Уровень 2040 Глава 9. Речное слово 1685 год 7193 г

Глава 9. Речное слово — 1685 год (7193 год от Сотворения мира)

Пришлая московская дворянка на месте игуменьи была местным сестрам не по нраву. Матери Ираида и Татиана, строгие ревнительницы заволжского устава, держали на неё глухую обиду и обволакивали нелюбьем, а молодая Анфиса и вовсе была им как бельмо на глазу. В тонком уме и книжной грамотности девицы они видели лишь столичную гордыню.
 
Между тем в потайной келье при лучине, пока за стенами выла варнавинская тайга, Анфиса часами выводила гусиным пером буквы в узких походных тетрадях. Подлинные московские первопечатные фолианты  — полупудовые сокровища в кожаных окладах — берегли в подземных тайниках-тайнах от государева сыска, а молились по рукописным спискам, которые белицы каторжно множили, спасая святое Слово от огня.

Лето 1685 года пришло на Ветлугу внезапно, растопив тяжелые заволжские снега и залив лесные низины буйным, сочным разнотравьем. Воздух над Елевским скитом сделался густым от смолистого духа сосен, аромата цветущей земляники и нагретого мха. Жизнь в обители текла своим чередом, но для матери Феврусы в этой тишине не было прежнего покоя.

Февруса не спешила готовить дочь к постригу, хотя понимала, что сёстры ждут от неё именно этого. Великий, древний род Нефедовых, некогда славный в Москве, теперь иссох, точно старый дуб, и единственной живой веточкой на нем оставалась Анфиса. «Облечь её в черные ризы — значит оборвать корень, согрешить против самой жизни и Божьего попущения, — думала Февруса по ночам, сидя за грубо сбитым, дочиста выскобленным столом и медленно перебирая кольцо лестовки. Пальцы игуменьи привычно нащупывали жесткие бобочки — тугие кожаные валики, внутри которых таились глухие деревянные щепочки, отсчитывавшие ступени к спасению. — Кровь должна продолжаться. Род должен жить».

Анфиса и Марьюшка за эти месяцы сдружились так, что их не видели порознь. Марьюшка, избавленная от купеческого ада, быстро расцвела, вернула девичью веселость и с утра до вечера хлопотала по хозяйству: месила тесто, следила за скитскими огородами, звенела ведрами у колодца. Анфиса же, обладавшая тонким умом, взяла на себя другую долю — она собирала в светлице лесных девочек, присланных на выучку из богатых посадов, терпеливо учила их старинной грамоте, а долгими часами, затаив дыхание, сама выводила четким, красивым уставом строки на желтоватых листах старообрядческих книг.

Но молодость брала свое. Едва спадала дневная полуденная жара, девушки, отпросившись у матушки, убегали в глухой лесной черничник, собирали на солнечных полянах дикие цветы, плели венки и делились своими девичьими тайнами.

В один из таких невыносимо жарких июльских дней они спустились к самой Ветлуге, туда, где река делала крутой поворот, образуя скрытую от чужих глаз песчаную косу под сенью плакучих ив. Вода была чистой, как хрусталь, ласковой и манящей.
Сбросив тяжелые домотканые сарафаны и оставшись в одних белых исподних рубахах, девушки с тихим смехом вошли в реку. Рубахи мгновенно намокли, облепив их молодые, стройные тела, точно вторая кожа. Вода доходила Анфисе до пояса, искрясь на солнце и отражая золото её распущенных волос, спускавшихся по мокрой ткани до самых бедер. Марьюшка с разбегу окунулась с головой, взметнув тучу серебряных брызг, и вынырнула, звонко, заливисто рассмеявшись. Анфиса подхватила пригоршню прохладной воды, омывая плечи и шею, и на мгновение замерла, раскинув руки навстречу речной прохладе, чувствуя себя абсолютно свободной и счастливой.

Вдруг этот благостный покой раскололся. Из береговых зарослей ивняка, ломая сухие ветки, на прибрежный раскаленный песок с шумом и веселым гомоном вылетели двое молодых парней. На вид им было лет по девятнадцать — широкоплечие, рослые, в простых холщовых глухих рубахах, подпоясанных узкими ремешками и перепачканных сосновой смолой. Они явно притомились на глухих лесных выработках, сплавляя бревна, и бежали к воде, на ходу сбрасывая сапоги, мечтая лишь об одном — окунуться в речную прохладу.

— А ну, наперегонки, Антипка!.. — выкрикнул было первый, черноволосый и статный, но осекся на полуслове и замер, точно громом пораженный.
Девицы визгнули в один голос. Марьюшка от испуга мгновенно ушла под воду по самый нос, вытаращив глаза, а Анфиса судорожно прижала руки к груди, пытаясь скрыться за нависшими над водой ветвями ивы, но мокрая рубаха предательски подчеркивала каждый изгиб её тела.

Парни остолбенели. Тот, что звался Антипкой — русый, с открытым, веснушчатым лицом — так и застыл с полуснятыми портками в руках, не зная, то ли бежать назад в кусты, то ли провалиться сквозь землю. Черноволосый же, Данила, не мог отвести взгляда от Анфисы. Её золотоволосый силуэт на фоне сверкающей Ветлуги показался ему небесным видением.

«Ох, простите Христа ради, девицы честные, голубицы скитские, что смущение вам принесли…» — наконец хрипнул Данила, пятясь назад и неловко задевая ногой корягу.
— Уходите! Отворотитесь, охальники! — крикнула из воды Анфиса, хотя в её голосе за напускным гневом уже слышался смущенный девичий смех.

Кое-как опомнившись, парни подхватили свои пожитки и скрылись в зарослях, но знакомство, пусть и такое неловкое, состоялось. Пока девушки спешно одевались, из-за кустов доносились их приглушенные, виноватые голоса — парни назвались сыновьями плотника из ближнего старообрядческого починка.

Поздним вечером, когда обитель затихла и в кельях погасли свечи, Анфиса и Марьюшка долго не могли уснуть. Прижавшись друг к другу на узкой деревянной постели, они полушепотом, давясь беззвучным смехом, вспоминали дневное происшествие.

— А черненький-то, Данила, как на тебя зыркнул, Анфисушка! — шептала Марьюшка, щекоча подругу. — Ино словно язык отъел, так и стоял коршуном!
— Перестань, Марья, — краснея в темноте, отнекивалась Анфиса. — Негоже скитским девицам о парнях думать. А только... статные они, литые... В каждом шаге сила лесная чувствуется, потаённая, крепкая... Как корень вековой.

С того памятного июльского дня покой в Елевском скиту сделался для подруг совсем зыбким. Лето стояло жаркое, душное, и матушка Февруса, занятая хозяйственными заботами и тяжелыми думами о судьбе рода, всё чаще отпускала девушек на реку — зачерпнуть прохлады, набрать спелой, сочной малины.

Каждая такая отлучка превращалась для Анфисы и Марьюшки в тайное ожидание. На крутом повороте Ветлуги, у раскаленной песчаной косы под плакучими ивами, всё чаще слышался торопливый стук топоров — Данила с Антипкой нарочно выбирали место для лесной работы поближе к скитским угодьям.

Встречи их сделались частыми, но короткими — на вес золота. Парни, завидев мелькающие тёмные сарафаны сквозь ивняк, бросали инструмент, утирали пот с соленых лбов и спешили к воде. Поначалу робели, переминались с ноги на ногу в тяжелых сапогах, но молодость быстро сломала лед. Антипка — парень простой, веснушчатый, со смешливыми глазами — сразу стал в их четверке связующим звеном. Он без умолку балагурил, травил лесные байки про медведей и водяных, заставлял Марьюшку звонко хохотать, а Анфису — сдержанно, но ласково улыбаться, исполняя роль эдакого скомороха.

Но главным стержнем этих коротких встреч сделалось другое — молчаливое, горячее напряжение.
Данила, статный и черноволосый, переменился лицом. Вся его прежняя молодецкая удаль улетучивалась, стоило Анфисе просто взглянуть на него своими светлыми, проницательными глазами. Он ловил каждое её слово, словно святыню, приносил ей то горсть самой крупной, спелой черники на широком лопуховом листе, то искусно выточенную из березового капа солонку. В его потемневших глазах читалась такая робкая, безграничная преданность, какая бывает только у сильных лесных людей, впервые столкнувшихся с неземной красотой. Он влюбился в неё без памяти, безоглядно и страшно.

Анфиса подарки принимала, благодарила ласково, но держалась высоко, точно истинная московская боярышня среди таежных затворников. При всей своей кротости она твердо помнила, чья кровь течет в её венах. Данила для неё, при всей его стати и силе, был лишь добрым лесным парнем, сыном плотника из глухого починка — мелкой рыбкой, которой никогда не войти в её настоящую судьбу. Она позволяла ему любоваться собой, но невидимая черта между ними оставалась нерушимой.

А за её спиной, укрывшись в тени ивовых ветвей, за каждым движением Данилы наблюдала Марьюшка. Её сердце, едва отошедшее от прежних костромских обид, теперь замирало и обливалось горючими слезами. Она видела, как Данила смотрит на Анфису, и понимала: этот взгляд никогда не достанется ей. Каждая ласковая улыбка, которую Данила дарил её подруге, колола Марьюшку прямо в сердце, но она молчала, пряча свою внезапную, горькую любовь за звонким смехом над Антипкиными шутками.

Так и тянулись эти знойные недели: Данила искал взгляда Анфисы, Марьюшка сгорала от чувств к Даниле, Антипка балагурил ко всеобщему удовольствию, а река Ветлуга несла свои чистые воды, качая на волнах девичьи тайны и предчувствие неизбежной грозы.

Читать далее:
Глава 10 http://proza.ru/2026/10/29/821