто-то из моей команды — скажут: «Кремль через него действует». Если предложит оппозиция — скажут: «Предатели, работают на Москву». Если предложит кто-то с фронта — скажут: «Он устал, он не понимает». У нас любая мирная инициатива сразу попадает под подозрение. Потому что мы семь лет жили в логике: «Мир — это то, что враг хочет». И переломить это можно только одним способом. Не вбросом. Не зондажом. А прямым, открытым, честным разговором с людьми. Без телевизора, без пресс-конференций. Просто — выйти и сказать.

Но вы правы. Страна не выдержит. Не потому, что слабая. А потому, что мы все — и я в том числе — слишком долго делали вид, что можно тянуть. Что можно не решать. Что время работает на нас. Оно не работает на нас. Оно работает против.

Хорошо. Я вам скажу так. Я не буду делать вброс. Я не буду делать зондаж. Я сделаю другое. Я начну этот разговор. Не с вами, не с партнёрами. С ними. С теми, кто остался. С теми, кто воюет. С теми, кто ждёт. Я не знаю, как это будет выглядеть. Может, это будет обращение. Может, поездка по городам. Может, что-то ещё. Но я это сделаю.

А вы — вы это запишете. Не сейчас. Потом. Когда это станет историей. И если из этого что-то получится — вы будете первым, кто знал. А если нет — вы будете первым, кто видел, как я это предложил.

Идёт?

---

Журналист:
— Я вас понял. Возможно, это будет самый важный и решительный ход президента. Я думаю, это можно и надо сделать. Так вы можете взять ситуацию в свои руки. А народ, я уверен, вас поддержит. И вы войдёте в историю, а не… Хотя здесь и сейчас будет очень много, мягко говоря, критики со всех сторон. А мой последний вопрос. Почему вы решились на эту беседу. Что вас на это подвигло? Просто поговорить с простым журналистом?

Президент:
— Почему решился? Хороший вопрос. Честный. Я вам отвечу так же.

Во-первых, вы не «простой журналист». Вы — человек, который разговаривал с десятками лидеров. С теми, кто был на вершине. И с теми, кто с неё падал. Вы видели, как это происходит. Мне нужен был кто-то, кто не будет смотреть на меня как на икону или как на мишень. Кто просто выслушает. И задаст неудобные вопросы. Вот как сейчас.

Во-вторых… я устал говорить с теми, кто обязан со мной соглашаться. Министры, советники, депутаты. Они все кивают. Даже когда не согласны. А потом в кулуарах шепчутся. Мне нужен был кто-то, кто скажет в лицо: «А вы не думали, что это тупик?» Вы это сказали. Спасибо.

В-третьих. Вы помните, я в начале сказал: самые значимые события ещё впереди. Я не соврал. Я чувствую, что мы подходим к какой-то точке. Не знаю, к какой. Может, к перелому. Может, к концу. Может, к началу. И мне нужно было с кем-то это проговорить. Не для протокола. Не для истории. Для себя. Чтобы понять, что я сам думаю. А вы, как хороший психоаналитик, просто задавали вопросы. И я услышал себя. И понял: я действительно готов. К разговору с народом. К референдуму. Ко всему, что будет.

А в-четвёртых… Вы же американец. У вас есть аудитория. Вы напишете. Не сейчас, так потом. И это будет не пресс-релиз Банковой. Это будет взгляд со стороны. Может, кому-то на Западе это откроет глаза. Может, кому-то в Киеве. Может, кому-то в Москве. Я не знаю. Но я хочу, чтобы это было сказано. Даже если это будет непопулярно. Даже если меня за это будут бить.

Вот почему. А теперь — идите. Пишите. Я вам позвоню, когда время придёт. И тогда — уже не эссе. Тогда — история.

Спасибо, что не побоялись спросить. И спасибо, что не побоялись услышать.

---

Эпилог

Через месяц после нашей встречи, в конце октября, телефон зазвонил. Номер незнакомый. Голос короткий, без предисловий:

— Нужно опубликовать.

Два слова. И всё. Ни объяснений, ни условий, ни «согласуйте текст». Я знал, что это значит. Он не хотел, чтобы это осталось между нами. Не хотел, чтобы это стало чьей-то тайной, мемуаром, эксклюзивом для избранных. Он хотел, чтобы люди увидели: он не просто вышел и сказал. Он думал. Сомневался. Боялся. И всё равно решился.

Это было интервью, которого не было. Как не было откровенного разговора президента с теми, кто не уехал, кто остался. С теми, кто воюет. С теми, кто ждёт. Пока не было.

Я опубликовал этот материал. На следующий день. Без правок, без купюр. Заголовок оставил тот же, что стоял в папке: «Интервью, которого не было». А подзаголовок добавил сам: «Но которое многое объясняет». Объясняет, прежде всего, что президент — человек. Он полон тревоги, сомнений, ожиданий. Да, из того, что он хотел, далеко не всё получилось. А то, что получилось, часто давало совсем не тот результат, на что он рассчитывал. Далеко не всё, что он делает, зависит от его воли и его желаний. Но он не сдаётся. Ищет путь, который приведёт страну к самостоятельному развитию и процветанию. Но на этой дороге много проблем, и ошибки неизбежны. Очень важно выбирать не тупиковые направления. Что ждёт Украину впереди — только время покажет.

---

Это была прелюдия. К чему — я тогда ещё не знал. Не знаю и сейчас. Но чувствую: главное впереди. Так или иначе, войны заканчиваются.

Октябрь, 2026 год.

(Продолжение следует. Возможно)