Чугунок парной картошки на 7 ноября

ЧУГУНОК  ПАРНОЙ КАРТОШКИ НА 7 НОЯБРЯ
рассказ
— Мамка, отпусти! — прошусь в центр города.
Отец купил мне фотоаппарат «Смена-8». Учусь в третьем классе.
Начались каникулы на ноябрьские праздники. На центральной
площади 7 Ноября общегородская демонстрация в честь Великой
Октябрьской социалистической революции. Революция произо -
шла в 1917 году в Петрограде. Теперь это Ленинград. Далеко он от
нашего сибирского города. Ленинград сейчас зовется «колыбелью
Революции». Народу со всего Канска тьма стекается в праздники
на центральную площадь. Там же Свято-Троицкий собор, в кото-
ром меня крестили десять лет назад. Знаю я все это от мамки. Отца
редко вижу дома, работает грузчиком на Мелькомбинате.
Наша шестая восьмилетняя школа тоже ежегодно шумит
и поет на центральной площади города, нарядная шарами и крас-
ными флагами над колонной, 1 Мая и в День Победы, 7 Ноября.
Школ в городе много. Предприятия выводят своих тружеников.
Перед площадью ; трибуна из красного кирпича, микрофоны.
Там всегда не протолкнуться от руководителей горсовета, рай -
комовских секретарей. По решению этих людей, с недавних пор
Свято-Троицкий собор превращен в городской драматический
театр. Броневик у театра имеется настоящий. Ленина актер нату-
реально изображает. И едет этот броневик с Лениным по перимет-
ру площади. Под фонограмму ленинской речи актер жестикули -
рует перед массами. Третьеклассников на демонстрацию нынче
не взяли. Морозы в ноябре навалились. А мне очень хотелось
сфотографировать Ленина на броневике. Но мамка уперлась, не
пускает на улку.
— Ага, — канючу я. — Чистить в хлеву у коровы глызы не хо-
лодно? А как в город сбегать, так неззя…
Живем на окраине. В нашем квартале только две семьи коров
держат. Мы и Чирки, которые через дорогу живут. Летом
большое частное стадо собирается на заливных лугах за Военным го-
родком, где пасет коров и коз нанятый людьми пастух. Отец каждое
лето берет отпуск и уезжает косить сено к себе в деревню Егоровку.
Это за Абаном, дорога на Почет. На Покров отец привозит сено, но
я радуюсь больше деревянному бочонку соленых груздей. На уроках
классная мама подробно расспрашивала о наших родителях. Я рассказал
о корове, о сенокосе в тайге, откуда отец и грузди, всегда привозит. Ва-
лентину Константиновну Чухломину мы любили, как родную сестру.
Мы у нее первый класс после Канского педучилища. Восемнадцать
лет. Худенькая, маленькая, ее можно было бы и не отличить от нас,
школьников. Но огромные глаза, иссиня подведенные под веками от
бессонных ночей, выдавали в ней молодую мать. Ребенку еще и года
нет. Снимают они с мужем домик возле стадиона «Спартак». Мамка
моя полюбила Валентину Константиновну. Любил классную нашу
и я. Любил по-детски, как родную тетку, как сестру мамину Машу из
Игарки. Рассказывая об отце, неожиданно пообещал:
— Отец привезет сено. Угощу вас груздями.
Знакомство и рассказ о груздях были в первом классе. Уже тре-
тий год учусь у Валентины Константиновны. Обещание довелось
выполнить только этим сентябрем. Отец привез сено и бочонок
груздей на лесовозе ночью в субботу. Утром я аккуратно уложил
в трехлитровую банку красавцев лесных, груздь к груздю. Мамка
знала о моем обещании Валентине Константиновне, ведь именно
она приучила меня с детства держать слово.
— Сказал — держи слово. Наш отец никогда не обманет, если
пообещает, — подчеркивала мамка надежность отца.
Разрешил и отец взять мопед «Рига-2». Поехал я к стадиону «Спар-
так». Подобного потрясения детского я больше не испытывал. На ме-
сте домика, где жила Валентина Константиновна с мужем, остались
одни развалины. И где теперь она живет, не знал. Я прислонил мо-
пед к столбику палисадника из беленого известью штакетника. Стал
бродить среди руин. На глаза попалась фотография мужчины. Я ни
разу не видел мужа Валентины Константиновны. На обороте фото-
графии была надпись фиолетовым карандашом:
В тумане жизненных исканий,
Порой, наедине мечтаний,
Быть может, вспомнишь обо мне?
Домой вернулся с грибами. Мамке рассказал о своем горе.
— Не переживай, сынок. Отнесу я грузди Валентине Констан-
тиновне, раз ты обещал, — утешила мамка.
В школе подошел на перемене к Валентине Константиновне, пе-
редал забытое на развалинах фото.
— Ты там был? Зачем? — удивилась она.
Ночью сено виделось огромным зародом на площадке лесово-
за. Я и мамка всю ночь помогали отцу переносить его на сеновал
и в огород. Лесовоз тоже с нашей улицы. Рядом с Чирками дядя
Юра Коростелев живет. Работает на лесовозе в «Канском леспром-
хозе». Прошлым летом брал меня в рейс в тайгу за лесом. Старый
ЗИЛ с округлыми крыльями манил меня постоянно. Притягивал
магнитом, когда лесовоз стоял с прицепом на площадке перед воро-
тами коростелевского двора. Дядя Юра не жалел кабину, не запре -
щал покрутить руль. Сын у него Толька еще сопливый, обижает его
ребятня нашего квартала, я защищаю Тольку. «Как тебя звать», —
спросишь Тольку. «Ко-о-о», — протяжно, заикаясь, отвечает. Хоть
и не заика он. Шпыняют Тольку братья Анисимовы. Борька Ани-
симов мой ровесник, дружим, а братья его — Вовка с Саней ; уже
приблатненные. Но братишку своего меньшего слушают. Я прошу
Борьку, чтобы не трогали Тольку, когда играем в «чику» на солн-
цепеке перед воротами Анисимовых. Толька от меня не отстает, ко-
гда я на улице, путается под ногами. Борька просит брата Вовку:
«Оставь соплю». Коростелев Толька был еще подростком. До учебы
в Школе милиции звали его не иначе как «Ко-о». Дядя Юра знает
о моей опеке над его сынишкой, меня добрым словом привечает.
Поехал с ним в рейс. Дожди лили неделю. В Дзержинске лесовоз
загрузили бревнами с горкой. На ровном месте кряхтит старый
ЗИЛ, а грязь — заехали по ступицу, поползли как черепаха. Улица
Красной Армии тянется вдоль военного городка далеко за город.
В дожди по ней только лесовозами и ездить. Выпил дядя Юра креп-
ко в дороге, несколько раз останавливались на тракте. На подъезде
к улице Красной Армии и вовсе заснул за рулем. До наших домов
на улице Лазо пять кварталов. Я уже умел включать и выключать
первую скорость в машине. ЗИЛ остановился, дядя Юра сонно вы-
ключил передачу, спросил меня: «Доедешь до дома?»
За кабиной ночь. В свете фар впереди видна одна глубокая гряз-
ная колея от грузовиков. Сполз дядя Юра на пассажирское сиденье,
я перебрался за руль. До педалей уже доставал носочками. Выжал пе-
даль сцепления, включил рычагом первую передачу. Как и учил дядя
Юра, медленно отжал педаль сцепления. Придавил носочком педаль
газа. Тронулся лесовоз послушно, забилось мое сердечко! Сам! Да так
загромыхало от восторга и радости, что перестал я слышать рев дви-
гателя. А лесовоз метр за метром выбирался по намятой вгрязи колее.
«Гидравлики» на старых ЗИЛах не было. Руль вырывался из рук на
каждой кочке. Но я цепко держался ручонками за баранку. И бросало
меня вместе с ней из стороны в сторону. Дядя Юра спал. Явел машину
и не заметил, как впереди в свете фар показались ворота коростелев-
ского двора. Успел и затормозить! Заглох мотор. Дядя Юра остался
в кабине. Тетка Вера — вредная хохлушка, в дом мужика не пускала
пьяного. И часто дядя Юра досыпал ночь в кабине. А утром полз к но-
гам жены. Удивительно мирный мужик, добрейшей души человек.
Мамка у меня строгая. Боюсь ее пуще огня. Слушаюсь. Росточ-
ком она отцу и подмышек не достает. С Валентиной Константинов-
ной они и статью, и ликами похожи. В рейс отпрашивался у отца.
Мама ему не перечит. Вот и на демонстрацию прошусь, мамка
уперлась. Рано еще за окном, отец спит в спальне. Пришел с работы
поздно, калымил на разгрузке угля на железнодорожной станции.
Жили мы хорошо. Мамка держала огород, от скотины собирался на-
воз на парники; ранние огурцы отец любил. Вырос отец в тайге, где
огурцы и не знали, как выращивать. Молоко и сметана от домаш-
ней коровы, мамка и масло из сметаны сбивала в деревянной мас-
лобойке. Отца кормить надо, работа грузчиком тяжелая. Отец лю-
бил меня, но виду не подавал, всегда был сердит, как его отец, мой
дед Василий Павлович Шелях. Любил отец свою семью, работал
не покладая рук и слово свое всегда держал. Подростковый велоси-
пед «Орленок» у меня единственного в нашем квартале, теперь вот
и фотоаппарат отец купил. Есть и фотоувеличитель, все химикаты
для проявки пленки. Прошлую зиму я ходил на соседнюю улицу
к Журавлям. Сын Журавлей Володя работает в городе мастером
в фотоателье. Мои родители дружат с Журавлями. Володя научил
меня обращаться с фотоаппаратом, заряжать и проявлять пленку,
делать фотографии. Пошел я будить отца. Он у меня «косоватый»
на левый глаз, от рождения такой. Но я этого не замечал.
— Тоня, — позвал отец маму из спальни. — Одень тепло парня,
пусть идет фотографирует.
Зима шестьдесят третьего года. У меня синяя китайская шубейка
с капюшоном на кроличьем меху. Мамка купила ее давно, до войны
с китайцами на острове Даманском. Покупала загодя, на вырост, мне
для школы. Шубейка висела в шифоньере, пересыпанная табаком
от моли. Одела меня мамка в эту шубейку впервые. Моя любимая
одежка — черная телогрейка. Я любил фуфайку за мягкое и уют-
ное тепло. Но на праздник в телогрейке идти грех, когда есть доб-
рая одежка. Черные валенки, отцом подшитые. Шарф шерстяной,
вязаный мамкой из красно-сине-зеленой пряжи, шапка цигейковая.
Фотоаппарат можно держать в тепле на груди. Как я любил в этот
час родителей! Отец всегда говорил со мной как с ровней, особенно,
когда я ездил с ним рыбачить с ночевкой на Терскую протоку. Купил
себе мопед «Рига-2». Разрешал мне на мопеде кататься, он на работу
ездил на нем. Мелькомбинат далеко, в зарельсовой стороне околоток,
автобусы туда не ходят. Там и кондитерская фабрика. Одно время
отец работал на этой фабрике грузчиком. Толька Коростелев вечно
у нас пасется. Тетка Вера работает швеей, вот мальчишка и дневалит
у нас, кормится воробьем. Конфетами я одаривал и братьев Аниси-
мовых. Старшие братья работали на Канской «ликерке», воровали
водку. Чирки оседлали мясокомбинат, можно было у них обменять
сметану на колбасу, а колбасу на водку у Анисимовых. «Коммерция»
в нашем квартале процветала. А недавно поселилась семья из Укра-
ины. Вдовиченко. Дядя Петя с рыжими усами стрелкой, в фуражке
с черным околышем артиллериста, в армейском галифе. Тетя Лиза
стала брать у нас молоко. Трое детей в семье Вдовиченко. Сережка
на пару годков старше меня, а Муха в параллельном классе теперь
учится. Самый маленький у них годовалый Женька, пока дальше
ограды его тетка Лиза не выпускает. Ребятни в нашем квартале так
много, что никогда не скучно на улице, снежные горки строим. Ле-
том в лапту режемся на пустыре — в заливных лугах, на солнечных
зеленых полянах, которые раскинулись до самого Кана, — недалеко
от стрельбища Военного городка.
Отец любит париться в городской бане. С пяти лет берет меня
с собой. В нашей ограде есть маленькая банька для мамки, она там
стирает, моется с моей старшей сестрой Людкой. Но главная у бани
задача — это варить на плите для скота картошку в чугуне. Мамка
варит картошку свиньям, в бане запаривает горячей водой из чу-
гунного котла лузгу в ведрах с комбикормом, готовит пойло для
коровы теплое. У Коростелевых бани нет, тетка Вера у нас в бане
полощется, моет вечно чумазого Тольку. Дядя Юра не парится.
У Коростелевых времянка теплая и зимой, круглый год хозяева
там толкутся, в дом только ночевать ходят. Во времянке тетка Вера
и моет дядю Юру. И выругает его там, и приласкает — хитрая лиса.
Гуляют на праздники наши родители вместе. Столы любит на-
крывать у себя тетка Вера. Изба у них высокая, горница простор-
ная, зал светлый. Пьют гости, бабы поют. Мужики неразговорчи-
вые. Меня не гнали от стола, любуюсь отцом в нарядной рубахе.
Мамкой в малиновом шелковом платье, черные лаковые туфельки
на каблучках. Локоны школьной ручкой завьет от виска.
— Моя королевна, — хмыкнет одобрительно отец. Любил он маму.
За работой отца редко вижу дома. Мамка даже надоедает, уроки
гонит делать. А отец добрый молчун.
В школу на сбор я опоздал. Наши учителя уже увели колон-
ну в город. На площади не стал искать свою школу. Демонстран-
ты стоят долго, каждый ждет своего часа пройти перед трибуной,
мерзнут, приплясывают, потирая руки и уши. А на трибуне громы
раздаются, в микрофоне рев голосов стоит на всю площадь. Ревут,
а не говорят по очереди начальники большие и не очень. После
праздных речей медленно катится вокруг площади зеленый броне-
вик с «Лениным» на башне. В центре площади обелиск вождю. Ак-
тера на броневике мы, дети, слушали с разинутыми ртами. Толпы
праздного народа оживали, приходили в волнение. Школьники за-
мерзали, в колонне носами швыркали. Уже и домой скорее хочется.
Простыл я. Китайская шубейка на кроличьем меху не годится для
двадцатиградусного мороза. Пронизал меня холод насквозь. К вече-
ру поднялся кашель. У мамки градусник, смерила, нет у меня тем-
пературы. Еще не вечер. В бане в чугуне только что сварилась кар-
тошка в кожуре. В этот год взрослые и не гуляли 7 Ноября почему-то.
Каждый сам по себе отметил годовщину Великого Октября.
Мамка пощупала лоб. Температуры нет, а в груди хрип. И ка-
шель забивает до свиста в горле. Мамка моя деревенская. Девчонкой
войну выдюжила без болезней, босиком ей приходилось боронить
поля. Обувка в хлам быстро рвалась на полевых работах. От хвори
и простуды знает, как лечить. Сняла мамка пододеяльник с ватного
одеяла. Отец дома был, принес из бани чугунок с парящей жаром
картошкой в кожуре. Воду из чугунка слил. Жаром духовитым ды-
шит разваренная картошка. Когда остывает, мамка толчет ее ко-
лотушкой и добавляет в комбикорм свиньям. У нас два кабанчика
постоянно в свинарнике растут. Одного держат на мясо питаться
отцу, работа тяжелая — кормить сытно надо. Второго кабана пе-
ред ноябрьскими праздниками продали на базаре. Купили Людке
пальто. Сестра старше меня на четыре года. Растет быстро. Это не
я, облачился в телогрейку да побежал в школу. Стыдно родителям
дочь в школу неряхой отправлять. Платье школьное коричневое,
белый фартук. Сестра уже комсомолка. Алый комсомольский зна-
чок на белом нагруднике белоснежного фартука делает ее краса-
вицей. Я завидую сестре. Хожу в октябрятах. В четвертом классе
в пионеры примут. А в седьмом, как сестра, комсомольцем буду.
Чугунок с вареной картошкой в кожуре отец поставил на пол
возле кухонного окна в огород. Мамка раздела меня, накрылась
ватным одеялом вместе со мной над чугунком с картошкой. Отец
подоткнул одеяло. Силком наклонила мою голову к чугунку.
— Дыши! — потребовала она.
От первого вдоха парной картошкой я задохнулся. Зашелся
в кашле до слез. Отпрянул от чугунка. Мамка ждала, знала по свое-
му опыту, что так будет. Силой удержала меня.
— Не ошпаришься. Глубоко дыши!
И я задышал. Так легко в груди стало, начало клонить в сон. Пот
тек с меня ручьями. Мамка аккуратно закутала меня в одеяло уже
спящего, отец отнес на кровать в спальню.
На другой день я сделал фотографии с парада в Канске 7 нояб-
ря 1963 года. Фотографии не сохранились, а память цепко держит
прожитую жизнь.