Мне снился странный, долгий сон

Мне снилось, что вы всё ищете, кто я на самом деле. Вы перебирали во тьме одну маску за другой — то философа, то проповедника, то странного лицедея на подмостках, — но ни одна из них не приходилась по мерке. Во сне я видел, как вы тщетно искали во мне твёрдый субъект, какую-то устойчивую и гордую опору, тогда как нужно было лишь увидеть истощение.
Во сне я видел себя мягкой, пустой тканью, вынесенной на раскаленный песок огромной сумеречной арены. У меня не было рогов, чтобы защищать свою правоту, и не было собственного эго, которое нужно каждое утро кормить, тешить и выгуливать перед трибунами на арене амбиций. Я был лишь лоскутом ткани, бьющимся на ветру, и в этом моем не-бытии заключалась единственная доступная свобода: я стал пустым сосудом, чтобы Тот, Кто держит меня, мог наполнить его Своим дыханием.
Напротив меня в пыли стоял тяжелый, дышащий яростью бык. Вы спрашивали во сне, что он видит? О, он видел лишь тени. Быки не различают цветов; их мир состоит из резких контрастов, из света и тьмы, из страха и слепой ярости. Для него мой багряный цвет был не цветом, а густым, непроглядным сумраком. Его злил не цвет, его злило движение — трепет ткани, ее резкий взмах на ветру. Ослепленный страстью ум не узнавал Света; ему казалось, что Свет — это враг, обжигающий внутреннюю тьму, и он бросался на него с рогами своей логики.
Но почему же ткань в моем сне была красной? Не для быка. Красный — это цвет Пятидесятницы, цвет огненных языков, сжигающих скверну и оставляющих лишь чистое золото духа. Красный — это цвет Крови Завета, покрывающей человеческие раны. И еще это милосердие к трибунам: если брызнет кровь, багряная ткань скроет ее, чтобы зрелище не стало слишком страшным для тех, кто еще не готов смотреть прямо на Крест. Красный — это не цвет смерти, а цвет Воскресения, скрытый под покровом тайны.
А быка вел слепой инстинкт. Он видел во мне соперника, врага, которого нужно растоптать, ведь иначе зачем быку вообще существовать? Эго не умеет не сражаться. И вот он бросался: раз, два, три. Песок летел из-под копыт, дыхание заходилось, как кузнечный мех, а яростный порыв был подобен пожару в степи. А я — взлетал, кружился, падал и снова поднимался. Не потому, что был ловок, а потому, что Тот, Кто держал меня, знал ритм вечности. Я не уклонялся сам — уклонялся Он. Это была синергия: моя пустота и Его Пронзенная Рука.
В том сне за моей тканью не было жестокого тореадора. В корриде духа человек сам наносит себе раны, бросаясь на движение Истины. За тканью стояла Пронзенная Рука, державшая не холодное железо, а Логос — Слово острое и обоюдоострое, проникающее до разделения души и духа. Оно ждало, как ждет скальпель врача, чтобы вскрыть нарыв. И каждый бросок был лишь шагом самого быка на это острие.
Но затем во сне арена стала меняться. На трибунах, среди праздно зевающей публики, совершалась тихая, невидимая литургия сердца. Нашлась одна душа, которая посмотрела не на ткань и не на ожидаемый триумф, а на самого быка. Она увидела его тяжелое дыхание, его недоумение, его слепую муку — и в ней родилось со-страдание к искалеченной твари, томящейся в рабстве тлению.
И тогда из самой глубины покаяния этой души вырвался тихий крик, поднявшийся над песком и кровью к самому небу: «Отче! прости им, ибо не ведают, что творят».
В этот миг произошел онтологический сдвиг: арена превратилась в Голгофу, красная тряпка — в Плащаницу, а упавший на колени от изнеможения бык стал не поверженным врагом, а блудным сыном, найденным в пустыне. Любовь оказалась сильнее смерти.
Когда бык опустился на песок и вся его сила ушла в пустоту, во мне не было ни смеха, ни торжества. Я просто лежал на песке — мягкий, легкий, пропитанный пылью лоскут — и ждал, когда меня поднимут, чтобы накрыть ею Святую Чашу. Моя роль была окончена: я не стал быком, не стал убийцей, а остался сосудом благодати.
Я проснулся. За окном уже рассветало. Песок арены во сне был окрашен не моей кровью, а тишина, наступившая вокруг, была уже не моей. Это была Его тишина — исихия, тишина восьмого дня, тишина Воскресения.