Солярис Лема. Заметки на полях

Роман переносит читателя в будущее, приблизительно на сотню лет от сегодняшнего дня. Земляне активно осваивают родную галактику Млечный путь. Иных цивилизаций похожих на людей существ ещё нет (не обнаружено). Но уже есть «вечный вызов, брошенный человеку», космический объект, на котором «возможно всё».

Это Солярис, планета, диаметром в 5-ю часть больше земного, расположенная, согласно паре отсылок, где-то в районе Альфы Водолея. Её атмосфера лишена кислорода, ядовита. Поверхность почти целиком покрывает активно двигающийся и очень редко повторяющий свои эволюции океан («студенистый сироп», «бесформенное желе», «метаморфная масса») местами глубиной в несколько миль и общим весом в 17 млн. тонн. Лоскутки скалистой и пустынной суши, общей площадью меньше земной Европы, разбросанные как попало, скопились г. о. в южном полушарии, в т. ч. у полюса. Острова (например, экваториальные архипелаги в море Гексалла или клочок Аррениды с 6-ю как бы покрытыми снегом вершинами) имеют налёт выветрившихся пород органического происхождения, свидетельствующих о том, что когда-то тут было океанское дно. Далее – ещё из истории.

Будучи всего-навсего одной из нескольких сотен ежегодно открываемых сестриц, поначалу планета не привлекала к себе никакого внимания. Этому способствовал факт её обращения вокруг сразу 2-х солнц (красного и голубого) – гравитационные качели исключали длительную эволюцию жизни в принципе. Спустя почти 40 лет с момента обнаружения, на удивление учёного мира выяснилось, что орбита планеты постоянна, и вскоре её облетела разведывательная экспедиция. Результат: стабильность орбиты подтверждена, но следов жизни не обнаружено. Т. к. первое всё равно изумляло, спустя ещё дюжину лет к Солярису снарядили экспедицию более специализированную. Кстати, незадолго перед ней на орбиту планеты запустили автоматический спутник-сателлоид, который функционировал до сих пор… Включая уже высадку на поверхность, новая экспедиция отработала в течение полутора лет, но мало что прояснила. Главное: загадочную стабилизацию орбиты отнесли к свойствам океана, который (важная деталь), самостоятельно «моделировал кривую пространства-времени, что приводило /…/ к отклонениям в изменении времени на одном и том же меридиане планеты». Опыты же по установлению контакта снова ничего не дали (дважды одинаковая реакция на один и тот же сигнал отсутствовала), биология объекта осталась неясна. Вспыхнули многолетние споры…

Сказано, что по результатам упомянутой экспедиции «доктрина Гамова-Шепли пошатнулась впервые за 80 лет». Не вдаваясь в сущность этой самой доктрины (которая, если что, нам вообще неизвестна, а содержание /о невозможности зарождения жизни на планетах двойных звезд/ – в данном случае не важно), но учитывая, что реальные астрофизик Георгий Гамов и астроном Харлоу Шепли ушли из жизни примерно в одно и то же время (1968 и 1972), отнесём её возможное оформление максимально к концу их деятельности, условно к 1970. В таком случае окончание экспедиции выпадает на 2050. Оно в свою очередь, по словам хроникёра, приходится примерно на 55-й год с открытия Соляриса, т. е. последнее состоялось в 1995. Мы это всё к тому, что спустя ровно 100 лет, в 2095, родится главный герой книги.
 
Когда он уже был школяром, в итоге чрезвычайно длительной научной дискуссии (фантазия автора презентует читателю общим счётом аж до полусотни имён непосредственных исследователей и кабинетных учёных) Солярис признали-таки наделённым жизнью, единственный представитель которой, «протоплазменное море-мозг» как единое целое (тип – политерия, класс – метаморфа, отряд – синциталия), в целях собственного выживания был способен влиять на гравитацию. Но и только. (Главный герой книги потом этому возразит: «Если слон не является очень большой бактерией, то океан не может быть очень большим мозгом».) Да, отдельные океанские образования, т. н. мимоиды, на расстоянии, не превышающем 8-10 миль, имитируют всякие там формы – но что с того? За отсутствием каких-либо новелл в познании планеты и с учётом гибели за весь период уже более 7 сотен исследователей интерес к ней угас до минимума.

Оставили только орбитальную (висящую на высоте 0,5-1,5 км над океаном, благодаря гравитаторам, приводившимся в движение энергией аннигиляции) станцию с минимальным экипажем от науки. Станция имела удлинённую, сходную с китом или черепахой дискообразную форму (диаметром 200 м с 4-мя ярусами в центре и 2-мя по краю) серебристо-блестящего цвета с опознавательным знаком на корпусе – бело-зелёным шахматным полем. Внутри всё как надо: ракетодром, радиостанция, лабораторные и медицинские помещения, библиотека, каюты, центральный компьютер («большой калькулятор»), внутренняя теле- и видеосвязь… К началу нашей истории команду соляристов составляли лишь 3 человека, доктора наук: Гибарян, его зам., кибернетик Снаут, и физик Сарториус. Их имена неизвестны.

Гибарян – фигура, прорисованная в деталях менее остальных. О его внешности известно одно: гладко прилегающие к черепу чёрные волосы с седой полоской надо лбом. Кроме того, что у него был чёткий и очень мелкий почерк, добавить к портрету нечего.

Снаут – маленький человек. У него седые, коротко остриженные волосы, худое лицо, поперечные морщины на лбу, костистый нос, жёлтые зубы, скулы с натянувшейся всей в красных прожилках кожей, острый кадык, иссечённая глубокими, как шрамы, морщинами шея и плоская грудь, на которой росли седые волоски. Острые колени. Лицо и шея загорели  до такой степени, что кожа слезала. По обыкновению слегка кривил рот в гримасе, которая иногда казалась улыбкой или выражением усталости. Со спины выглядел значительно старше. Носил очки. Имел прозвище «Хорёк». В своё время напечатал несколько совершенно оригинальных статей в соляристическом альманахе. На станции он уже 2 года. В момент первой встречи с читателем на нём рубашка-сетка и когда-то белые, запачканные на коленях, сожженные реактивами полотняные штаны с многочисленными карманами. В дальнейшем его гардероб обнаружит чёрный просторный довольно потрёпанный свитер и сваливающиеся с ног сандалии. А однажды (в момент триумфа) он появится в цивильном костюме и на каблуках.

Сарториус – напротив, человек очень высокий. И настолько худой, что казалось, его тело состоит из одних только костей. Чрезвычайно узкую голову он держал немного набок. У него бледная пористая кожа, худое лицо, все в вертикальных морщинках (по мнению автора, так, должно быть, выглядел Дон Кихот), длинная нижняя челюсть, синеватые губы и огромные, как будто отмороженные, потому что тоже синеватые, уши. Остатки его волос (будто сам стригся машинкой под ёжик) были свинцового цвета, щетина на лице – совсем седая. Лоб такой же загорелый, как у Снаута, но загар кончался примерно на середине лба четкой горизонтальной линией, словно на солнце он постоянно носил шапочку. Вместо очков под веками он носил контактные линзы, которые придавали его лицу мёртвое выражение. На нём кремовый трикотажный комбинезон и чёрный шейный платок. Сарториус имел высокий носовой голос и не разговаривал, а выступал, как лектор. Педант. Снаут назвал его «нашим Фаустом».

О том, как выглядит главный герой произведения, тот, от чьего имени ведётся повествование (точнее, воспоминания – «Когда я думаю об этом сейчас…»), автор не дал ни намёка (полукруглый симметричный шрам на бедре не считается). О его предыдущей настоящему жизни (за исключением давнего трагического эпизода с юной супругой) – тоже. Что до нарядов, далее «на повседневке» мы будем видеть его в лёгком тренировочном костюме, а изредка опять же в рубашке-сетке, комбинезоне или купальном халате, белом с оранжевыми полосами. Это Крис Кельвин, психолог. Он солярист и в космических путешествиях не новичок. Гибаряна знал лично (когда-то даже вместе работали), а его коллег – только по фото, как, собственно, и они его. Но это и всё. Читателю неизвестно даже, с какой стати Кельвину вдруг понадобилось отправиться в космос на этот раз. По принципу: дай-ка, что ли, слетаю? В самом деле трудиться по своей части? Но об этом в книге ни единого слова! Просто отправился и всё. Так не должно быть. Здесь в тексте явно какая-то лакуна... Ну да ладно.

Кельвин посвятил Солярису 12 лет, однако никогда на нём, как и в этом космическом районе вообще, не бывал, что потребовало предварительную 1,5-месячную тренировку в точной копии станции на Земле (дань опыту первых лет космонавтики?). Сам полёт к месту назначения занял 16 месяцев. О предстоящем визите с дороги за несколько месяцев отправили радиосообщение, которое продублировали ещё раз непосредственно в день высадки. А из экипажа космической маршрутки (как и вообще из всех современников главного героя, помимо непосредственно соляристов) упомянут один-единственный человек, некий Моддард, который, по-видимому, был приятелем Кельвина – провожал, и тот его вспоминает… Последние 180 км до станции Кельвин одолел в посадочной капсуле, «сигарообразном контейнере», менее чем за час.

Итак, спустя «78 лет» с начала соляристической дискуссии, т. е. приблизительно и округлённо в 2130, в этой истории наступает СЕГОДНЯ. Всё самое интересное, удивительное и насыщенное событиями произойдёт как раз в течение этого и последующих 4 дней. Затем (когда тема будет уже раскрыта) в романе галопом пронесутся 2 месяца с небольшим + результирующая неделя и настанет финал. Учитывая суть, считаем такое построение произведения удачным. А суть в следующем.

          х х х

Занимаясь изучением океана, 3 недели назад соляристы провели опыт – облучили его плазму очень жёстким рентгеновским излучением. Несколько дней после этого океан вёл себя как всегда, после чего вдруг ответил натуральной материализацией непосредственно на станции мыслей или желаний самих экспериментаторов, причём не простых, а глубоко личных, интимных, имеющих отношение к их совести или стыду. Первым под раздачу попал руководитель проекта Гибарян (ему явилась массивная полуголая негритянка), а потом прибыли гости и к его коллегам: то ли ребёнок, то ли соломенная шляпа, то ли они вместе или что-то между ними среднее – Сарториусу, и для читателя вообще непонятно кто или что, шелестящее, царапающее, помещающееся за створкой шкафа, но при этом, как даётся понять, в какой-то мере разумное – Снауту. Естественно, доктора наук оказались немало шокированы, изрядно напуганы и имели основание скрывать от коллег своих «гостей», тем более что от тех было не избавиться – на следующее утро после дня устранения (сожжения реактивами, например), как ни в чём не бывало, являлись вновь. Мало того, повинуясь необъяснимому магнетизму, пребывали возле своих «хозяев» постоянно и следовали за ними неотступно. Станционные роботы и автоматы, «которые не делят с человеком первородного греха и настолько невинны, что выполняют каждый приказ», были вынужденно изолированы. Но если двое из несчастных учёных в таких условиях сумели сохранить жажду жизни и даже искали пути к облегчению своей участи (Сарториус для этого обосновался в лаборатории, а Снаут в радиостанции), то Гибарян с этой бедой не справился – в состоянии острого психоза заперся в шкафу каюты и вколол себе смертельную дозу какого-то перностала. Аккурат утром того дня, когда сюда прибыл главный герой.

Кстати, накануне этой трагедии соляристы отправили на Землю последний рапорт. Возможно, содержащий какие-то сведения о возникшей проблеме. Или не содержащий, что к истине ближе – не важно. Может быть, рапорты отправлялись и ранее, в течение всех 3 недель – это тоже не важно. Важно, что прежде чем рапорт дойдёт до адресата, как пишет автор, «пройдут месяцы», т. е. о чудесах на станции за её пределами никто не знал и не мог знать.

Итак, пребывая в неведении о том, что происходит, Кельвин поначалу хлебнул загадок по-полной («на станции моё чувство юмора было ампутировано», признаётся он, в частности) и, был момент, даже решил, что свихнулся. А соляристы, не сразу признавшие в нём реальную личность, понятное дело, толком не могли ничего объяснить. Вообще, как такое осмыслить, не будучи вовлечённым в процесс лично? Психолог оперативно и вовлёкся, первым же утром обнаружив рядом с собой «гостью» из персонального прошлого.

Речь о девушке по имени Хари, жене, которая не раз бывала его спутницей в космических путешествиях. Ровно 10 лет назад у них случилась серьёзная ссора. Чтобы задеть ещё больше, явный доминант в этой паре Кельвин стал собирать вещи. «Ты знаешь, что это значит?» – спросили его. Он отлично знал, но притворился, что нет. Притворился плохо, поскольку, считая её трусихой, так и сказал. Т. е. бездумно спровоцировал. Ушёл. Потом опомнился, хотел вернуться, но «подумал, что это будет выглядеть, будто я принял её слова всерьез, и... оставил всё как было». Опять беспокоился. А когда через несколько дней всё же пришёл, было уже поздно. Хари сделала себе укол одним из ядов, которые он как-то принёс из лаборатории и оставил в шкафу. Даже объяснял ей тогда, как они действуют… Его ждали мёртвое тело, 5 слов на открытке и инсайт: «я понял, что люблю её». Вот так. Все годы после этого Кельвин оставался один.

А теперь она к нему явилась. Один в один та, из далёкого прошлого, тех же 19-ти лет: стройная, с зачёсанными назад чёрными волосами, чёрными ресницами, серыми, всему удивляющимися глазами, маленьким носом, барометром её настроения маленькими ноздрями, и сложенными по-своему, будто собиралась свистнуть, тёмными удивлёнными губами с ямочкой «там, где ни у кого нет, ниже уголка губ». Тот же низкий голос с рассеянным тоном («всегда говорила так, будто мысли ее заняты чем-то другим»), те же загорелые до локтей руки с 3-мя приметами на предплечье: порозовевшей треугольной родинкой, похожей на цветок меткой прививки оспы и маленьким следом того самого укола... Только босая, с нежной, как у новорожденного, подошвой. И в белом тонком платье с коротким рукавом, которое нельзя снять как обычно, т. к.  у него ничего для этого не имелось, а красные пуговки посредине являлись лишь украшением. В самоощущении у этой Хари поначалу никаких проблем – она просто есть и как будто бы была рядом с любимым всю дорогу, а то, что не всё помнит, её практически не беспокоит.

Практическое же беспокойство Кельвина, понятное дело, в первые дни не знало границ. Шокированный психолог пытался нейтрализовать свою «гостью» трижды (мышечной силой, убойной силой снотворного, а также силой 8-тонной ракеты, отправленной на тысячекилометровую стационарную орбиту) и все 3 раза у него ничего не вышло. Хари возвращалась заново совершенно невредимой и никакого зла непомнящей. Тогда-то Кельвин и догадался о причинах наличия вреда во внешнем виде Снаута и Сарториуса – изнурённости, следов крови и якобы загара... Единственной существенной заботой «гостьи» была физическая потребность находиться возле «хозяина», видеть его и слышать. Попытка отгородиться привела к жутчайшему эксцессу с выламыванием двери. «Это была уже совсем другая Хари, – пишет от имени своего героя автор, – та не навязывалась. Никогда». Но и эта, если разобраться, вела себя так не по собственной воле...

Исследование показало, что в отличие от своего родителя, океана, девушка состояла из частиц примерно в 10 тыс. раз меньших, чем атомы, а «все белки, клетки, ядра клеток только маска! Действительная структура, ответственная за функционирование "гостя", скрыта гораздо глубже». Да, «субъективно они люди», но «совершенно непохоже на людей!» – восклицает Кельвин в одной из бесед со Снаутом и слышит в ответ чрезвычайно глубокое: «Именно оттого это так страшно» (!). «Может быть, океан ответил на излучение каким-либо другим излучением, может быть, прозондировал им наши мозги и извлек из них какие-то изолированные островки психики. /…/ Он воспринял их как рецепт или план какой-то конструкции», – предполагает собеседник. Сарториус дополняет: «Это не человек и не копия определенного человека, а лишь материализованная проекция того, что относительно данного человека содержит наш мозг».

Кельвин конкретизирует: «Были выбраны самые порочные следы памяти, наиболее изолированные от всех других, хотя, собственно, ни один такой след не может быть полностью обособлен и в ходе его "копирования" были или могли быть захвачены остатки других следов, случайно находящихся рядом, вследствие чего пришелец выказывает большие познания, чем могла обладать особа, повторением которой должен быть...» (Хари собой именно это и обнаруживает.) А Снаут развивает мысль дальше: «То, что случилось, наверно, страшно, но еще страшнее то, что... не случилось. Никогда». «Известно ведь, что существуют вещи... ситуации... такие, что никто не отважится их реализовать вне своих мыслей... в какой-то один момент ошеломления, упадка, сумасшествия, называй это как хочешь». «Что это такое – нормальный человек? Тот, кто никогда не сделал ничего мерзкого. Так, но наверняка ли он об этом /о мерзком/ никогда не подумал? А /.../ теперь вообрази себе, что неожиданно, среди бела дня, среди других людей, встречаешь это, воплощенное в кровь и плоть, прикованное к тебе, неистребимое…»

Автор вкладывает в уста кибернетика самое главное, что, видимо, хотел выразить в произведении. По крайней мере так ощущается. «Мы /…/ не ищем никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Достаточно одного этого, и он-то нас уже угнетает. Мы хотим найти собственный, идеализированный образ, это должны быть миры с цивилизацией более совершенной, чем наша. В других надеемся найти изображение нашего примитивного прошлого, в то же время по ту сторону есть что-то, чего мы не принимаем, от чего защищаемся. А ведь мы принесли с Земли не только дистиллят добродетели, героический монумент Человека! Прилетели сюда такие, какие есть в действительности, и когда другая сторона показывает нам эту действительность – не можем с этим примириться». Сюда можно добавить сказанное в другое время Кельвином: «Мы... мы обычны, мы трава Вселенной и гордимся этой нашей обыкновенностью, которая так всеобща, и думаем, что в ней всё можно уместить»; «Человек отправился познавать иные миры, иные цивилизации, не познав до конца собственных тайников, закоулков, колодцев, забаррикадированных тёмных дверей».

Дальнейшее сосуществование соляристов со своими «гостями» усугубляло обстановку нещадно и всё сильнее затрудняло коммуникацию, потому отрицало бездействие. Дабы не прибегать к крайней мере, т. е. ликвидации станции (вопрос вставал даже так), учёные рассмотрели 2 варианта возможного решения проблемы. Один «жёсткий», Сарториуса, предполагал дестабилизацию или даже аннигиляцию нейтринных систем, из которых состоял океан, другой «мягкий», Кельвина, он же модифицированный Гибаряна – новое рентгеновское облучение, только  промодулированное токами человеческого мозга. Проще говоря, – посыл океану просьбы, дескать, старичок, охолонись, хорош прикалываться, гостей всяких нам подкидывать, не хотим. Сфокусировались вроде бы на втором, но обошлось не без интриги.

При этом автор использует литературный приём, когда явь сливается со сном, а явь/сон одного уровня – с другим, не позволяя очертить между ними чётких границ. Диспозиция такова. Всё более вникающая в суть вещей Хари проявляет любопытство и втихую прослушивает предсмертное магнитофонное аудио-письмо Кельвину от Гибаряна. Спящий в это время психолог воспринимает слышимое в качестве не монолога, а беседы, причём как будто бы  сознавая, что она происходит в его сне. Но вот содержание самой беседы подано автором так, будто Гибарян не снится, а на время материализован океаном возле спящего Кельвина реально, параллельно Хари, специально под предметную задачу. В чём тут больше истины (в работе озабоченного конкретной проблемой спящего мозга, или в направленных действиях океана, или в том и другом одновременно), из текста неясно, сдаёмся.

Однако, в данном случае, пусть разновесно, они союзники – это факт. Интрига в том, что Сарториус стоял за слишком энергичные действия, которые были, как бы так выразиться… малоприятны, если не сказать большего, как океану, так и главному герою: один вряд ли жаждал быть ликвидированным хоть в какой-то части, другой уже не желал расставаться с Хари. «Мы об этом не говорим, знаешь», – сообщает ему относительно персональных «гостей» Снаут, – «Ты... совсем другое дело». Он прав ещё как. Кельвину, хоть и в сопровождении чувства вины (надо сказать, слабовато выраженного), океан презентовал не какое-то срамное чудо-юдо, а молодую приятную девушку. Которая пробудила в нём былые чувства, причём настолько, что стала дороже всех прожитых без неё лет, сам сказал. Не сразу, но теперь, в категоричное отличие от коллег, он уже хотел быть с ней всегда, почему и противился варианту с аннигиляцией. А Гибарян в упомянутой сцене предупредительно сообщает товарищу, что, несмотря на договорённость, под видом монтажа рентгена физик с кибернетиком собирают-таки аннигилятор!

Рефлексию главного героя понять легко – просветлённый таким образом, он напрягся. Но очень скоро и расслабился, так как Сарториус вдруг «пока» передумал и вернулся к согласованному варианту с рентгеновским излучением. Т. е. вся эта суета оказалась напрасной, а проблема раздутой. Есть даже читательское ощущение, будто донельзя разбухший шарик вместо того, чтобы звонко лопнуть, глухо выдувшись, сник. (Нет ли здесь тени какого текста, исключённого из окончательной редакции романа?) Зато на этом фоне обнаружилась проблема иная, в свою очередь, серьёзнейшая и тяжелейшая – Хари дозналась о том, что она не настоящая, дубликат, не пойми кто. Вот каково жить с этим знанием, имея разум? (А ну-ка представить такое на себе любимом...) Посредством жидкого кислорода пыталась даже самоликвидироваться, да где там! Словом, обоим было непросто.

          х х х

Суд да дело, запланированный эксперимент состоялся – океану послали 15-метровую энцефалограмму, «полную запись всех мозговых процессов» Кельвина, переведенных в колебания пучка рентгеновских лучей. Отныне, по мнению главного героя, «на станции происходило гораздо больше событий, чем можно было желать», однако потекли вышеупомянутые 2 месяца, имеющие как раз иную, прерывистую, менее насыщенную, в каком-то смысле однообразную динамику. Оставшийся без ответа эксперимент повторили, затем отправив в движение станцию, какое-то время дублировали автоматикой в других местах планеты – реакции ноль. В течение этого времени Кельвин с соляристами не виделся и не общался, если не считать единственной нервной встречи с выпившим от долгожданного облегчения Снаутом (тот вообще не чурался выпивки: «Разве человек, который таскает своё  дерьмо с одного конца Галактики на другой, чтобы узнать, чего он стоит, не  может напиться?»). Изредка лишь перед той встречей они же созванивались, впустую интересуясь, не ответил ли чем океан. А Сарториус ушёл из зоны доступа вообще.

Поначалу Кельвин переживал, что физик втайне всё же работает над аннигилятором, пытался это разведать, но доказательств не нашёл. Затем постепенно ко многому остыл, стал индифферентным до такой степени, что полностью забыл и об океане, и об эксперименте. В беспредельном равнодушии вяло ползли одинаковые, как бы поблекшие, полные скучного отвращения ко всему дни. Отпустивший бороду Кельвин просиживал их в каюте или библиотеке с Хари, которая тенью сновала  рядом. Он чувствовал в её покорности непрекращающееся унижение, видел, что у них всё нехорошо, что эти апатия и бессмысленность не могут тянуться бесконечно, но из страха, что нарушение состояния неустойчивого равновесия может всё превратить в развалины, ничего не мог поделать. Сны превратились в кошмары (Хари во сне, как и еде, не нуждалась), а бодрствование – в совместную лживую игру. Оба изображали спокойствие, много говорили о том, как станут жить на Земле, выдумывали обстановку будущего дома и даже спорили о мелочах. Причём оба отлично понимали, что рассуждают о том, чему не бывать.

Но однажды Хари пропала. Этому предшествовали её необычное поведение предыдущей ночью и трогательная беседа накануне днём. В беспамятстве и непотребном виде главный герой метался в её поисках по всей станции. Узнал правду, когда пришёл в себя. Оказалось, чтобы не мешал, ему подсунули снотворного… Дело в том, что ещё месяц назад, в половине означенного срока, океан на эксперимент с рентгеном всё же ответил – гости остальных соляристов в муках и с шумом, наконец, покинули станцию и перестали являться заново, а вот Хари (по тайному желанию, хитрости Кельвина в эксперименте) всё оставалась… Теперь же она ушла самостоятельно, добровольно, посредством собранного-таки Сарториусом аннигилятора, только маленького, локального: «Исчезла. Блеск и порыв ветра. Слабый порыв. Ничего больше». Оставила лишь записку: «Любимый, я сама попросила /…/ не делай себе ничего плохого –  это для меня. Ты был очень хороший». Душераздирающий акт самопожертвования, что говорить. (Напрашивающуюся тему фатализма не задеваем.)

Кельвин в очередной раз пережил мощный стресс. От злости и отчаяния рвался даже уничтожить океан, нанести ему непоправимый урон. (Здесь уместно припомнить важнейшую авторскую ремарку в описании истории изучения Соляриса: «Это было хуже, чем месть, речь шла об уничтожении того, чего мы не можем понять»!) Обозначая его психологом, автор был мудр. С такими душевными потрясениями кому ещё и справляться? А в роли психиатра психолога выступил Снаут, ко всему прочему неожиданно явивший позитивный исследовательский настрой.

«Океан обнаружил разумную деятельность. Он знает строение, микроструктуру, метаболизм наших организмов». Но «он слепой... Разумеется, в нашем понимании. Мы не существуем для него, как друг для друга. Лица, фигуры, которые мы видим, позволяют нам узнавать отдельных индивидуумов. Для него /же/ всё это прозрачное стекло. Он ведь проникал внутрь наших мозгов». «/…/ он и взял то, что было в нас лучше всего вытравлено, сильнее всего заперто, наиболее полно, наиболее глубоко отпечатано /…/ Но он совсем не должен был знать, что это для нас значит, какой имеет смысл». («В таком случае он совсем... может, вообще не хотел растоптать нас и смять., – бормочет Кельвин, – И только случайно...») «В некотором смысле он считался с тем, чего хотела какая-то замкнутая, скрытая часть нашего сознания. Это могли быть дары...» «Гости» – это дары! – Каково? И дальше: он, Снаут, решил остаться на станции. «Мы должны установить точный процесс появления...» «Я считаю, что у нас появится шанс». «Это касается не только нас» (!). И последнее, из сказанного Снаутом ранее, фундаментальное: «Кто знает. Может, это окупится /…/ О нём не узнаем, пожалуй, ничего, но, может быть, о нас...»

События последней недели этой истории изложены кратко и определённо. Их, собственно, только два, оба посвящены главному герою. Во-первых, Кельвин впервые прогулялся, побывал на поверхности планеты и «без малейшего насилия над собой, без слов, без единой мысли» простил океану всё. А во-вторых, он тоже принял решение остаться. Цитируем заключительный текст: «Я ни на секунду не верил, что этот жидкий гигант, который уготовил в себе гибель многим сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса напрасно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, поднимающий меня, как пылинку, даже не замечая этого, будет тронут трагедией двух людей. Но ведь его действия были направлены к какой-то цели. Правда, я даже в этом не был до конца уверен. Но уйти – значило отказаться от этого исчезающе маленького, может быть, только в воображении существующего шанса, который скрывало будущее. /…/ Каких свершений, издевательств, каких мук я еще ожидал? Не знаю. Но я твёрдо верил в то, что не прошло время ужасных чудес».