Мать

Здесь определённо не должно быть двери.

Я помнил эту стену — гладкую, с раздражающим шершавым покрытием. В ней не то что двери — даже окна не было.

Откуда же взялось это жёлтое недоразумение? Отполированная металлическая ручка. Сплошной жёлтый цвет. Из-под двери пробивался слабый свет.

Вдруг что-то щёлкнуло слева. Я повернулся — из старого будильника вылезла механическая рука. Маленькая, искусная. Пальцы щёлкнули ещё раз.

Два часа пополудни.

Странно. Я не помнил этих часов в своей комнате. Причудливые пальцы, канареечная дверь…

Я подошёл к окну. Пластилиновые деревья. Небо, будто нарисованное на оторванном куске линолеума. Солнце — синий воздушный шарик.

Синий? Но солнце — жёлтое.

Ну точно. Я во сне.

Проснуться, что ли?

Хотя мне здесь нравится…

Стук в дверь. От неожиданности я подскочил. Стук повторился.

— Кто там?
— Лёшка, открывай скорее, это мама! Руки заняты, не могу ключи достать!

Но мама умерла два года назад. Я никогда её не любил. «Ведьма», — думал я о ней при жизни. «Ведьма», — думал и на похоронах.

Похоже, пора будить себя.

Я ущипнул себя за руку что было сил. Стук повторился.
— Алёшка, ну открывай же!

Падение. Если ущипнул и не помогло — остаётся падение.

Я подошёл к окну и, не глядя, выпрыгнул.

Но она меня поймала. Мать. Я упал прямо в её объятья — мягкие, тёплые, невыносимые.

— Алёшка, исхудал весь! Пойдём, покормлю!
— Ты знаешь, что ты умерла? Что ты просто снишься мне?
— Алёшка, родной, так ведь и ты умер. — Она погладила меня по голове. — Теперь кормить тебя буду раз пятьдесят в день. Пятьдесят завтраков, пятьдесят обедов, пятьдесят ужинов. И компот. Ты же любишь компот?

Она улыбнулась:
-Ад, всё-таки.