Скорая помощь

Главная мысль: Скорая помощь — это экстренная служба спасения жизней, а не бесплатный сервис бытовых и медицинских услуг на дому.

I. Заступление

Ночная смена на подстанции №4 начиналась всегда одинаково: запахом хлорки, остывшим чаем и слепой надеждой на то, что сегодня обойдётся.
В дежурной стоял старый шифоньер, пахнущий прошлым веком, на шкафу дремал кот Перкуссия — рыжий, толстый, единственный сотрудник подстанции, который никогда не выгорал. Под котом лежала пачка карт вызовов, и никто не решался его оттуда сдвинуть: примета была — сдвинешь кота, жди беды.
Степан Альбертович сидел у стола и заводил часы. Механические, отцовские, с потемневшим от пятидесяти лет циферблатом. Электронных не признавал принципиально:
— Цифры — для бухгалтерии. А жизнь, Лидия, вещь механическая. Не завёл — встала.
— Вы их каждый вечер заводите, — сказала Лидочка. Она была двадцати трёх лет с хвостиком, с блокнотом «Полезные случаи» и с глазами, в которых ещё не выгорело ни одного пикселя веры в человечество.
— Каждый вечер. Мой отец был участковым терапевтом сорок лет. Он говорил: у врача есть одно лекарство, которое нельзя выписать на рецепте. Время. Минута — единица спасения. Всё остальное — аспирины и дисциплина.
— А я думаю, что каждый вызов важен, — упрямо сказала Лидочка. — Вдруг именно этот — настоящий?
Степан Альбертович посмотрел на неё поверх очков так, как смотрят на градусник, обещающий тридцать шесть и шесть при похмелье.
— Лидия Максимовна, все вызовы настоящие. Настоящие глупые и настоящие страшные. Разница в том, что на глупые вы тратите ровно столько же минут, сколько на страшные. А минуты в нашем деле — это, повторюсь, единственное, что мы реально вводим пациенту. Внутривенно. Капельно. Всю жизнь.
— Вы это говорите каждое заступление, — заметил от двери Палыч, водитель, пятьдесят восемь лет, бывший дальнобойщик, человек, экономивший слова, как бензин в девяносто восьмом.
— Потому что это работает, — сказал Степан Альбертович. — В отличие от большинства назначений.
— А я всё равно буду верить каждому звонку, — сказала Лидочка и покраснела. — Иначе зачем я вообще в белом халате?
— В белом халате вы, Лидия, затем, чтобы у глупости был противовес, — вздохнул Степан. — И запомните первую истину этой профессии: люди умирают не от болезней. Болезни — честные существа, они не притворяются. От глупости умирают. А глупость, к сожалению, не входит в номенклатуру Минздрава, прививки от неё нет, и диспансеризацией она не охвачена.
В 22:41 заговорила рация.

II. От клизм…

— Четвёртая, примите вызов, — голос диспетчера был усталый, как три смены подряд. — Гранатовый переулок, дом три, квартира двенадцать. Женщина семьдесят девять лет. «Спёрло дыхание, лицо синеет».
— Кто сообщает? — спросил Степан.
— Соседка. Говорит, «синяя от возмущения».
— Возмущение, — Степан поднялся и посмотрел на часы. — Диагноз редкий. Обычно от него краснеют.
— Приступ синюшного возмущения, — сказал Палыч, уже стоя в дверях. — Надо же. Век живи.
Машина шла по ночному городу, и город спал так глубоко, что даже светофоры мигали ему во сне жёлтым. В Гранатовом переулке пахло пирогами и прошлым веком. Дверь открыла соседка — Зинаида Петровна, в халате и с полотенцем наперевес, как с щитом.
— Ой, доктор, слава богу! Это же ужас что! Она смотрела сериал, а там Гриша изменил Ольге! С соседкой по даче! В предпоследней серии, представляете? Двадцать лет ждали свадьбы! Капа как закричит, как замахает полотенцем — лицо синеть стало, я и позвонила!
— Полотенцем, — уточнил Степан. — Понял. Ведите.
Капитолина Марковна сидела в кресле у телевизора, багровая, с полотенцем на плечах, как чемпионка после заплыва. На экране, на паузе, застыл поцелуй — предательский, чужой. Рядом, на низком стуле, сидел сухонький старик в очках и держал бабушку за руку. Дед Пётр.
— Дыхание спёрло! — объявила Капитолина Марковна. — И лицо посинело! И тонометр сломался! Артурчик подарил — самый дорогой, с запястья, а он «Ерр» пишет! Что за жизнь, доктор?!
— Это не измена, это систолическое давление, — сказал Степан, надевая свою манжету. — Тонометр ваш сдайте внуку. Пусть на эти деньги купит вам внуковское внимание — оно дешевле и точнее.
— Сто восемьдесят пять на сто, — сказал он через минуту. — Пульс сотня. Капитолина Марковна, вы не синяя. Вы бордовая. Синюшность от возмущения — это уже подвиг, обычно от него просто лопаются соседские окна.
— Мне клизму сделайте! — вдруг выпалила бабушка. — Профилактическую!
— Не существует профилактических клизм, — сказал Степан.
— Как это не существует! Зина говорила, вы приезжаете и делаете! От всего! От давления, от тоски и от измен!
Лидочка поперхнулась воздухом. Степан Альбертович выдержал паузу — большую, профессиональную, отшлифованную четвертью века.
— Клизма профилактическая, — сказал он тяжело, как человек, идущий на подвиг, — процедура строгая. С горчичным отваром. Восемь стаканов, температура ровно сорок. Держать сорок минут. Не двигаться. Сопровождается, бывает, пением.
— Пением?! — бабушка отшатнулась.
— Внутренним хором, Капитолина Марковна. Массовым. С хором я, честно говоря, сам до сих пор не справляюсь, а мне пятьдесят.
— Да ты что… — бабушка посинела уже по-другому, по-здоровенному. — Да я, может, и не так уж больна. Я, пожалуй, сама. Я, пожалуй, чайку…
— Тридцать капель валерьянки, — сказал Степан, наливая. — И сериал про участковых смотрите. Там никто не изменяет. У них на это времени нет — у них судимости.
Через десять минут давление было сто пятьдесят на восемьдесят пять.
— Ремиссия, — объявил Степан Альбертович. — Рекомендации: измены Гриши считать форс-мажором, полотенце применять по назначению, тонометр — внуку. Клизма отменяется по состоянию пациента.
— Искусство, — прошептала Лидочка, когда они вышли в коридор.
— Физиология, — сказал Степан. — Страх — лучшее гипотензивное средство. Гиппократ знал, но стеснялся прописывать.
В прихожей их догнал дед Пётр — сухонький, с хрипотцой в низах, — сунул в карман Степана конфету «Барбарис».
— Спасибо, доктор. А ты мне не глянешь? А то сердце оно того… по ночам потаптывает.
— Так давайте послушаю сейчас, Пётр Игнатьевич.
— Подожду до тебя, доктор, всем — и моргам. Потом как-нибудь. В другой раз. Утром.
— В кармане халата нитроглицерин держите, — сказал Степан, провожая его взглядом.
— Семь лет держу, — гордо ответил старик. — Ни разу не понадобился.
На стене в коридоре висели фотографии: мужчина в костюме выпускника, мужчина с корпоратива, мужчина с удочкой. Под каждой — подпись чернилами: «Артурчик».
— Золотой мой, — сказала Капитолина Марковна от двери. — В наушниках ходит, умный. Лекции слушает, бизнес изучает. Тонометр подарил — самый дорогой… Позвони ему, Зин, скажи — у меня давление, пусть заедет.
— Заедет, заедет, Капа.
В машине Лидочка взорвалась:
— Тридцать восемь минут, Степан Альбертович! Тридцать восемь минут на сериал и полотенце! А если бы в это время…
— То мы приехали бы, — сказал Степан, глядя в окно. — И эти тридцать восемь минут принадлежали бы не нам. Они принадлежали тому, кому сейчас плохо по-настоящему, и который стоит у нас в очереди. Запомните, Лидия: скорая не выбирает пациентов. Но время выбирает.

III. …до наушников

В 00:52 рация ожила снова.
— Четвёртая. Сиреневая, четырнадцать, квартира семьдесят семь. Мужчина тридцати лет. Со слов: «В ухе что-то шевелится, слышу голоса, умираю».
— Голоса в ухе у мужчины тридцати лет, — сказал Палыч, врубая скорость. — Ну, с кем не бывает.
Дом был новый, из тех, что строят снаружи и не достраивают внутри. Домофон не работал, на лифте висела табличка «НА ОБСЛУЖИВАНИИ» — по ранее заведённому обычаю, на седьмом году службы. Семнадцать этажей. Лидочка поднималась с кислородом и укладкой, Степан — с ящиком и убеждением, что глупость материальна и имеет вес в килограммах.
Дверь открыл мужчина в шёлковом халате с монограммой, в пледе и с ладонью, прижатой к левому уху, как к ране Отечества.
— Быстрее! — просипел он. — Оно шевелится! Слышите? ГОЛОСА! Я искал в интернете — это на сто процентов рак уха с переходом в мозг! Я умираю! У меня вчера были планы на жизнь!
— Какая половина уха? — спросил Степан, ставя ящик.
— Не знаю! Вся, наверное! Вся умирает!
— Ложитесь. Отоскоп.
Степан Альбертович заглянул в ухо и замер на ровно полторы секунды — столько, по его расчётам, требовалось, чтобы не рассмеяться при пациенте.
— У вас в ухе, — сказал он, — пластик.
— Что?! — Артурчик сел, как от телефонного удара. — Не может быть! Я же…
Степан взял пинцет. Операция длилась четыре секунды. На свет божий был извлечён беспроводной наушник. Живой. Рабочий. Бодро, с уверенной интонацией продавца курсов, он продолжал вещать в ночной квартире:
— …и таким образом, дорогие слушатели, третий секрет пассивного дохода: плати сначала себе сам…
— ОЙ! — закричал Артурчик. — МОЙ! Осторожно, он за восемь тысяч!
— Восемь тысяч, — повторил Степан, глядя на наушник, как на инородное тело в прямом и переносном смысле. — Час работы скорой помощи стоит дороже, Артур Эдуардович. Но вам откуда знать. Вы его в ухо вместо ума ставите, а он, заметьте, туда не помещается.
— Вы обязаны меня госпитализировать! — Артурчик вскочил и начал качать права, как на ярмарке. — Я налогоплательщик! Я имею право на скорую! Я напишу жалобу! У меня знакомый в департаменте, я ему отправлю СМС! И справку выпишите — что инородное тело угрожало жизни! Мне на работу!
— Лидия, — сказал Степан ровно, — констатируем: мужчина тридцати лет. Сатурация девяносто девять. Пульс семьдесят. Инородное тело левого уха — удалено. Слух сохранён. Ум при осмотре не обнаружен. Возможно, врождённое, лечение не разработано.
— Вы не имеете права! Я буду жаловаться!
— Жалуйтесь. Вот здесь подпишите: «От госпитализации отказываюсь, о последствиях предупреждён». Последствие одно: в следующий раз слушайте лекции обоими ушами — тогда хотя бы симметрично глупо будет.
Пока Артурчик размашисто подписывал, в его телефоне, на журнальном столике, вспыхнул экран: «Бабуля ;». Он глянул, поморщился и нажал отбой.
— Потом перезвоню, — сказал он. — У меня травма уха. Мне с нервной системой нельзя.
— И сколько же вы слушаете лекции? — спросила Лидочка, собирая ампулы.
— Всегда! За рулём — особенно! Время — деньги! — Артурчик со знанием дела поднял палец. — Вот только второй наушник потерял где-то в машине, третий день ищу. Стерео нет — слушать невозможно! Полслышал — полжизни впустую!
— Время, Артур Эдуардович, — сказал Степан Альбертович, застёгивая ящик, — не деньги. Время — это чья-то жизнь. Сегодня вы её взяли в кредит. Сорок минут ночи. Проценты у неё, предупреждаю, жестокие.
— Вы еще и философию мне читать будете? За восемь тысяч наушник, между прочим, а вы…
— Не забудьте перезвонить бабушке, — сказал Степан в дверях. — Сердобольные родственники — это вам не пассивный доход. Обслуживаются они в первую очередь.
В лифте — работающем, кстати, только на выезд — Лидочка молчала до шестого этажа.
— Он даже не извинился, — выговорила она наконец.
— А за что? — Степан смотрел на мигающую лампочку. — Он же не умирал. Он просто приехал в очереди впереди смерти и занял место. Кстати, записывайте в блокнот, пункт четвёртый: инородные тела бывают не только в ухе.

IV. Перекрёсток

В 02:17 рация ударила так, что кофе выплеснулся на карты вызовов. Диспетчер говорил не усталым голосом. Диспетчер говорил голосом, от которого встаёт вся подстанция:
— Внимание всем бригадам! Приоритет первый! Перекрёсток Вишнёвого бульвара и Заводской: легковой автомобиль — под бетоновозом! Водитель заперт, из-под капота дым, возможно возгорание! Двери не открываются! Дублёров нет! Медпомощь нужна немедленно!
— Пристегнулись, — сказал Палыч. — Летим.
Он ехал, как оперирует хирург: на грани, точно, без единого лишнего движения. Сирена разрезала спящий город, светофоры расступались, и где-то там, за поворотом, уже пахло горелой резиной.
Машина стояла, смятая в три складки, как чужая плохая мысль. Из-под капота валил жирный чёрный дым. Водитель бетоновоза, седой, с трясущимися руками, хватал Степана за рукав:
— Он на красный! На красный выехал! Ровно, не тормозил, я гудел — не слышал! Голова вниз — рукой в бардачке копался, честное слово, копался!
— Сколько минут? — Степан уже бежал.
— Минуту! Я тушить не могу, у меня цистерна…
Салон был мятая жесть. Пассажирская дверь — раскрыта от удара, водительская — мёртвая, приварена ударом к стойке. Водителя не было видно целиком — видна была только рука, сжатая в кулак на разрезанном руле.
— Живой! — крикнул Степан, заглянув через стекло. — Дышит! Лидия — шейный воротник, нож сюда! Палыч — огнетушитель и капот, но близко не лезь!
Дым уже грел лицо. Пахло бензином так, что самой собой делался счёт секунды. Стекло выбили, ремень разрезали одним движением.
— На счет три! Раз — два…
Они вытащили его через пассажирскую дверь — втроём, на асфальт, за отбойник. В ту же секунду из-под капота коротко, буднично хлопнуло — и салон охватил пламя целиком. Жар ударило в спину. Ещё десять секунд — и было бы поздно.
Дальше время пошло мелкими, чеканными долями.
— Сознание спутанное! Пульс сто двадцать! Грудная клетка — ушиб, рёбра! Обе голени — закрытые переломы! Обезболивающее внутривенно, кислород!
Лидочка работала — и руки у неё не дрожали. Глаза блестели мокро, слёзы на морозе застывали на ресницах, но руки были из стали. Она плакала и работала одновременно, не путаясь ни в том, ни в другом. Так, наверное, и взрослеют — не по годам, а по ночам.
— Шея чистая, зрачки равные, — докладывая она по приборам. — Готова!
Степан Альбертович взял салфетку и одним движением стёр копоть с лица пострадавшего.
Под копотью открылось лицо.
Он узнал его раньше, чем мозг успел что-то запретить. Лицо с корпоративного фото в Гранатовом переулке. Лицо, которое три часа назад требовало справку об угрожавшей жизни инородном теле.
— Ну вот, — сказал Степан Альбертович ровно и холодно. — Встреча, я смотрю, состоялась.
В машине бетоновоза тем временем взвыла, полыхая, сигнализация легковушки. В держателе на разбитом лобовом стекле — чудом уцелевшем — светился телефон. Экран мигал упрямо и обиженно:
«Бабуля ; — 3 пропущенных»

V. Звонок

Артурчика погрузили на носилки — шею в воротнике, ноги в шинах, кислородная маска. Было 02:44, костёр на перекрёстке уже топили пожарные, и бетонный вал — огромный, невозмутимый — стоял над смятой жестянкой, как памятник арифметике.
И тут в кармане у Артура завибрировал телефон.
Экран светился сквозь ткань: «Бабуля ;». Четвёртый раз.
Степан Альбертович вынул телефон и нажал ответ.
— Слушаю.
Из трубки хлынуло — истошно, сквозь плач, захлёбываясь:
— Артурчик?! Артурчик, это ты?! Голубчик, приезжай! Дедушке плохо! Сердце! Он серый весь, нитроглицерин не помогает! Я диспетчеру звонила — машин нет! Нет машин, слышишь?! Все бригады заняты! Говорят — на пустяковых вызовах! На каких пустяках, я не понимаю?! Приезжай, я не знаю, что делать!
Степан Альбертович смотрел на переломанные ноги своего пациента. На шейный воротник. На копоть, которую он только что стирал салфеткой. Потом он произнёс — ледяным, ровным голосом, каждый слог которого был выкован за четверть века из ночных смен:
— Ваша скорая здесь. Она спасает вашего внука, который искал наушник.
Тишина в трубке длилась секунды три. Потом бабушка прошептала:
— Доктор… Доктор, голубчик… Это же вы… Кли… вы же мне…
— Не плачьте, Капитолина Марковна. Слушайте меня и делайте точно. Окно — открыть. Деду — полусидя, не ставить, не ходить. Нитроглицерин — повторить, через пять минут ещё одну. Аспирин, если есть, — разжевать, целый. Дверь — открыть и снять с крючка. Всё поняли? Повторите.
— Окно… полусидя… нитроглицерин…
— Молодец. Не волнуйтесь. Теперь я.
Он поднёс рацию:
— Диспетчеру от четвёртой. Гранатовый переулок, три — двенадцать. Мужчина восемьдесят четырёх лет, острый коронарный синдром, состояние тяжёлое. Бригада нужна немедленно. Разберитесь с очередью.
— Четвёртая, понимая вас… — диспетчер сглотнул. — Все задействованы. Семнадцатая везёт… — он помолчал, — везёт мужчину с температурой тридцать шесть и шесть. Он хочет справку.
— Снимайте и везите, — сказал Степан. — Справка подождёт до утра. Она вообще вся жизнь подождёт. Гранатовый, три — двенадцать. Приоритет.
— Принято. Семнадцатая перенаправлена.
Машина пошла к больнице. На задней площадке, между шинами и одеялом, Артурчик зашевелился и застонал сквозь маску:
— Наушник… второй… нашли?
— Молчите, — сказал Степан Альбертович, не отрывая глаз от монитора. — У вас переломы обеих ног.
— Я же говорил… время — деньги…
— Время — жизнь, Артур Эдуардович, — тихо сказал Степан. — Сегодня вы у неё взяли в долг. Проценты она начисляет сама. И встречу назначает на красный свет.
В приёмном отделении он передал пациента как по нотам:
— Мужчина тридцати лет. Переломы обеих голеней, ушиб грудной клетки, сотрясение. Шок первой степени, купирован. Виновник ДТП. Жить будет.
— А голова? — спросил врач приёмного.
— Голову, — сказал Степан Альбертович, — смотрите сами. По первичному осмотру не обнаружена. Возможно, потеряна ранее, при житейских обстоятельствах.

VI. Рассвет

На базу они вернулись в 05:50. Город стоял розовый, ошпаренный рассветом, и выглядел так, будто ночью ничего не случилось, — города вообще хорошо умеют делать вид.
Перкуссия всё так же дремал на картах вызовов. Диспетчер, размениваясь на утреннюю смену, заглянул в дежурку:
— Дедушку Петра семнадцатая забрала в 02:51. Инфаркт мелкоочаговый. Успели на волос — кардиологи говорят, ещё сорок минут, и писать было бы нечего. Сейчас стабилен. Жив.
— Жив, — повторил Степан Альбертович и вытянул шею, как человек, у которого за ночь на спине тоже что-то сидело.
— И бабушка ваша звонила, — добавил диспетчер. — Два раза. Первый — благодарить. Второй — передать, цитирую: «Клизму всё равно сделайте. Вы обещали».
— Слышал, Лидия? — Степан снял очки и протёр их краем халата. — Пациент в ремиссии. Требует плановую процедуру. Это называется «положительная динамика с элементами хулиганства».
Лидочка сидела за столом и писала в блокноте «Полезные случаи». Рука у неё была ровная, а вот взгляд — новый. Ночь прожгла в нём дырку, и сквозь неё было видно что-то взрослое.
— Записывайте, — сказал Степан Альбертович. — Итоги смены. Три цифры, Лидия. Сорок минут — Артурчику с его шевелящимся ухом. Тридцать — его бабушке с полотенцем. И пятьдесят — деду Петру, у которого всё это время рос инфаркт, как снежный ком, без выходных и очередей. Болезнь, Лидия, не знает, что мы заняты. Она не стоит в листе ожидания. У неё только один график.
— А что мне делать? — спросила Лидочка тихо. — Когда звонят с пустяками. Отказывать?
— Нет, — Степан посмотрел на неё серьёзно. — Приезжать. Быстро, вежливо и с уважением — потому что за пустяком иногда прячется беда, и проверить её — наш долг. Но горожанин пусть запомнит другое. Он пишет:
Он взял у Лидочки блокнот, нашёл чистую страницу и вывел размашисто, печатными буквами:

ПАМЯТКА ГОРОЖАНИНУ (повесить в лифтах, подсунуть под двери, зачитать вслух)
Если у вас в ухе что-то шевелится — не спешите умирать. В мире двести миллионов беспроводных наушников, и половина из них уже кому-то принадлежала. Если лицо посинело от сериала — выключите сериал. Это дешевле тонометра и полезнее клизмы. Профилактических клизм не существует. Как и профилактических смертей. «Время — деньги» — формула оптовика. Время — это чья-то жизнь. Не носите её в кармане вместе с наушником. Скорая — одна на всех. Каждая минута, потраченная на «просто так», вычитается из чьего-то «по-настоящему». Не вызывайте её без нужды. Где-то прямо сейчас её ждут, держат за руку и не знают, доедет ли.

— Это я, — сказала Лидочка, — в подъезды расклею. В Гранатовый переулок — обязательно. И на Сиреневую, четырнадцать. Семнадцатый этаж. У них там лифт всё равно не работает, пусть пока читают на подъёме.
Степан Альбертович усмехнулся — впервые за ночь по-настоящему, — взял отцовские часы и завёл их. Стрелка шевельнулась, дрогнула и пошла. Тик. Тик. Тик.
— Ну вот, — сказал он. — Идут.
Рассвет делал своё дело: разгонял тени, румянил окна, прощал городу ночную ложь. Внизу, во дворе, загудел, отъезжая, чужой автомобиль — кто-то уезжал на работу, к детям, в жизнь. У них там всё было в порядке.
Порядок — тоже результат чужой бессонной ночи. Об этом, как правило, забывают.
А через двенадцать часов зазвонила рация, и бригада №4 снова поехала — быстро, вежливо и с уважением, к каждому. К настоящему, к глупому, к выдуманному, к страшному — ко всем. Потому что иначе нельзя. Но теперь и Лидочка, и город, если он прочтёт памятку, знали цену минуте — единице спасения.
А дед Пётр тем временем спал после инфаркта в пятой палате, живой, и нитроглицерин в кармане халата наконец-то пригодился — но уже в больнице, из рук медсестры. Это, если разобраться, лучшее, что можно завести вместо часов.
И последняя строка, которую Лидочка вывела в блокноте и не вычеркнула никогда, звучала так:
«Болезни — честные. Умирают от глупости. А глупость у нас работает в три смены — так что и мы, слава богу, тоже».