Той ночью

 



Я помню запах той ночи. Она пахла сухой известняковой пылью, прогорклым оливковым маслом и чужой, душной святостью, от которой у меня до сих пор чешется кожа под старым шрамом от лорики.
Когда ты молод, ты думаешь, что боги обитают в мраморных храмах Рима или на вершинах гор, окутанных тучами. Но в Иудее боги ползали в пыли под ногами, прятались в складках грязных плащей и шептались на языке, который напоминал мне треск сухого хвороста. Я был тогда просто Антиохом, — обычный парень из-под Антиохии, мечтающий лишь об одном: выжить эти проклятые двадцать пять лет в ауксилии, получить кусок земли и заветный римский паспорт.
К вечеру его привезли на телеге.
Телега скрипела так, словно жаловалась на весь мир. Тело сбросили на землю — глухо, безбожно, как сбрасывают мешок с перезрелыми смоквами. Мы отвернулись. Центурион Гай Юлий Прокул — римлянин до мозга костей, чьи предки, небось, кивали самому Цезарю — брезгливо поправил портупею. Для него это была просто пятничная рутина в глухой, безумной провинции Империи.
Когда подковы отстучали по камням прочь, из сумерек соткались тени. Их было пятеро. Три женщины, укутанные в черное, и двое мужчин. Я наблюдал за ними из-за оливковых деревьев. Тит Флавий Марин — наш старший, циничный сириец, уже выслуживший свое гражданство — сплюнул под ноги и тихо перевел мне их имена.
— Гляди, парень. Та, что постарше, с лицом как иссохший колодец — Лея, мать его. Рядом Хава, а третья — Тамар, её сестра. А вон те двое, что тащат кедровый ящик — Шимон, пацан еще, из его любимчиков, и Иаков-ремесленник.
Они подняли тело. Оно казалось удивительно легким, словно из него ушла вся земная тяжесть. Они уложили его на сбитые ветви. Позже, когда мы с центурионом вернулись, чтобы запечатать погребение, Шимон с Иаковом уже переложили мертвеца в гроб и занесли в прохладное нутро пещеры. Иаков своими мозолистыми руками привалил к проему тяжелый деревянный щит, а сверху мы прижали его серым валуном.
Первым в караул встал Барат. О, этот самарянин был той еще тварью. В его жилах текла чистая неприязнь к иудеям. Он встал у щита, сжимая копье так, словно надеялся, что мертвец попробует выйти, чтобы заколоть его еще раз.
Мы же — Прокул, Марин и я — отошли шагов на пятьдесят и разожгли костер. Из города пришли люди. Хитрые, тихие городские крысы. Они принесли нам хлеба и кувшины с кислым, тяжелым вином. Мы сели играть в кости. Марин шутил, Прокул молча смотрел на огонь, а я то и дело оглядывался на пещеру. Мне казалось, что под луной камни Иерусалима начинают шевелиться.
Через два часа я сменил Барата. Ночь сделалась ледяной, как это бывает только в пустыне. Центурион выпил еще вина и прилег у корней старой оливы, укрывшись плащом.
Где-то в районе третьей стражи его разбудили.
Это были не ученики. Это были слуги первосвященников — люди в дорогих одеждах, от которых пахло благовониями и страхом. Оказывается, храмовые владыки не хотели, чтобы этот возмутитель спокойствия был предан земле как праведник. Им нужно было, чтобы он исчез. Совсем.
Они пришли не с пустыми руками. За их спинами стояли рабы с кувшинами лучшего фалернского вина и три женщины с подведенными сурьмой глазами — храмовые блудницы, от чьих духов кружилась голова. Но главное — у них был тяжелый кожаный мешок, в котором глухо позвякивало золото, и телега, на которой лежало накрытое рогожей тело какой-то безродной старухи, умершей этой же ночью в сточной канаве.
Гай Юлий Прокул созвал нас в круг.
— Ну? — коротко спросил он. Его римская дисциплина стоила дорого, но у всего была своя цена. — Что скажете, львы?
Марин усмехнулся, глядя на мешок с монетами.
— Нам не платят за верность мертвецам, командир. Мертвые иудеи все одинаковы. А на эти денарии я куплю себе три виноградника в Антиохии.
Барат просто плотоядно посмотрел на блудниц и кивнул. Я промолчал. Мне было жутко, но золото весило слишком убедительно для нищего ауксилария.
Мы сделали это быстро. Отодвинули валун, сорвали щит. Мы вытащили кедровый гроб, переложили Его тело на телегу посланников, а взамен бросили в ящик высохшую, холодную старуху в рваном саване. Щит встал на место. Валун лег поверх. Телега с Назареянином растворилась в предрассветном тумане, и видит бог, я до сих пор не знаю, в какой безымянной яме или в каком тайном склепе сгнили его кости. Если они вообще сгнили.
Остаток ночи прошел как в тумане — вино текло рекой, блудницы смеялись, а монеты приятно холодили карманы. Утром караул был снят, и мы вернулись в казармы Антонии.
А на третий день случилась забавная вещь. Марин прибежал из города, давясь от хохота.
Оказывается, на рассвете те женщины и мальчишка-ученик пришли к пещере. Когда они отодвинули щит и увидели внутри скорченное тело чужой старухи, они сперва онемели от ужаса. Но человеческий разум — странная штука, он ищет чудеса там, где есть только человеческая жадность. Они не стали кричать об подмене. Они вытащили тело старой женщины, спрятали его, а потом созвали весь город, показывая на пустой гроб.
«Он воскрес!» — кричали они.
Я пью это  вино в своей маленькой усадьбе спустя сорок лет, смотрю на свой римский паспорт и думаю: мир построен на лжи, которую люди принимают за свет. Мы просто хотели золота и женщин. А подарили им бога.