Коан о сером ноябрьском утре

Ноябрь. Утро— серое, мокрое, с неба сыплется что-то среднее между дождём и снегом, и весь мир выглядит как размороженный холодильник.

Безымянный стоит посреди пустыря. Ширинка расстёгнута. В руке — член. В глазах — пустота. Он ссыт. Перед ним, в грязи, лежит хромированный колпак от «Волги». Отвалился когда-то, проржавел по краям, но центр ещё зеркалит. Безымянный смотрит в него, как в телевизор. В телевизоре — он сам: борода, куртка, глаза человека, которого бесконечность наняла противовесом, но забыла выдать инструкцию и зарплату.

Он ссал долго. С чувством. С расстановкой. Струя била в колпак, разбивалась на брызги, и в этих брызгах на секунду возникали радуги — маленькие, грязные, но всё-таки радуги. Безымянный смотрел на них и думал: «Вот и вся моя сансара. Радуга в моче. Красиво же, блять».

Закончив, он застегнул ширинку.

— Охуенно! — сказал Безымянный сам себе. — Охуенно, блять...

Он пошёл к мопеду. Honda Gyro Canopy стояла на краю пустыря, серая от грязи, с треснувшим пластиком и зеркалом, заклеенным синей изолентой. Железный мул, забытый на краю бытия. Безымянный поправил куртку, дёрнул кикстартер.

Мопед не завёлся.

Он дёрнул ещё раз. Мотор кашлянул, чихнул, выпустил облачко сизого дыма и сдох. Безымянный дёрнул третий раз. Четвёртый. Пятый. С каждым рывком из его горла выходило тихое, но выразительное:

— Ну давай, сука. Ну давай, родной. Ну ёб твою мать, ну что ты, ****ь, как люди.

На седьмой раз мотор схватился. Затарахтел. Заурчал утробно, ровно, с той особенной интонацией, с какой тарахтят только двухтактные двигатели, осознавшие тщетность бытия. Безымянный выдохнул, откинулся на сиденье, посмотрел на небо. Небо было серое. Безымянный был зол.

Он был зол не на мопед. Не на ноябрь. Не на колпак. Он был зол на всё сразу и ни на что конкретно. Такая злость бывает у людей, которые слишком долго пытались что-то починить, а оно всё равно сломалось. Только у Безымянного сломался не холодильник. У Безымянного сломался мир.

Он ехал по трассе и думал: «Вот я чиню холодильники. Люди платят мне деньги. Люди говорят спасибо. Люди думают, что я — мастер. А я не мастер. Я — противовес. Меня создала бесконечность, чтобы мир не улетел в ***. И что? Мир всё равно летит. Мир летит, а я стою на краю пустыря и ссу на колпак».

Он вспоминал всех людей, которым подарил просветление. Все они на секунду увидели. И поняли, что настоящий мир очень страшный и сложный. А потом вернулись. Не потому что их заставили. Потому что так проще. Потому что сансара — это тёплый угол зимой, это свежая еда из холодильника, это понятно и просто. Люди не готовы к сложному и страшному. Люди хотят красную таблетку, а когда получают — просят синюю. Потому что красная горькая. Потому что от красной болит голова. Потому что с красной надо что-то делать, а с синей — можно просто лежать на диване и смотреть Netflix.

«Так вот про что был фильм „Матрица“, — подумал Безымянный. — Он был не про машин. Он про людей. Люди знают, что красная таблетка — правда. Люди знают, что синяя — ложь. И всё равно выбирают синюю. Потому что ложь удобнее. Потому что правда требует, чтобы ты встал с дивана».

В нём поднялось липкое чувство. Отчаяние. Бессилие. Как старое варенье, которое забыли в холодильнике рядом с просветлением. Оно было густым, тягучим, и от него хотелось плакать. Но Безымянный не плакал. Безымянный матерился.

— ****ь, *****, *****! — кричал он в никуда. — Да сколько можно.

Он решил уничтожить мир. Не потому что был злым. Не потому что был глупым. А потому что устал. Устал быть противовесом. Устал чинить то, что всё равно ломается. Устал смотреть, как люди на секунду просыпаются и тут же засыпают обратно, только уже с новым одеялом.

Он как порождение бесконечности прекрасно понимал: уничтожить вселенную — это не сложно. Вселенная, как старый холодильник, держится на одном реле. Найди реле — и весь холод кончится. Безымянный решил стать реле.

Он выехал на трассу и выкрутил ручку до хруста. Звук мотора превратился в высокий свист. Придорожные берёзы превратились в пунктир. Мир начал напоминать плохо сжатую гифку. Мопед разогнался до невозможных для него семидесяти километров в час — или в секунду, Безымянный уже не уточнял. В его системе отсчёта это были километры в секунду.

Безымянный расслабленно вёл одной рукой. В другой у него была папироса. «Беломор». Дым уносился назад, в прошлое, где остались все его неудавшиеся просветления. Глаза непрерывно сканировали дорогу. Он что-то искал. И матерился сквозь зубы — потому что мантра мантрой, а дорога дорогой.

— Ом мани падме хум, — бормотал он. — Ом мани падме хум. Ом мани падме ***. БЛЯТЬ!

И вот навстречу — сияющий китайский автомобиль. Название состояло из букв, которые неприлично произносить при родителях. Машина была настолько новая, что ещё пахла заводской плёнкой и кредитом. Внутри — люди с лицами, отполированными рабочим графиком 5/2. Они ехали по маршруту, согласованному с навигатором и собственной безопасностью. Они верили в каско, ОСАГО и карму, купленную в рассрочку. В салоне играла музыка, подобранная алгоритмом. Все были пристёгнуты. Все были уверены, что едут по правильной стороне дороги.

Безымянный посмотрел на них. И вдруг увидел не людей. Увидел сансару. Сияющую, как рекламный баннер. Красивую, как витрина. Пустую, как холодильник, который только что купили и ещё не наполнили.

Он направил мопед прямо в лоб. В последний момент. Когда у водителя уже не оставалось возможности затормозить или увернуться. Оставалась только одна свобода — выбрать выражение лица перед ударом. Безымянный расставил руки в стороны и смеялся. Он был по-настоящему счастлив в этот момент. Впервые за долгое время он не чинил, не балансировал, не был противовесом. Он был просто человеком, который выбрал таран.

Удар. Вспышка.

Никакого туннеля. Никаких девственниц. Никакого света в конце. Только вспышка, в которой вселенная на секунду показала ему свой исходный код: бесконечный цикл. Кто-то стоит на краю пустыря. Кто-то ссыт на колпак. Кто-то возвращает равновесие. И так — всегда.

Хмурое ноябрьское утро. Безымянный ссыт посреди пустыря на хромированный колпак от китайского автомобиля, как-то оказавшийся там. В колпаке отражается сам Безымянный: борода, застиранная куртка, глаза человека, которого бесконечность создала как противовес. А противовес должен быть.

Он застёгивает ширинку. Смотрит на небо. Небо серое. Он зол. Но это уже неважно. Потому что где-то там, на трассе, уже едет сияющий китайский автомобиль. И кто-то уже выкручивает ручку до хруста. И кто-то уже смеётся, расставив руки.

Ом.


Рецензии