7. От Гипотезы Пуанкаре до мизантропии

Сказка о праздном времени, или Как в одной реке мысль завелась

Сатирико-философская сказка



В некотором речном государстве, коего ни на одной географической карте не означено, а между тем существование которого сомнению не подлежит, обитали рыбы всякого звания и состояния.

Жили они, надобно сказать, весьма благонамеренно. По утрам отправлялись на службу, по вечерам возвращались к домашним очагам, исправно вносили подати, воспитывали потомство в страхе Божием и почтении к начальству, а в часы досуга рассуждали преимущественно о дороговизне червей, недостатке приличного ила и неудовлетворительном состоянии общественных нравов.

И хотя река сия текла испокон веков, однако ж никто из её обитателей не мог с достоверностью объяснить, куда именно она течёт и с какой, собственно, надобностью.

Впрочем, подобного рода вопросы почитались праздными, а посему благоразумные рыбы их не касались.

Во главе речного управления состояла щука, особа весьма почтенная, строгих правил и твёрдых административных убеждений. Сом занимал должность главного казначея и ведал распределением казённого ила, причём отличался столь глубокою задумчивостью, что постороннему наблюдателю могло показаться, будто оный чиновник пребывает в непрерывном сне.

Окунь исправлял должность блюстителя общественного благочиния и был особенно неумолим к рыбьей мелюзге, в которой усматривал природную склонность к беспорядкам.

Плотва промышляла торговлею, уклейка заведовала распространением общественно полезных известий, пескарь состоял младшим письмоводителем, а карась, дослужившийся до чина столоначальника, уже двадцать лет пребывал при одном и том же письменном столе.

И все были заняты.

Да не просто заняты, а до такой степени поглощены делами, что самое существование своё почитали лишь необходимым условием для исправного отправления служебных обязанностей.

Карась, например, каждое утро, едва первые солнечные лучи проникали сквозь речную толщу, облачался в форменный жилет, завтракал тремя личинками и поспешал в присутствие.

Там перекладывал бумаги, составлял ведомости, переписывал предписания и удостоверял своею подписью обстоятельства, о коих не имел ни малейшего понятия.

По вечерам же возвращался домой, ужинал, ложился спать и наутро вновь принимался за то же самое.

И так продолжалось двадцать лет.

Причём карась ни единожды не усомнился в полезности своего существования, ибо твёрдо полагал, что ежели рыба состоит на службе, получает жалованье и имеет форменный воротничок, то вопрос о смысле её жизни тем самым разрешается окончательно.

Но вот однажды приключилось в речном государстве обстоятельство чрезвычайное.

Из верховьев распространился слух о неведомой хвори.

Какова была сия хворь, откуда произошла и кому именно угрожала, установить не удалось. Одни утверждали, будто зараза содержится в воде, другие полагали, что в водорослях, третьи же возлагали всю ответственность на лягушек, кои, обитая попеременно в двух стихиях, издавна возбуждали подозрения в недостаточной благонадёжности.

Щука, получив донесение, немедленно созвала чрезвычайное присутствие.

— Господа! — возгласила она. — Ввиду обстоятельств, кои хотя и не вполне выяснены, однако ж по самой своей неизвестности представляются чрезвычайно опасными, предписываю всем речным обывателям безотлучно пребывать по местам жительства!

— А как же служба? — осведомился карась, почувствовав некоторое стеснение в жабрах.

— Службу временно прекратить.

— Совершенно?

— Совершенно.

— А бумаги?

— Подождут.

— А ведомости?

— Равным образом.

— Но позвольте, ваше превосходительство! Ежели мы перестанем составлять ведомости, каким же образом удостоверимся, что всё в государстве обстоит благополучно?

Щука призадумалась.

— По окончании карантина, — изрекла она наконец, — составим особую ведомость о том, что в продолжение карантина ведомостей не составлялось.

И на том порешили.

Первые дни вынужденного затворничества речные обыватели переносили с похвальным терпением.

Карась по-прежнему поднимался с восходом солнца, надевал жилет и усаживался за письменный стол.

За отсутствием казённых бумаг принялся он приводить в порядок собственные счета.

Когда же счета были приведены в порядок, пересчитал чешуйки на хвосте.

На другой день повторил сие занятие, однако ж число чешуек осталось неизменным, что повергло его в некоторое уныние.

На шестой день карась впервые за двадцать лет проснулся после восхода солнца.

И столь велико было его смущение, что он долго не решался покинуть постель, опасаясь, не последует ли за подобное нарушение привычного распорядка какого-либо взыскания.

Между тем сом пребывал в расположении духа самом благодушном.

— Вот оно, истинное благоденствие! — рассуждал он, возлегая на мягком иле. — Ни докладов, ни ревизий, ни докучливых просителей! И казна цела, и начальство довольно!

Плотва же первые дни сокрушалась чрезвычайно.

— Ах, сколько червей пропадает без торговли! — причитала она. — Сколько личинок остаётся без надлежащего обращения! Ведь этак, пожалуй, и самое благосостояние речного государства поколеблется!

Однако ж мало-помалу и она притихла.

Окунь продолжал исправлять должность блюстителя благочиния, хотя блюсти, собственно говоря, было некого.

Ежедневно выплывал он на опустевшую площадь, оглядывал её с видом суровым и возвращался домой, вполне удовлетворённый сознанием исполненного долга.

Уклейка, лишившись возможности распространять известия, сперва принялась оные выдумывать, но, не находя слушателей, вскоре и сама умолкла.

И вот тут-то в речном государстве начали совершаться происшествия, коих ни одним административным распоряжением предусмотрено не было.

Сидел однажды карась у окна и, за неимением более полезного занятия, смотрел на воду.

Солнечные лучи, проникая сквозь прозрачную толщу, дробились на бесчисленные золотистые пятна, скользили по песчаному дну, перебегали с камня на камень и исчезали в зелёной глубине.

Карась смотрел долго.

Потом снял очки.

Потом снова надел.

И наконец произнёс:

— Красиво!

Произнёс и сам удивился.

Ибо слово сие не заключало в себе ни служебного смысла, ни практической пользы, ни даже намёка на возможность повышения по службе.

Однако ж, помолчав, повторил:

— Весьма красиво!

На другой день приметил он, как тихо колышутся водоросли.

На третий — как маленькая улитка с необыкновенным терпением взбирается по камню.

На четвёртый — как опавший лист, подхваченный течением, отправляется в неведомые края, не имея при себе ни паспорта, ни предписания, ни удостоверения о благонадёжности.

И чем более карась наблюдал, тем сильнее овладевало им недоумение.

Выходило, что целый мир существовал рядом с ним все эти двадцать лет, жил своею жизнью, изменялся, расцветал и угасал, между тем как он, карась, исправно переписывал бумаги и ни единожды сего мира не заметил.

— Странное дело! — размышлял он. — Неужто всё это было и прежде?

Разумеется, было.

Да только карасю было некогда.

Вскоре поделился он своими сомнениями с пескарём, обитавшим по соседству.

Пескарь был существом чрезвычайно осторожным. Всю жизнь опасался он опоздать в присутствие, лишиться жалованья, навлечь неудовольствие начальства, попасться щуке, подвергнуться взысканию и вообще испытать какое-либо непредвиденное обстоятельство.

— Скажи мне, любезный, — начал карась, — приходилось ли тебе когда-нибудь размышлять, для чего, собственно, мы живём?

Пескарь испуганно заморгал.

— Как для чего? Для исправного исполнения возложенных на нас обязанностей!

— А обязанности для чего?

— Для поддержания установленного порядка.

— А порядок?

— Дабы всякий мог беспрепятственно исполнять свои обязанности.

Карась помолчал.

— Стало быть, ежели я тебя правильно разумею, мы исполняем обязанности ради поддержания порядка, а порядок поддерживаем ради исполнения обязанностей?

Пескарь побледнел.

— Тише, батюшка! — прошептал он. — Ведь этак недолго и до вольнодумства договориться!

— Да какое же тут вольнодумство? Я только спрашиваю.

— Вот именно! — с ужасом воскликнул пескарь. — Сначала спрашивают, а потом, глядишь, и сомневаться начинают!

И поспешно скрылся в своей норе.

Между тем карантин продолжался, и речные обыватели мало-помалу привыкали к обстоятельству, прежде казавшемуся им совершенно немыслимым, а именно — к существованию без непрерывной суеты.

Плотва вдруг обнаружила, что её маленькие плотвички давно выросли, а она почти не помнит, как это случилось.

Всю жизнь торговала она ради семейного благополучия, но самого благополучия не замечала, ибо возвращалась домой лишь тогда, когда дети уже спали.

Уклейка, перестав повторять чужие суждения, с удивлением обнаружила в собственной голове некоторые мысли, хотя и весьма несовершенные, зато никем прежде не высказанные.

Даже окунь однажды задумался, отчего он столь ревностно охраняет общественное спокойствие, ежели при одном его появлении всё речное население немедленно приходит в беспокойство.

Однако ж мысль сия представилась ему неблагонадёжною, и он благоразумно от неё отказался.

Одна только щука не находила в происходящем ничего утешительного.

— Не нравится мне всё это! — говорила она сому. — Прежде всякая рыба знала своё место. Одна служила, другая торговала, третья боялась. А нынче, извольте видеть, задумываться начали!

— Пренеприятное обстоятельство, — согласился сом.

— Сегодня они любуются водорослями, завтра станут рассуждать о смысле жизни, а послезавтра, чего доброго, пожелают узнать, для чего существует начальство!

Сом приоткрыл один глаз.

— Этого, ваше превосходительство, допустить никак невозможно.

— Отчего же?

— Ибо тогда начальству придётся давать объяснения.

Щука содрогнулась.

— Нет, милейший! До подобного безобразия доводить государство не следует!

И немедленно распорядилась возобновить службу.

По окончании карантина карась вновь явился в присутствие.

На письменном столе его возвышалась гора бумаг.

Надлежало составить отчёты, переписать предписания, изготовить ведомости и представить подробное объяснение, по какой причине в продолжение карантина никаких отчётов, предписаний и ведомостей изготовлено не было.

Карась уселся на прежнее место.

Взял перо.

Обмакнул его в чернила.

Но вдруг остановился.

За окном тихо колыхались водоросли.

По песчаному дну скользили золотистые блики.


А там, за дальним речным поворотом, простиралась огромная, неведомая ему жизнь, о существовании которой он ещё недавно не имел ни малейшего понятия.

Карась положил перо.

— Дивное дело! — проговорил он. — Двадцать лет трудился я, дабы когда-нибудь заслужить право на отдых. А когда наконец отдых сей наступил, оказалось, что именно тогда я впервые и пожил.

Он долго сидел неподвижно.

Потом взял чистый лист бумаги и вывел старательным чиновничьим почерком:


«Докладная записка о необходимости предоставления речным обывателям некоторого времени, свободного от всяких обязательных занятий, с тем дабы оные могли употребить его по собственному усмотрению либо вовсе ни на что не употреблять».


Записка была представлена начальству.

Щука прочитала её единожды, нахмурилась.

Прочитала вторично, побледнела.

После третьего прочтения велела немедленно вызвать сома.

— Что скажешь, голубчик?

Сом ознакомился с содержанием бумаги, пошевелил усами и произнёс:

— Мысль чрезвычайно опасная.

— Отчего же?

— Ибо ежели предоставить обывателю возможность ничего не делать, он, чего доброго, обнаружит, что значительную часть прежних своих занятий исполнял совершенно напрасно.

— Ну и что же?

— А то, ваше превосходительство, что тогда он может пожелать от оных занятий отказаться.

Щука призадумалась.

— А ежели все пожелают?

— Тогда, пожалуй, добрая половина нашего управления окажется совершенно излишнею.

При сих словах щука пришла в ужас.

И немедленно издала постановление, коим всякое безделье, не предусмотренное установленным распорядком, объявлялось занятием общественно вредным.

Для наблюдения за исполнением сего постановления учредили особую комиссию.

Комиссии назначили председателя, товарища председателя, секретаря, двух письмоводителей и трёх надзирателей.

Карася же, как лицо, впервые обратившее внимание начальства на означенный предмет, определили заведующим отделением учёта праздного времени.

И с той поры ежедневно составлял он ведомости о том, сколько минут каждый речной обыватель провёл без надлежащего занятия.

Дела оказалось столь много, что свободного времени у карася опять не осталось.

Однако ж по вечерам, возвращаясь из присутствия, он иной раз останавливался возле старого камня, снимал форменный воротничок и смотрел, как последние солнечные лучи медленно угасают в речной глубине.

И в такие минуты овладевало им странное чувство, будто существует на свете нечто неизмеримо более важное, нежели все составленные им ведомости, но для чего в служебных инструкциях не предусмотрено ни названия, ни определения.

Однажды пескарь, застав его за сим занятием, осведомился:

— Что же ты, батюшка, всё на воду смотришь? Ведь ничего там не происходит!

— В том-то и дело, любезный, — отвечал карась. — Ничего не происходит, а жизнь между тем идёт.

Пескарь призадумался.

— Стало быть, ты полагаешь, что и без дела жить можно?

— Полагаю.

— А польза какая?

— Да ведь не всё же на свете для пользы существует!

Пескарь испуганно покачал головой.

— Нет, батюшка, этак ты далеко зайдёшь!

И поспешил прочь.

А карась остался сидеть у камня.

Ибо к тому времени он уже постиг одну истину, весьма простую, но для благоустроенного речного государства чрезвычайно неудобную: что не всякое движение есть жизнь, не всякий покой есть праздность и не всякое существование надлежит оправдывать приносимою от него пользою.

Впрочем, речное начальство придерживалось на сей счёт совершенно иных убеждений.

И потому в реке по-прежнему исправно составлялись ведомости, учреждались комиссии, издавались распоряжения и неусыпно принимались меры к тому, дабы ни одна рыба не оставалась без занятия.

А река всё текла.

Текла себе испокон веков, не испрашивая разрешения, не составляя отчётов, не заботясь о собственном значении и не помышляя о том, какую пользу приносит своим течением.

И что всего удивительнее — текла совершенно исправно.

Ибо, должно быть, в природе существуют ещё такие вещи, коим для оправдания собственного бытия ни должности, ни чина, ни начальственного утверждения вовсе не требуется.


Конец.