Кусок с розочкой

У нас в отделе трудится Геннадий Петрович. С виду — ну человек как человек. Пиджачок, галстучек, очки. Здоровается первым. Дверь даме придерживает. Котёнка в подвале подкармливает. Красота, а не коллега.

Но.

Всегда есть это самое «но», после которого хочется снять очки и протереть глаза.

Торт на День бухгалтерии. Восемь человек. Восемь кусков, логично? Геннадий Петрович берёт нож — и так, знаете, деликатненько, с улыбкой, — чуть-чуть сдвигает. И выходит ему не кусок, а целая территория. С розочкой. С уголком крема, который вообще-то предназначался для Людмилы Ивановны. А Людмила Ивановна смотрит и молчит. Потому что Геннадий Петрович уже жуёт. С удовольствием. С закрытыми глазами.

На совещании — слово не даст вставить. В столовой — последний компот забирает. В лифте — первый заходит, последний выходит, и кнопку «держать» ни разу не нажал. Ни разу! За шесть лет!

— Эгоист, — шепчет Людмила Ивановна. — Глыба. Ледник.

А я думаю: ну ладно торт. Ну компот. Но ведь и на чужой день рождения приходит с открыткой. Без подарка. С открыткой за двенадцать рублей. И подписывает: «Счастья, здоровья, успехов. Геннадий». Точка. Без восклицательного знака. Экономит на эмоциях.

И вот. Ноябрь. Геннадий Петрович не выходит на работу. День. Два. Неделя. Две.

Людмила Ивановна уже и тортик купила — по такому случаю.

И тут является он. Бледный. Ходит, знаете, как-то осторожно. Садится не сразу. Сначала смотрит на стул. Потом на соседний стул. Потом садится боком, как садятся на горячую батарею в декабре — осторожно, с расчётом и с надеждой, что не обожжётся.

И кладёт на стол кадровичке бумажку. Справку. С печатью.

Я потом видел. Не подглядывал — случайно. Ветерком поднесло.

Диагноз. По-латыни. Но слово знакомое. Такое, знаете, круглое. Как бублик. Как та самая розочка на торте.

И тут меня осенило.

Он же не торт себе резал. Он сидеть не мог нормально. Ему встать больно было. Он на совещании не слово отбирал — он ёрзал, ему неудобно было, вот и перебивал, чтобы быстрее сесть-встать-пересесть. Компот последний брал, потому что ему клетчатка нужна была. А открытка за двенадцать рублей — потому что в аптеке свечи тысяча сто двадцать, и не до подарков.

Он не о себе думал.

Он о ней думал. О своей заднице. Буквально. По справке. С печатью.

А ведь говорят: между головой и тылом связь прямая. Короткая. Без пересадок. Как только внизу прижмёт — наверху сразу все мысли туда уходят. Никакого тебе стратегического планирования. Никаких квартальных отчётов. Один вопрос: «А как бы мне сейчас сесть так, чтобы не ойкнуть?» может мы его считали эгоистом, потому что он только и думал о своей заднице.

И Людмила Ивановна посмотрела на справку. На Геннадия Петровича. На тортик, который она купила по случаю его отсутствия.

И отрезала ему самый большой кусок.

С двумя розочками.

— Садитесь, Геннадий. Аккуратно.

Он сел. Боком. И улыбнулся. Впервые за шесть лет — без расчёта. Просто от облегчения.

А я записал. Для потомков. Что эгоизм эгоизму рознь. Бывает человек — сволочь. А бывает человек — справка. И разница, доложу я вам, в одну печать и один диагноз.

И ещё. Торт в тот день никто не делил. Каждый отрезал себе сколько мог съесть.

Это, знаете, очень справедливо.

Г. П. выздоровел в январе. Торт больше не режет. Но компот — последний — всё-таки забирает. Привычка. Или рецидив. Не уточнял