Том 9. Глава 22. Цена одного слова

# Том 9. Глава 22. Цена одного слова

Мальчик нашёл меня в вагоне-ресторане.

Я сидел над остывшим чаем и пытался понять, куда исчез двойник. После разговора у купе он ушёл, даже не захлопнув за собой дверь. Для человека, который привык исправлять всё вокруг, такое поведение выглядело подозрительно.

— Сергей Моисеевич, там вас ищут.

— Кто?

— Мужчина. С большим портфелем. Очень сердитый.

— На меня?

— Думаю, да.

— С чего ты взял?

— Он спросил, здесь ли едет Бухдрукер, который обижает писателей.

Я поставил стакан.

— Прекрасное начало знакомства.

— Я тоже так подумал.

Мы вышли в коридор.

У нашего купе стоял высокий мужчина в потёртом сером пальто. Под мышкой он держал кожаный портфель, раздутый так, словно внутрь пытались запихнуть целую библиотеку. На переносице у незнакомца белела полоска от очков, которые он сейчас нервно вертел в руках.

— Бухдрукер? — спросил он.

— Да.

— Сергей Моисеевич?

— Именно.

— Значит, это вы.

— А что случилось?

Он раскрыл портфель, достал лист бумаги и ткнул в него пальцем.

— Прочитайте!

Я взял лист.

Передо мной оказалась рецензия на рассказ незнакомого автора.

Подпись стояла моя.

Первые строки показались знакомыми. Я писал о пожилом человеке, который после тяжёлой болезни пытался вернуться к обычной жизни. Отмечал выразительность бытовых деталей, сдержанную интонацию и отсутствие искусственной сентиментальности.

Всё выглядело вполне прилично.

Но одно слово мужчина обвёл красным карандашом.

«Жалкий».

— Видите? — спросил он.

— Вижу.

— И что скажете?

Я прочитал предложение целиком.

«Автор убедительно показывает жалкого человека, который постепенно находит силы вернуться к жизни».

— Возможно, слово не самое удачное, — признал я.

— Не самое удачное?!

Он отнял лист.

— Вы назвали моего героя жалким!

— Я имел в виду, что он вызывает жалость.

— А вы спросили, нужна ему ваша жалость?

Я почувствовал, как начинаю раздражаться.

— Послушайте, я ведь написал положительную рецензию.

— Вот именно! — воскликнул мужчина. — Вы меня похвалили так, что после этой похвалы хочется спрятать рассказ подальше.

Мальчик стоял рядом и молчал.

Я решил объяснить свою мысль.

— Понимаете, когда человек оказывается в тяжёлом положении, читатель естественным образом испытывает к нему сочувствие...

— Сочувствие — прекрасное слово, — перебил незнакомец. — Почему вы его не написали?

Я замолчал.

— Потому что вам было всё равно, — продолжил он.

— Это неправда.

— Тогда почему вы не подумали, что именно говорите?

И тут меня остановило даже не содержание его вопроса.

А то, как он его произнёс.

Не с писательским самолюбием.

Не с желанием победить в споре.

С обидой человека, которому только что сообщили, что его боль выглядит некрасиво.

Мы прошли в купе.

Мужчина представился Павлом Андреевичем. Оказалось, он тоже путешествовал по этой странной железной дороге, хотя откуда сел в поезд, объяснить не мог.

— Меня сюда будто вытолкнули из собственного рассказа, — сказал он. — Я шёл по улице, нёс рукопись в редакцию. Потом оказался на платформе. А здесь выяснилось, что кто-то уже написал обо мне рецензию.

— Об авторе или о герое? — спросил мальчик.

Павел Андреевич посмотрел на него.

— Хороший вопрос.

— Так о ком?

— Теперь и сам не понимаю.

Он положил портфель на стол и вынул из него толстую рукопись.

— Вот. Читайте.

Я открыл первую страницу.

Пожилой мужчина, перенёсший тяжёлую болезнь, учился снова ходить. Сначала до кухни. Потом до двери квартиры. Потом до лестничной площадки.

Всё давалось ему с невероятным трудом.

Но автор почти не описывал страданий.

Он показывал, как человек сердится на непослушную ногу, ругает скрипучий стул, прячет от соседей трость и однажды самостоятельно доходит до почтового ящика.

Там обнаруживается письмо от старого товарища.

Ничего необыкновенного.

Поздравление с днём рождения, которое пришло с опозданием.

Герой перечитывает его несколько раз.

А затем впервые за много месяцев решает выйти из дома не потому, что необходимо, а потому, что хочет встретиться с человеком.

Я отложил рукопись.

— Теперь понимаю, что вам не понравилось.

— Неужели?

— Я увидел слабость там, где вы показывали усилие.

Павел Андреевич молчал.

— Но ведь герой действительно находится в тяжёлом положении, — добавил я.

— Разумеется.

— Значит, жалость к нему вполне естественна.

— Возможно, — сказал он. — Только мой рассказ не о том, какой он несчастный. А о том, что он делает.

Я снова посмотрел на страницу.

Почтовый ящик.

Письмо.

Человек, который выходит из квартиры.

Всего три детали.

Но именно в них находилась настоящая история.

— Сергей Моисеевич, — вмешался мальчик, — а что такое жалость?

— Желание помочь человеку, которому плохо.

— А если он не хочет, чтобы ему помогали?

— Тогда... — Я задумался. — Тогда нужно разобраться, какая помощь ему действительно нужна.

— А если ему вообще не нужна помощь?

Павел Андреевич усмехнулся.

— Вот! Ребёнок понимает.

— Подождите, — сказал я. — Не будем всё упрощать. Жалость ведь не обязательно означает унижение.

— Я этого и не утверждаю, — возразил мужчина. — Я говорю о вашем конкретном слове в конкретном предложении.

Мальчик повернулся ко мне.

— А разве одно слово может означать разные вещи?

— Конечно.

— Тогда почему вы оба спорите, если каждый понимает его по-своему?

Мы переглянулись.

Я достал телефон.

— Знаете, есть один способ разобраться.

Открыл Проза.ру и начал искать произведения о жалости.

Почти сразу нашёл небольшую притчу Натальи Папаховой «Жалость и Сострадание».

Я прочитал её.

В этой истории человек сталкивается с трудностями. Жалость плачет над ним и как будто затапливает дорогу своими слезами. Сострадание же поддерживает его и предлагает помощь, позволяющую продолжить путь.

Мальчику притча понравилась.

— Значит, Жалость там мешает?

— В этой истории — да.

— А Сострадание помогает.

— Именно.

Павел Андреевич кивнул.

— Вот о чём я и говорил.

Но я не спешил соглашаться.

Потому что рядом обнаружил другое произведение.

Его написала Надежда Турчина.

Называлось оно «Слово в защиту понятия Жалость».

Автор вспоминала свою мать — женщину, для которой жалеть человека означало любить его, сострадать ему и стараться облегчить его боль. Она рассуждала о том, как изменилось отношение к этому слову и почему жалость стали воспринимать как унизительное чувство.

Я прочитал несколько страниц.

Потом вернулся к притче.

Два автора.

Одно слово.

И два разных взгляда.

— Интересно, — сказал я.

— Что именно? — спросил Павел Андреевич.

— Одна писательница показывает жалость как чувство, способное лишить человека сил. Другая защищает её как выражение любви и заботы.

— Кто из них прав?

— Не знаю.

— Вот видите!

— А почему я обязан немедленно выбрать?

Он удивился.

— Но вы же рецензент.

— И что?

— Вы должны оценивать.

— Оценивать произведение — не значит объявлять окончательную истину обо всём, что в нём обсуждается.

Мальчик внимательно слушал.

— Тогда получается, — сказал он, — что в одной истории жалость — это когда человек плачет рядом с тобой, а в другой — когда помогает?

— Примерно так.

— А можно просто спросить человека, чего он хочет?

Павел Андреевич посмотрел на него.

— Иногда можно.

— А иногда?

Мужчина опустил глаза.

— Иногда уже поздно спрашивать.

Я заметил, что пальцы его снова сжали красный карандаш.

Разговор прервался, когда в дверь постучала проводница.

— У вас всё спокойно?

— Почти, — ответил я.

Она посмотрела на Павла Андреевича.

— Опять литературные споры?

— Спорим о жалости, — объяснил мальчик.

— О жалости? — Проводница поставила на стол поднос. — А мне сегодня один пассажир сказал, что ему меня жалко. Я сначала обиделась.

— Почему? — спросил Павел Андреевич.

— Потому что решил, будто моя работа — наказание. Сказал: «Бедная вы женщина, всю жизнь по вагонам». А я здесь двадцать семь лет работаю и ни на что свою жизнь не променяю. Знаете, сколько интересных людей встретила?

— И что вы ему ответили? — спросил мальчик.

— Что мне его тоже жалко.

— За что?

— За то, что он столько лет сидит в одном кабинете и думает, будто все остальные ему завидуют.

Павел Андреевич рассмеялся.

Я тоже.

Проводница довольно улыбнулась.

— Вот видите. Одно слово, а сколько недоразумений.

Она уже собиралась уйти, но Павел Андреевич вдруг спросил:

— А если бы я назвал вас жалкой?

Улыбка исчезла с её лица.

— Тогда мы разговаривали бы совсем иначе.

— Почему?

— Потому что жалеть человека и считать его жалким — не одно и то же. И ещё многое зависит от того, как и зачем вы это сказали.

Она вышла.

Мы остались втроём.

Я посмотрел на свою рецензию.

Слово, обведённое красным, теперь казалось гораздо тяжелее всего остального текста.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте исправим.

Павел Андреевич насторожился.

— Как?

— Перепишу рецензию целиком. Уберу неточное слово, заново разберу сюжет, отмечу, что герой не сдаётся и постепенно возвращает себе самостоятельность.

— А старую удалите?

— Если она опубликована, сначала нужно проверить, можно ли её исправить. Но я не собираюсь делать вид, будто раньше ничего не писал.

— Почему?

— Потому что тогда исчезнет сама причина нашего разговора.

Он задумался.

— А если новая рецензия мне тоже не понравится?

— Значит, обсудим её.

— И так до бесконечности?

— Нет. До тех пор, пока мы будем действительно разговаривать, а не требовать друг от друга согласия.

Павел Андреевич долго молчал.

Потом неожиданно протянул руку.

— Ладно.

Я пожал её.

— Только одно условие, — добавил он.

— Какое?

— Не пишите, что мой рассказ учит никогда не сдаваться.

Я удивился.

— Почему?

— Потому что он не учит. В нём просто живёт человек, который в один прекрасный день решил дойти до почтового ящика.

Я рассмеялся.

— Договорились.

Павел Андреевич начал складывать рукопись в портфель.

— А знаете, — сказал он, — возможно, я тоже слишком резко отреагировал.

— Почему?

— Увидел слово и решил, что вы меня презираете. Не стал выяснять, что вы имели в виду.

Он застегнул портфель.

— Получается, я тоже поспешил с выводами.

— Получается.

— Но рецензия всё равно плохая.

— Согласен.

— И слово неудачное.

— Согласен.

— А вы не слишком легко соглашаетесь, Сергей Моисеевич?

Мальчик прыснул.

Я посмотрел на него.

— Вот видишь, к чему приводит желание быть вежливым.

Павел Андреевич ушёл.

Я остался у стола с двумя открытыми страницами Проза.ру.

На одной — притча Натальи Папаховой.

На другой — размышления Надежды Турчиной.

Обе заставили меня по-новому посмотреть на привычное слово.

Я поймал себя на мысли, что раньше редко задумывался, сколько разных человеческих переживаний скрывается за одним выражением.

Но дело было не только в словарях.

И даже не в литературе.

Одно и то же слово, произнесённое с любовью, может утешить.

Произнесённое с презрением — унизить.

А сказанное без внимания к собеседнику — причинить боль, которой говоривший вовсе не хотел.

Мальчик подошёл к окну.

— Сергей Моисеевич, смотрите.

На платформе стоял Павел Андреевич.

Он разговаривал с проводницей.

Та что-то сказала.

Мужчина улыбнулся.

Потом поднял руку и помахал нам.

Я ответил.

— Всё-таки хороший человек, — заметил мальчик.

— Похоже.

— Только сердитый.

— Иногда у человека есть причины сердиться.

Мальчик повернулся ко мне.

— А вы его простили?

— За что?

— За то, что он на вас накричал.

Я задумался.

— Наверное, да.

— А он вас?

Я посмотрел на платформу.

Павел Андреевич уже уходил.

— Не знаю.

— Так спросите!

— Сейчас поезд отправится.

— Но он же ещё здесь!

Я поднялся.

Открыл дверь купе.

Побежал по коридору.

Проводница как раз поднимала ступеньки.

— Сергей Моисеевич! Куда это вы?

— Мне нужно кое-что спросить!

— Спрашивайте быстрее!

Я высунулся из вагона.

— Павел Андреевич!

Он обернулся.

— Что?

— Вы меня простили?

Он некоторое время смотрел на меня.

Потом рассмеялся.

— А вы рецензию исправили?

— Ещё нет!

— Вот когда исправите, тогда и поговорим!

Проводница дёрнула меня за рукав.

— В вагон! Немедленно!

Поезд тронулся.

Я едва успел ухватиться за поручень.

Павел Андреевич остался на платформе.

Он не махал рукой.

Просто смотрел вслед.

И почему-то мне стало тревожно.

Вернувшись в купе, я обнаружил на столе свою рецензию.

Но красного кружка вокруг слова больше не было.

Вместо него появилась новая надпись.

«ИСПРАВЛЕНИЕ ОБЕЩАНО. НЕ ВЫПОЛНЕНО».

Я перевернул лист.

На обороте стояла дата.

Завтрашняя.

— Кто это написал? — спросил мальчик.

— Не знаю.

Он внимательно рассмотрел почерк.

— Похоже на вашего двойника.

Я оглянулся.

Дверь купе была закрыта.

За стеной слышалось, как кто-то перелистывает страницы.

Медленно.

Одну за другой.

Я подошёл к двери.

— Кто там?

Никто не ответил.

Только из-за стены донёсся знакомый голос:

— Сергей Моисеевич, вы обещали исправить рецензию.

Я узнал голос двойника.

— Исправлю.

— Когда?

— Как только перечитаю произведение.

Он тихо засмеялся.

— А если автор исчезнет раньше?

Я резко открыл дверь.

Коридор был пуст.

На полу лежала небольшая тетрадь.

Я поднял её.

На обложке не было названия.

А на первой странице стояла всего одна строка:

«ИСТОРИЯ НЕ МОЖЕТ ЗАКОНЧИТЬСЯ, ПОКА АВТОР НЕ ПОЛУЧИЛ ОТВЕТ».

Я перелистнул страницу.

Она была чистой.

Следующая тоже.

И ещё одна.

Вся тетрадь оказалась пустой.

Только в самом конце кто-то карандашом написал:

«ТЕПЕРЬ ПОПРОБУЙТЕ ДОПИСАТЬ».

Продолжение: Том 9. Глава 23. Рассказ без конца

Кабинет автора Проза.ру