Сколько стоит?

Глава первая

  Жил один человек. Звали его Пётр Ильич Сомов, и была у него привычка, которая раздражала всех, кто его знал, — он всегда и всё спрашивал: «Сколько стоит?»

  Пётр Ильич не был скрягой. Не был он и жадным человеком, и уж точно не был злым. Напротив, соседи отзывались о нём как о человеке добродушном, готовом помочь, одолжить денег до зарплаты, подвезти на своей старенькой «шестёрке» до рынка. Но привычка — проклятая, въедливая, как репей в шерсти дворовой собаки, — сидела в нём глубоко, пустила корни, обросла плотью и кровью.

  Спросите его: «Пётр Ильич, как дела?» — он ответит: «А сколько стоят  твои дела?» Скажите ему: «Хорошая сегодня погода» — он прищурится и спросит: «А сколько за неё платят?» И не то чтобы он издевался. Нет. Он искренне, всем своим нутром полагал, что у всего на свете есть цена. У вещей — понятно. У времени — само собой, час работы стоит столько-то. У любви, у дружбы, у здоровья, у совести — тоже. Просто не все об этом говорят вслух, а он, Пётр Ильич, говорил. Потому что так его научила жизнь.

Глава вторая

  Родился Пётр Ильич в небольшом рабочем посёлке, где отец его работал на комбинате, а мать — в столовой. Денег в семье не водилось. И первое, что он запомнил из детства, — как мать, стоя у прилавка, пересчитывала медяки и спрашивала у продавщицы: «А сколько стоит эта буханка? А та? А масло почём?»

  Потом, когда отец запил и ушёл, мать стала брать любую работу. И каждый вечер, уставшая, садилась за стол и говорила одно и то же: «Всё, Петенька, всё в этом мире стоит денег. Всё. И не дай тебе Бог узнать, сколько стоит кусок хлеба, когда его не на что купить».

  Ему было восемь лет. Он запомнил.

  Потом была школа, где учительница говорила: «Знания — это богатство». А он думал: «А сколько это в рублях?» Потом была армия, где сержант орал: «Родина тебе не мать, но ты ей должен!» — а Петя прикидывал, какова цена этого долга. Потом была работа, жена, развод, снова работа. И всюду, везде, в каждой ситуации он задавал свой единственный вопрос: «Сколько стоит?»

Жена ушла от него через пять лет. Сказала на прощание: «Ты, Петя, не плохой человек. Ты просто всё измеряешь рублём. А я, знаешь, не продаюсь». Он тогда не понял. Обиделся даже. Подумал: «Как это не продаёшься? Всё продаётся. Просто цена не сошлась».

  Так он и жил. Не богато, не бедно. Не счастливо, не несчастно. Просто жил, зная цену всему — и не зная ничего о ценности.


Глава третья

  Случилось это в обычный вторник. Пётр Ильич возвращался с рынка, где по обыкновению торговался за каждую картофелину, за каждый пучок укропа — и, надо сказать, всегда выторговывал. Настроение было ровное, почти хорошее: он только что сбил цену на мясо на сорок рублей и был собой доволен.

  Он шёл по улице, мимо детской площадки, где визжала мелюзга, мимо ларьков с сигаретами, мимо остановки, где дремал на скамейке вечный местный пьяница, — и вдруг путь ему преградил мальчик.

  Лет семи, не больше. В короткой курточке не по погоде, в шапке с помпоном, из-под которой торчали светлые вихры. Он стоял посреди тротуара, подняв голову, и смотрел на Петра Ильича ясными, какими-то не по-детски серьёзными глазами.

— Дядя, — сказал мальчик наивным, тонким голоском. — А сколько стоит твоя душа?

  Пётр Ильич остановился.

  В первую секунду он даже не понял, о чём речь. Подумал — ослышался. Может, мальчик спросил про грушу? Про крышу? Он наклонился и переспросил:

— Чего тебе, малец?

— Сколько стоит твоя душа? — повторил мальчик, не моргнув глазом. — Ну, вот та, которая внутри тебя. Ты же всё спрашиваешь, сколько стоит. Вот я и спрашиваю.

  И тут Петра Ильича как током ударило. Он выпрямился. Огляделся — вокруг никого, улица пустая, только ветер гоняет обёртку от мороженого. Он снова посмотрел на мальчика.

— Ты... ты откуда такой взялся? — пробормотал он. — И что за глупые вопросы?

— Не глупые, — спокойно ответил мальчик. — Ты же сам всегда спрашиваешь. Вот и я спросил. А ты не знаешь ответа?

  Пётр Ильич открыл рот. Закрыл. Открыл снова. И — впервые за многие годы — не нашёлся, что сказать.

  Он вдруг понял, что действительно не знает. Он, человек, который знал цену всему на свете, — цену хлеба и водки, цену ремонта и отпуска, цену чужого времени и собственного покоя, — он не знал, сколько стоит его душа.

— Постой... — начал он, но поднял глаза — и осёкся.

  Мальчика не было.

  Перед ним стоял мужчина.


Глава четвёртая

  Мужчина был высок, подтянут, в строгом чёрном костюме, с белоснежной рубашкой и галстуком, завязанным так аккуратно, что невольно возникало чувство, будто он никогда в жизни не потел. В руке он держал чемодан. Обычный кожаный чемодан, коричневый, с потёртыми углами, — и, судя по тому, как он оттягивал руку, тяжёлый.

  Лицо у мужчины было спокойное, приятное даже. Глаза — серые, внимательные. Улыбка — лёгкая, вежливая. Ни рогов, ни хвоста, ни серы, ни дыма. Просто человек в костюме.

— Здравствуйте, Пётр Ильич, — сказал мужчина. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как у хорошего продавца. — Извините, что так вышло с мальчиком. Пришлось, знаете ли, привлечь к делу ребёнка. Неэтично, согласен, но — что поделать — вы, взрослые, иногда таких простых вещей не слышите.

  Пётр Ильич отступил на шаг.

— Вы кто? — спросил он. — И где мальчик?

— Мальчик — это метафора, Пётр Ильич. Или, если угодно, аванс. Я решил подойти к делу творчески. Вы ведь у нас человек, который любит точность. Вот вам и предложение: конкретное, с ценой. — Мужчина приподнял чемодан и поставил его на землю между ними. Щёлкнули замки. Крышка откинулась.

  Внутри лежали деньги. Пачки, аккуратно перетянутые резинками. Плотно, до краёв. Ветер шевельнул верхнюю купюру, и Пётр Ильич машинально отметил: пятитысячные. Новые, хрустящие.

— Здесь ровно столько, — сказал мужчина, — сколько вы сами назовёте. Понимаете? Не я вам назначаю цену. Вы. Вы ведь всегда спрашиваете «сколько стоит?». Ну так скажите сами. Сколько стоит ваша душа?

  Пётр Ильич смотрел на деньги. Потом на мужчину. Потом снова на деньги.

— Это что, шутка? — спросил он хрипло. — Розыгрыш какой-то? Телевидение?

— Пётр Ильич, — мягко улыбнулся мужчина. — Я не с телевидения. И это не шутка. Это сделка. Вы называете цену — я плачу. Вы получаете деньги, я получаю... ну, вы понимаете. Душу. Всё честно. По-вашему, по-рыночному.

— Но... — Пётр Ильич сглотнул. — Но души не существует. Это же... сказки.

— А вы проверьте, — пожал плечами мужчина. — Назовите цену.


Глава пятая

  Пётр Ильич молчал. В голове у него было пусто и гулко, как в выстуженной квартире. Он думал.

  Мысли путались. Он хотел было отмахнуться, уйти, назвать мужчину сумасшедшим. Но что-то его удерживало. Что-то в этом чемодане, в этих пачках, в этом спокойном голосе...

— Ну хорошо, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Допустим. Допустим, я спрошу. Сколько... сколько это может стоить? Ну, в среднем?

— В среднем? — Мужчина задумался, будто прикидывая. — В среднем, Пётр Ильич, люди называют разные суммы. Кто-то продаёт за квартиру. Кто-то — за машину. Кто-то — за миллион. Но, знаете, самое интересное: почти никто не торгуется. Называют цену — и сразу берут. Как будто ждали. Как будто всю жизнь только и думали: «Вот бы кто-нибудь спросил».

  Пётр Ильич нахмурился.

— А если я назову мало?

— Назовёте мало — получите мало. Всё по-честному. Но вы, Пётр Ильич, насколько я вас знаю, — мужчина чуть усмехнулся, — никогда не продешевите.

  Это было правдой. Пётр Ильич действительно никогда не был в накладе. Ни на рынке, ни в жизни. Он всегда знал, сколько чего стоит, и всегда брал своё. И сейчас, глядя на чемодан, он почувствовал знакомый азарт. Тот самый, с которым он сбивал цену на мясо. Только масштаб был другой.

— А что я... — он запнулся. — Что я теряю? Кроме души. Ну, если по-вашему. Что это значит — без души?

Мужчина поднял брови, будто вопрос его приятно удивил.

— Хороший вопрос, Пётр Ильич. Редкий. Обычно люди сразу про деньги. — Он помолчал. — Извольте. Без души вы теряете... хм... как бы это объяснить, чтобы вы поняли... Вы не станете злодеем. Вы не станете мертвецом. Вы останетесь собой. Просто... пустым.

— Пустым?

— Пустым, — кивнул мужчина. — Вы не будете чувствовать. Ни радости, ни боли. Ни любви, ни тоски. Вы будете есть, пить, спать, ходить на работу. Всё как обычно. Но внутри — тишина. Знаете, как в комнате, из которой вынесли всю мебель? Обои остались, стены стоят, вроде как всё на своих местах…

Пётр Ильич не понимал. Но кивнул.

— И сколько... — он снова посмотрел на чемодан. — Сколько за это платят? Ну, максимально?

— Максимально? — Мужчина улыбнулся. — Максимально — это когда вы сами себе назначаете цену и сами себе её обосновываете. Скажем так: чем выше цена, тем... интереснее последствия.

— Это как?

— А вы попробуйте, — предложил мужчина. — Назовите сумму и увидите.


Глава шестая

  Пётр Ильич думал долго. Мужчина не торопил. Стоял, держал чемодан, смотрел вежливо, будто ждал автобус.

В голове Петра Ильича проносились цифры. Десять тысяч. Сто. Миллион. Два. Пять. Квартира в центре. Машина. Дача. Отпуск на море. Долги. Мечты. Всё, чего он хотел и не мог себе позволить.

  А потом он подумал: «А почему, собственно, я должен называть разумную цену? Если это сделка, если он готов платить — пусть платит по максимуму. Я же всегда торгуюсь. Я же всегда беру своё».

  И он сказал:

— Миллиард. Миллиард рублей. Наличными. Здесь.

  Мужчина не  спорил. Не удивился. Не рассмеялся. Он просто кивнул, как будто ждал именно этого.

— Миллиард, — повторил он. — Что ж. Хорошая цена, Пётр Ильич. Высокая. Честная. — Он помолчал. — Вы уверены?

— А что, торг уместен? — усмехнулся Пётр Ильич, чувствуя знакомый азарт.

— Нет, — спокойно ответил мужчина. — Торг неуместен. Цена названа. Сделка заключена. — Он протянул руку. — Позвольте вашу сумку.

  Пётр Ильич машинально протянул свою сумку с рынком — пакет с мясом и картошкой. Мужчина взял его, поставил рядом с собой, а свой чемодан придвинул Петру Ильичу.

— Проверьте, — сказал он. — Всё на месте. Миллиард. Купюры новые. Пользуйтесь на здоровье.

  Пётр Ильич присел на корточки и заглянул в чемодан. Деньги лежали плотно, ровно, пачка к пачке. Он взял одну — хрустнула. Взял другую. Настоящие.

— И это всё? — спросил он, поднимаясь. — Вот так просто? Я беру деньги, а вы... что?

— А я беру то, что вы мне продали, — ответил мужчина. — Душу. Не волнуйтесь, это не больно. Вы даже не заметите.

— Не замечу?

— Не заметите, — подтвердил мужчина. — Это самое интересное. Вы думаете, что будете чувствовать потерю. Но не будете. Вы просто... станете другим. Точнее — тем же, но без того, что делало вас вами.

  Пётр Ильич хотел спросить ещё что-то. Но мужчина уже закрыл крышку своего чемодана — теперь там лежал пакет с мясом и картошкой, — и повернулся, чтобы уйти.

— Постойте! — крикнул Пётр Ильич. — А как же... ну, расписка? Договор? Что-то же должно быть?

  Мужчина обернулся.

— Пётр Ильич, — сказал он мягко. — Вы же сами всегда спрашивали «сколько стоит?». Никогда не спрашивали «а что я подписываю?». Вот и сейчас — не спрашивайте. Считайте, что мы ударили по рукам. — Он улыбнулся. — Всего доброго. И... не тратьте всё сразу.

  И ушёл.

  Просто повернулся и пошёл по улице, неся в руке чемодан с мясом и картошкой, как будто так и надо. Пётр Ильич смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом. Потом посмотрел на свой чемодан. На деньги.

  И вдруг понял, что ничего не чувствует.


Глава седьмая

  Первые дни прошли как в тумане. Пётр Ильич купил квартиру — большую, в новостройке, с панорамными окнами. Купил машину — чёрный внедорожник, пахнущий кожей и пластиком. Купил дачу, купил мебель, купил телевизор размером с окно. Он ходил по магазинам и спрашивал: «Сколько стоит?» — и покупал, не глядя на цену.

  Только вот радости не было.

  Он ждал, что вот-вот — когда он сядет в новую машину, или войдёт в новую квартиру, или включит новый телевизор — что-то ёкнет внутри. Что-то дрогнет. Что-то скажет: «Вот оно. Счастье». Но ничего не говорило. Внутри было тихо. Пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель.

  Он попробовал есть дорогую еду — не чувствовал вкуса. Попробовал пить дорогой коньяк — не чувствовал опьянения. Попробовал позвонить бывшей жене — она не взяла трубку. Позвонил друзьям — те удивились, обрадовались, стали звать в гости. Он приехал. Сидел за столом, слушал разговоры, смеялся в нужных местах. Но не чувствовал ни тепла, ни радости, ни причастности. Как будто смотрел кино, а не жил.

  Прошла неделя. Потом месяц.

  Пётр Ильич перестал выходить из дома. Ему не хотелось. Не было ни лени, ни усталости — просто не было желания. Он лежал на диване и смотрел в потолок. Оставшиеся деньги лежали в шкафу, в спортивной сумке, нетронутые, ненужные. Он даже не пересчитывал их. Не было смысла.

  И вот однажды, лежа так, он вспомнил слова мужчины: «Вы потеряете душу».

  Тогда он не понял. Теперь — понял.

Душа — это то, что заставляет вставать по утрам. То, что даёт смысл. То, что шепчет: «Не в деньгах счастье». У Петра Ильича этого больше не было. Он мог лежать вечно. Мог не есть, не пить, не двигаться. Тело ещё чего-то хотело — еды, сна, — но это было животное, механическое. А сам он — тот, кто раньше спрашивал «сколько стоит?», тот, кто торговался на рынке, кто радовался сбитой цене, кто злился, когда его обманывали, кто любил, кто терял, кто жил, — этого человека больше не было.

Осталась оболочка.


Глава восьмая

  Однажды ночью — он не знал, какая это была ночь, потому что перестал считать дни, — Пётр Ильич поднялся с дивана. Подошёл к зеркалу. Долго смотрел на своё отражение.

  Лицо было то же. Морщины те же. Глаза — те же. Только в глазах не было ничего. Как в выключенном телевизоре.

— Ну и что? — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто из пустой бочки. — Что я теперь? Кто я?

  Отражение молчало.

— Я же всё правильно сделал, — продолжал он. — Я же всегда так жил. Спрашивал цену. Брал своё. Не продешевлял. Мне же все говорили: «Петя, ты не плохой человек». И я не плохой. Я просто... я просто знал цену всему. А теперь у меня есть деньги. Много денег. Я могу купить всё, что захочу.

  Он помолчал.

— Только вот... — он запнулся. — Только вот я ничего не хочу.


Глава девятая

  Прошло ещё сколько-то времени. Пётр Ильич не знал сколько. Может, неделя. Может, месяц. Он перестал выходить из дома, перестал отвечать на звонки, перестал есть. Тело ещё держалось, но сдавалось медленно.

  И вот однажды — снова вторник, хотя он этого не знал, — в дверь позвонили.

  Он не встал. Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом в дверь постучали.

  Пётр Ильич поднялся. Медленно, как старик, подошёл к двери. Открыл.

  На пороге стоял мальчик.

  Тот самый. В короткой курточке не по погоде, в шапке с помпоном, со светлыми вихрами, торчащими из-под шапки. Ясные, не по-детски серьёзные глаза.

— Дядя, — сказал он. — А сколько стоит вернуть душу?

  Пётр Ильич опустился на колени прямо в прихожей. Не потому, что хотел — ноги подкосились.

— Мальчик... — прошептал он. — Мальчик... я не знаю. Я не знаю, сколько это стоит. Я вообще ничего не знаю. Я думал, что знаю. Я всю жизнь думал, что знаю цену всему. А оказалось... оказалось, я не знал главного.

— А что главное? — спросил мальчик.

  Пётр Ильич посмотрел на него.

— Что... — он запнулся. — Что душа... она... она не продаётся. И не покупается. Её нельзя оценить. Ни в рублях, ни в долларах, ни в чём. Она просто есть. Или её нет. А если нет — то и всё остальное... всё остальное просто теряет хоть какой-нибудь смысл.

  Мальчик помолчал. Потом улыбнулся — впервые за всё время.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Я думал, ты никогда не поймёшь.

  И протянул ему руку.


Глава десятая

  Пётр Ильич взял мальчика за руку — и в следующую секунду понял, что держит не детскую ладошку, а мужскую руку в дорогом кожаной перчатке. Поднял глаза — перед ним снова стоял тот самый мужчина в строгом костюме.

— Ну что, Пётр Ильич, — сказал он. — Надумали?

— Надумал, — ответил Пётр Ильич. — Только... — он оглянулся на шкаф, где лежали деньги. — Только у меня нет ничего, кроме этого... Я кое-что потратил. Квартира, машина, дача... А деньги... деньги остальные лежат. Но их же не хватит?

  Мужчина рассмеялся. Впервые — искренне, от души.

— Пётр Ильич, — сказал он. — Вы всё ещё думаете, что это про деньги?

— А... а про что же?

— Про то, что вы только что сказали. Про то, что душа не имеет цены. Про то, что вы поняли: нельзя оценить то, что нельзя купить. — Он помолчал. — Видите ли, я не покупаю души. Я их... забираю. На время. Чтобы человек понял. Некоторые понимают быстро. Некоторые — никогда. Вы поняли. Это редкость.

— То есть... — Пётр Ильич сглотнул. — То есть вы вернёте?

— Верну, — кивнул мужчина. — Но не бесплатно. Цена возврата — не деньги. Цена возврата — понимание. Вы поняли. Значит, цена уплачена. — Он протянул руку. — Отдайте мне ключи от квартиры. И от машины. И от дачи. Всё, что купили. Верните.

  Пётр Ильич растерялся.

— А... а деньги?

— Деньги оставьте себе, — сказал мужчина. — Они вам больше не нужны. Но пусть будут. На память. — Он улыбнулся. — Только не тратьте их на то, чтобы кому-то что-то доказывать. И не спрашивайте больше «сколько стоит?». Спрашивайте «зачем мне это?». Разница, поверьте, огромная.

  Пётр Ильич отдал ключи. Все. Мужчина взял их, положил в карман, кивнул — и вдруг исчез. Просто растворился в воздухе, как будто его и не было.

  А Пётр Ильич остался стоять в прихожей своей пустой квартиры. С сумкой денег в шкафу. Без машины, без дачи, без всего, что купил.

  И вдруг — почувствовал.

  Сначала — холод. Потом — тепло. Потом — боль. Острую, режущую, живую боль в груди. Он схватился за сердце, опустился на пол, и заплакал —  по-настоящему, взахлёб, как ребёнок. Слёзы текли, а он смеялся и плакал одновременно, потому что чувствовал. Чувствовал! Впервые за долгое время — чувствовал.


Глава одиннадцатая

  Прошло полгода.

  Деньги, которые остались, он не тратил. Лежали они в банке, на счёте. Иногда, правда, ловил себя на старом: подходил к прилавку и почти автоматически спрашивал: «Сколько стоит?» — но тут же осекался, улыбался и говорил: «Дайте, пожалуйста, вот это. Не важно, сколько».

  Люди удивлялись. Продавщицы смотрели на него как на сумасшедшего. Соседи шептались: «Слышали? Сомов-то наш... того... Странный какой-то стал».

  А Пётр Ильич не обижался. Он вообще перестал обижаться. И злиться перестал. И торговаться перестал — за исключением одного-единственного раза в год, когда на рынке мужик с мясом пытался всучить ему курицу вместо говядины. Но это было уже не про деньги. Это было про справедливость.

  И ещё — он начал здороваться с людьми. Просто так. Без вопроса «сколько стоит?». Просто «здравствуйте». И слышать, как они отвечают. И видеть, как они улыбаются. И чувствовать — да, чувствовать! — что от этого становится теплее.


Глава двенадцатая

  Однажды, много лет спустя, Пётр Ильич сидел на скамейке в парке. Ему было уже под семьдесят. Волосы поседели, спина ссутулилась, но глаза оставались живыми — живыми, как в детстве, до того, как он узнал, что всему есть цена.

  Мимо шёл мальчик. Лет семи, в короткой курточке не по погоде, в шапке с помпоном. Он остановился, посмотрел на Петра Ильича — и спросил:

— Дядя, а сколько стоит...

  Пётр Ильич напрягся. Сердце ёкнуло. Он уже приготовился услышать тот самый вопрос. Тот, который перевернул его жизнь.

— ...ваша скамейка? — закончил мальчик.

  Пётр Ильич выдохнул. Рассмеялся. Потом посмотрел на мальчика и сказал:

— Скамейка, малыш, не продаётся. Она общая. Для всех. Хочешь — садись.

  Мальчик сел рядом. Помолчал. Потом спросил:

— А почему не продаётся? У всего же есть цена. Мне так папа говорил.

  Пётр Ильич посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— У всего, малыш. Только не у всего есть ценность. Цена — это когда можно купить и продать. А ценность — это когда нельзя. Вот скамейка — у неё есть ценность. Потому что на ней можно сидеть. Можно смотреть на деревья. Можно думать. Можно разговаривать с кем-нибудь. А если бы она продавалась — что бы тогда было?

  Мальчик задумался. Потом сказал:

— Тогда бы на ней сидели только богатые.

— Вот именно, — кивнул Пётр Ильич. — Поэтому — не продаётся.

  Мальчик помолчал ещё. Потом встал.

— Спасибо, дядя, — сказал он. — Я пойду. Мама зовёт.

— Иди, — улыбнулся Пётр Ильич. — И... знаешь что? Не спрашивай у людей, сколько что стоит. Спрашивай — зачем тебе это. Понял?

  Мальчик кивнул и убежал.

  А Пётр Ильич остался сидеть на скамейке. Смотрел, как играют дети, как шелестят листья, как садится солнце. И думал о том, что жизнь — странная штука. Он всю жизнь спрашивал «сколько стоит?» — и только в конце понял, что самый важный вопрос — не «сколько?», а «зачем?».

  И ещё он подумал: а что, если бы тот мальчик тогда, много лет назад, не подошёл? Что, если бы не спросил? Так бы и прожил Пётр Ильич, зная цену всему — и не зная ценности ничего. И умер бы, наверное, богатым человеком. Но бедным — внутри.

  Хорошо, что мальчик подошёл.

  Хорошо, что спросил.


Глава тринадцатая

  Прошло ещё несколько лет. Пётр Ильич умер тихо, во сне. На похороны пришли соседи, несколько старых друзей, женщина из булочной, которая всегда улыбалась ему по утрам. Пришёл даже тот самый мужик с рынка, который когда-то пытался всучить ему курицу вместо говядины.

  После похорон, когда все разошлись, к нотариусу пришёл странный человек. В строгом чёрном костюме, с белоснежной рубашкой и галстуком, завязанным так аккуратно, что невольно возникало чувство, будто он никогда в жизни не потел. В руке он держал коричневый кожаный чемодан с потёртыми углами.

— Я по поводу наследства Сомова, — сказал он.

  Нотариус поднял глаза.

— Вы родственник?

— Нет, — улыбнулся мужчина. — Я... кредитор. Пётр Ильич задолжал мне одну вещь. Давно. Ещё в молодости. — Он придвинул чемодан. — Вот, здесь всё, что он мне оставил. Просил передать вам. Сказал: «Пусть нотариус разберётся».

  Нотариус открыл чемодан. Внутри лежали деньги. Новые, хрустящие, пачка к пачке.

  И записка, написанная дрожащей рукой:

«Эти деньги я заработал неправильно. Верните их туда, откуда они пришли. А если не найдёте — раздайте тем, кто умеет спрашивать не "сколько стоит?", а "зачем мне это?". Пусть учатся. Пока есть время. Пётр Ильич Сомов».

  Нотариус долго смотрел на записку. Потом на мужчину. Потом снова на записку.

— А вы, простите... — начал он. — Кто вы вообще?

  Мужчина улыбнулся. Впервые — искренне, от души.

— Я — тот, кто задаёт вопросы, — сказал он. — И иногда получает ответы. — Он повернулся к двери. — Всего доброго. И... не тратьте всё сразу.

  Он вышел.

  А нотариус остался сидеть, глядя на чемодан с деньгами и на записку, и думал: «Странный был человек Пётр Ильич. Очень странный. Но, кажется, в конце он всё-таки понял что-то важное. То, что не измерить в рублях. То, что не купить и не продать».

  Он посмотрел в окно. Там, на улице, шёл мальчик — лет семи, в короткой курточке не по погоде, в шапке с помпоном, со светлыми вихрами, торчащими из-под шапки.

  Мальчик остановился, посмотрел на нотариуса. Улыбнулся. И помахал рукой.

  Нотариус помахал в ответ.

  А потом мальчик пошёл дальше. К следующему человеку, которому нужно было задать вопрос…