Пьедесталы судьбы

Книга первая. Часть I
               
Пролог

Из дневника бывшего командира Барнаульского казачьего полка, Первого Среднесибирского корпуса армии адмирала Колчака, полковника Шесталова Николая Алексеевича.
Тысяча девятьсот тридцать пятого года, пятнадцатого числа, марта месяца. Тяньцзин.

 …Мои многолетние размышления о трагической гибели тысячелетней русской цивилизации дают мне право осмыслить случившееся с Российской империей как Апокалипсис. Зарево коммунизма – это кроваво-грязные сполохи во тьме наступившего безвременья. Изменения, обрушившиеся на Россию, в корне уничтожили социальные, экономические и прочие связи между людьми и самой страны против всех на ином, антагонистическом уровне.

 Шельмование вековых мечтаний человечества о равенстве, братстве и равных возможностей для каждого, использование их для достижения своих целей обернулось самой бесстыдной и ложной приманкой. Обманку, которую сотворили вожди, вожаки и атаманы разбойничьей, по своей сути, идеологии, дали заглотнуть народу. Люди не поняли, что они попали в тенеты других вождей. Ничем не лучше прежних. Миражи счастливой жизни стали самым неотразимым аргументом для обращения всего народа в духовное, социальное и физическое рабство.

На огромном пространстве некогда великой страны, погруженной в самое страшное своё состояние за всю историю цивилизации человека, на населявшие её народы были накинуты цепи принуждения и насилия. Загнав в капкан революции, взращённой выхолощенной абстрактной идеей, годной только для идеальной человеческой натуры, узурпаторы вымостили для обманутого народа путь, который вёл в никуда. Погоняемые безжалостной волей осатаневших вождей, опьяненных властью и кровью, толпы одураченных людей сбивались в многочисленные стада. Весь мир со страхом и ужасом взирал на сорвавшуюся с цепей обезумевшую орду, натравленную на них кучкой шизофреников и негодяев. Ослепленные, оглупленные пустой, никчемной идеей фальшивого братства, утопического мира и призрачного счастья, эти люди были готовы на все. А потому, ополоумев от вседозволенности, они предавали друг друга в лапы палачей. Никакие узы родства, дружбы, морали и нравственности не были для них священны.
 
Если подойти к революции, как к самой катастрофичной и навечно определившей одну из экзистенций развития великой нации, то полагать, к несчастью, обратное уже не представляется возможным. Она обрушила весь ужас насилия и жесточайшего террора, обернувшегося величайшей в истории трагедией для несчастной, истерзанной России...

 Глава 1

Свет луны безразлично заливал седые просторы бесконечной тайги. Где-то там, внизу, меж мощных стен высоченных елей тонкой жилкой вилась заснеженная дорога. Выстуженный крепчайшим морозом воздух звенел под полозьями розвальней, запряженных парой невзрачных лошадёнок. На санях находились несколько человек. Мужчина и женщина сидели по краям саней. Между ними, из-под толстой кошмы выглядывали три детских личика.

Женщина держала на руках еще одного ребенка, закутанного в несколько шалей. Ее бледное, усталое лицо еще хранило следы былой красоты. Бесконечные скитания от одного села до другого, разбросанных на огромном пространстве сибирской тайги делали свое дело. Но выбирать не приходилось. Кочевая жизнь бродячей труппы не давала передышки. Женщина глянула на мужа. Ему приходилось намного труднее и тяжелее. Весь труд по организации спектаклей, договоров и бытовых проблем ложились на его плечи.

Тихая, спокойная ночь умиротворяла, снимала дневную усталость и гасила тяжкие мысли. Задремавшие ездоки не заметили, как из густого подлеска выметнулись несколько теней. Стая волков, просверкивая холодным огнем голодных глаз, беззвучно понеслась за розвальнями. Лошади, почуяв неминуемую гибель, вдруг всхрапнули и понесли. Возница, обернувшись, с каким-то всхлипом крикнув: «И-иэх, Матерь Божья! Пропадем ведь, пропадем! Держитесь православные!», принялся нахлестывать лошадей. Женщина лихорадочно затолкала детей под кошму. Сама легла рядом, закрыв маленькие тельца руками.

Стая стремительно нагоняла сани. Впереди неслась огромная черная тень. В несколько прыжков она догнала розвальни и вскочила на задок саней. Широко расставив лапы, огромный вожак, казалось, вселял бесконечный ужас. Маленькая девочка, выглядывая из-под кошмы, застыла от сковавшего все тело страха. Она видела пасть волка, ряд огромных зубов, блестевших в ярком лунном свете. Его глаза светились дьявольским огнем, о котором ей рассказывала мама.
 
Мужчина в попытке остановить зверя, бросал в него что попадется под руку. В ход шли реквизит, бутафорские принадлежности, коробки с гримом и парики, но все было напрасно. Волк пригнулся, приготовившись к броску, но сделать его не успел. Мужчина схватил бутафорскую пику и изо всех сил навалился на древко. Слетевшее тело вожака сбило ближайших волков. Но остальная стая только прибавила прыти.

Через несколько минут бешеной гонки показались огоньки деревенских хат. Собачий лай, несшийся густобрехом со всех сторон, поднял мужиков из ближайших дворов. Из некоторых раздались выстрелы. Стая мгновенно рассыпалась и растворилась во тьме.
…– И что за нечистая сила потащила вас в такое время? В наших краях это глупость великая. В прошлом годе волки почтаря загрызли. Тоже торопился к празднику. Оно-то понятно, зрелище к празднику в самый раз. И то, приехали бы утром. Утром можно было с обозами. Они часто идут в Усть-Чарышскую пристань...

Хозяин избы долго еще говорил, но отец его не слушал. В неверном свете свечей его лицо было бледно-серым и каким-то чуждым. Не таким, какое у него было, когда он говорил с Леночкой. Девочка понимала, что они избежали страшной опасности. Глядя на отца, ей казалось, что на его лицо надета маска, какую он надевал во время представлений. Мама сидела за столом. Слушая разговор, она, кормила младенца распаренным хлебным мякишем, завернутым в тряпицу. Своего молока у нее давно уже не было. Этот ребенок стал для них с мужем очередной нечаянной обузой. Раздерганная на куски суматошная жизнь не давала передыху на хоть какое-то подобие интимных отношений. Как ни старались они с мужем избегать критических ситуаций, раз за разом дети-погодки становились для них. Несмотря на это Всеслав категорически был против абортов. Он знал, что бывает при вмешательстве местных знахарок и повитух. А денег на нормального доктора взять было неоткуда. Смиряясь с неизбежным, супруги воспринимали детей, как дар судьбы.
 
Еще затемно их разбудил громкий разговор. В сенях хозяин препирался с заезжими мужиками. Те что-то настойчиво предлагали ему, но хозяин раздраженно отнекивался: «Не надобно, этого добра у меня полдвора завались. Вон соседу продайте, ему все впрок пойдет. Ни шиша нет и ваше сойдет…». Мужики еще потоптались и вышли из избы. Хозяин вошел в комнату. Заметив, что постояльцы не спят, он бодро сказал:

– Ну что, встали уже? Вот и ладненько. Моя хозяйка вам похлебку сварила. Как поедите, можете ехать далее.

Отец поднялся с лежанки. Кивнув, он сказал:

– Спасибо вам, Никифор Игнатьевич. Вы добрый человек. Как ни случиться оказаться у вас, всегда хлеб-соль и ночлег на лучшем месте. И дети в тепле. Не каждый так сподобляет нам в нашем деле.

– Ну, будя, будя вам, – добродушно ответил хозяин. – Ужо я нехристь какой, чтобы добрых людей по сараям и сеням приткнуть. Я вот что… Тут проезжие мужики пособирали по дороге ваши вещи. Доставили мне, как прознали, что вы у меня. В сенях в туесах лежат. Забирайте…

Елена Федоровна открыла глаза. В комнате было еще темно, но за окном уже серел рассвет. Она лежала неподвижно, не в силах даже пошевелиться. Ночной ужас не отпускал от себя. Елена Федоровна редко видела этот сон. И всегда он был словно наяву. Оттого ей было жутко и ознобливо. Больше семидесяти лет кошмарное видение терзало ее как тогда, в ту страшную, ледяную ночь.
 
Елена Федоровна приподнялась. Взяв стакан с водой, стоявший у кровати на столике, сделала несколько глотков и откинулась на подушку. Память цепко держала те далекие дни. Елена Федоровна погрузилась в воспоминания. Хотя они были отрывочными эпизодами, какие бывают у малышки, только-только начинающей осознавать себя в огромном, непонятном мире, приходили они одно за другим, как яркие картины, краски которых время не смогло ни обесцветить, ни смыть...

Начало двадцатых годов выдалось смутное, голодное, надорванное, но душа простого люда требовала зрелища. Разогнанные театры порождали безысходную безработицу среди маститой и не очень актерской братии. Не желая участвовать в политических агитках, которые заполонили сцены театров, отставные актеры и театральные деятели, считая революционные действа за профанацию настоящего искусства, были вынуждены искать другие формы заработка. Не умея ничего, кроме актерской профессии, они принялись создавать передвижные театральные объединения. Так и колесили по районам бродячие труппы, являя народу лицедейство на скорую руку. Нанимаясь за гроши, за мешок картошки, за крынку молока, а то и просто за дешевое пристанище, эти люди терпели нужду и нищенское существование. Лето, как и осень почти полностью выпадали из возможности заработать что-либо. Крестьяне, измученные тяжким трудом, не изъявляли никакого желания сидеть поздним вечером на скамье и таращиться на примитивную сцену. От усталости они с трудом понимали, о чем говорят эти странные люди.

Лена никак не могла понять, почему мать с отцом так часто переезжают. Иногда они оставались на один-два дня в селе, где давали спектакль. Но чаще, чтобы успеть на следующее место, им приходилось ночью покидать село. Для этого заранее нанимался или ямщик, либо кто-то из местных, которым случайно подвернулась оказия ехать с родителями по пути. После спектаклей они спешно грузились в большие розвальни. Отец, высокий, с ввалившимися от усталости и недоедания глазами, мать, часто с большим животом на поздних сроках беременности, и дети, закутанные кто во что, рассаживались на свободные места от погруженного скарба.

В пути, случалось, заскакивали на постоялые дворы – отогреваться. Но чаще они на час-полтора останавливались в крестьянских избах. Избы встречали их кислым духом овчины и печного дыма. Хозяева, больше из жалости, пускали лицедеев к печи. Отогрев детей, они пили кипяток с сухарями, – скромное угощение от хозяев, потом снова усаживались в розвальнях и ехали дальше.

На новом месте отец принимался искать подходящее место для спектакля. Снимали, если везло, большую хату. А если село было побогаче, то располагались в огромном нетопленном амбаре, где дыхание актеров вылетало паром. Иногда перепадало и вовсе невиданное счастье, – удавалось договориться с арендой клуба, где сцена была настоящая, дощатая, и висели гирляндой прожектора из консервных банок.

Беда была одна – артистов не хватало. Местный люд, изнуренный бытом и недоверием к городу, наотрез отказывался связываться со столь мизерным заработком. Никто не хотел кривляться на потеху соседям за те медяки, что «лягут в шапку» после представления. И тогда отец высматривал в толпе разбитного балагура. Такой всегда находился: гармонист, пьяница или просто бездельник с бедовыми повадками, которому сам черт не брат. Его брали на вспомогательные роли – стражника, кулака, вестового. Тому было все равно, где находиться, лишь бы вечером у него была обещанная четверть самогона. Сидя в углу за ситцевой занавеской, ему приходилось создавать шумовое оформление. Тряс листом жести, изображая гром революции, стучал деревянной колотушкой, – и зритель слышал поступь красной конницы, дул в пустую бутылку, – и над залом вставал тревожный гудок восстания.

Сюжеты ставили революционные, под стать времени. В пьесах кулаки прятали мешки с зерном, комиссары гибли от бандитской пули, а над сценой, словно призрак грядущего счастья, тряпичная лента плаката взывала к победе пролетариата. Мать, прильнув лицом к нарисованному углем окну, давала свои взволнованные реплики. Голос ее, низкий и глуховатый, разносился под стропилами амбара:
«Вот ведут на расстрел несколько человек… Босиком по морозу. Их построили… офицер дал команду…».

Слова падали тяжело, как комья мерзлой земли. И в этой тишине становилось слышно, как за сценой нанятый мужичонка осторожно и редко бьет пальцами по туго натянутому холсту – словно далекая барабанная дробь тонет в колючем февральском ветре. В зале воцарялась напряженная тишина. Мужики, проникшись моментом, снимали шапки, бабы тянули платки к глазам.
 
По окончании этого действа, отец с матерью преображались. Нацепив шутовскую одежду, они принимались петь частушки и изображать сатирических типажей из народного фольклора. Доставалось всем: кулакам, богатеям, попам и деревенским пьяницам.
Отец был великолепен. Он вживался в каждую исполняемую роль настолько, что зрители, хлопая себя по коленям, в восторге орали: «Смотри, это же сам…», называя клички тех, кого в данный момент увидели в изображаемом образе.

Особым успехом пользовался скетч «Арлапапан». Леночке особенно нравилась эта сценка. Слава о нем разошлась по местным деревням и поселкам. Куда бы ни приехали отец с матерью, из зала непременно кричали: «Арлапапан давай!..». Отец надевал лапти, холщовую, навыпуск рубаху, широкие шаровары и на голову напяливал рыжий, нечёсаный парик. Леночка поначалу не узнавала в другом мужчине маму. Она так неузнаваемо преображалась в молодого парня, что девочка недоумевала, почему на сцене нет мамы.

Сюжет скетча был прост. Двое деревенских приехали в Нижний Новгород, на ярмарку. В это время там проходили показательные полеты на самолетах. Все посетители ярмарки желали зрелища, а потому торговля сама собой замерла. Мужики решили пойти на ярмарку наутро. Перед этим они разделили деньги. Старший свою долю сунул в лапти, приговаривая: «Подальше положишь, поближе возьмёшь». Но парню было невмочь просидеть целый вечер в душной клетушке, которую они сняли у местного барыги. Он решил поглядеть на невиданное чудо, – собранные из палок и тряпок летающие аэропланы. Сунув свою долю за пазуху, парень ушел.

Старшего мужика деревянные клетки, летающие по воздуху, не интересовали. Он решил, что в это время лучше поспать. Отец старательно изображал, как тот храпит на весь клуб. Наемному мужику из деревенских была поручена роль вора. Он суетился, всем видом показывая, что ищет деньги. Ему из зала кричали: «Деньги в лаптях… Куды полез, лапти под мужиком…». Наконец вор нашел деньги и вытащил их из-под спящего мужика.

Пришел парень, изрядно навеселе. Старший мужик требует у парня деньги. Парень отвечает: «На арлапапан (аэроплан) загляделся и меня обокрали». В свою очередь молодой насел на старшего, желая увидеть его деньги. Когда они поняли, что их обокрали обоих, то без денег им нечего было делать в Нижнем Новгороде.

Приседая друг перед другом, мужики, разводя шаровары в стороны, восклицали: «Кю!». Потом старший, таская парня за волосы, орал, приговаривая: «Тебя, дурня, арлапапанили! Если бы ты не ушел пьянствовать, все деньги были бы на месте!».

Если деревенские были довольны зрелищем, то это сразу отражалось на семейном прибытке. Мужики тащили полуштофы с самогоном, а бабы угощали мать и детей вкусными пирогами с малиной или запечёнными потрохами. Расставались почти родственниками. Приглашали заехать к ним еще, обещая щедрое вознаграждение и созвать из соседних сел свою родню…

 Жизнь, как бесстрастная фемида, любит испытывает свое людское стадо на выносливость. И часто ее слепой выбор падает на несмышленышей. Бедой и несчастьем оборачивается ее безжалостный приговор. Леночка в свои четыре года полностью испытала этот жестокий удар судьбы.

Весенне-летняя пора с изрядным куском осенних дней оборачивались для семьи серьезной проблемой. Работа от темна до темна не очень располагал вымотанных до последних жил крестьян к вечерним зрелищам. Так было по всем местам, куда родители приезжали. Один-два скучающих деревенских люмпена на задних лавках в каком-нибудь амбаре не делали погоды.

Посему, чтобы не остаться без средств к существованию, отец с матерью на все лето и осень подряжались работать у одного из зажиточных селян. Скудное пропитание и худая хибара из-под дровяника за работу весь день были единственной платой.

Дети, предоставленные сами себе, бродили по окрестностям деревни вместе с обретенными друзьями. Младшие, Игнасик и Верочка, старательно выполняли наказ матери – слушаться Лену и не отлучаться от нее ни на шаг. Жаркие летние дни были заполнены разными удивительными делами. Купание в озере, походы за грибами и ягодами, энергичные игры с деревенскими ребятами быстро утомляли младших. Лена отводила их в жилище, укладывала спать. Братик с сестрицей засыпали мгновенно и крепко. Свобода на несколько часов была подарком для Лены. Она закрывала на щеколду двери и убегала с подружками за село.

Веселые, беспечные игры на такой вольнице были самым счастливыми днями в жизни Леночки. Любимым делом всех деревенской молоди было печь картошку над ямами углежогов. Многие мужики-жигари занимались этим делом. Томить древесину в накрытых ямах для получения древесного угля или дегтя из бересты было насущной необходимостью. Им торговали на районных ярмарках, где он раскупался городскими предпринимателями для производства смолы и поташа. Кузнецы тоже были в числе основных покупателей, потому весь летний сезон возле многих сел жигари занимались этим прибыльным делом.

После извлечения угля из ям, они еще долго оставались горячими, как печи. Какое-то его количество оставалось на дне. Так и тлел он, укрытый золой, днями. Края ям обрастали травой и были почти незаметны. Случалось, неосторожная мелкая животина, вроде подсвинков-кабанчиков, барсука или несмышлёныша-лисенка попадала в такую ловушку и изжаривались до кулинарной готовности. Деревенские мальчишки знали об этом и потому с раннего утра обследовали коварные ловушки. Они не брезговали ничем, так как мясо любой живности было для вечно голодных подростков них пиршественным деликатесом.

Но чаще всего детвора занималась испеканием картофеля. Для этого мальчишки насаживали картофелины на прутики и жарили над дармовым жаром. Но как бы много ни получалось печеного картофеля, доставалось не всем. В основном поедателями вкусных картофелин была своя братва.

 Лена захотела сама испечь себе картофелину. Выпросив ее у мальчишки, девочка подошла к краю пышущей жаром ямы и протянула пруток. Веточка была коротка. Она пододвинулась чуть ближе к краю, вытягиваясь над ямой как можно дальше. Край ямы предательски поехал, и Леночка сползла вместе с ним в горячую массу тлеющих под пеплом углей…

Почти месяц Лена лежала в повязках на ногах и руках. Струпья, подживая, лопались и причиняли ей невыносимую боль. Фельдшер первое время накладывал повязки, смоченные марганцовкой, но это мало помогало. Мать смазывала ее раны медвежьим жиром и барсучьим салом, накладывала влажные повязки из таежных трав. Глубокими оказались ожоги…

Воспоминания вспыхивали яркими образами и гасли в сумрачном тумане времени, но одно из них Елена Федоровна помнила со всей яркостью чувств того незабываемого мгновения в ее маленькой жизни…

Это случилось на одном из бесконечных постоев. К вечеру они остановились в доме сельского учителя. Уладив дела с извозчиком, отец прошел в дом. Мать, подняв детей, ввела их, сонных и притихших, в комнату. Пока мужчина, хозяин дома, о чем-то разговаривал с отцом, в комнату вошла девочка в аккуратном платьице. Она смотрела на детей с робким любопытством. В ее руках Леночка увидела нечто невероятное.

Это была большая, в праздничном одеянии кукла. Но Лену поразило не ее одежда. Ее изумленный взгляд приковала к себе головка этого чуда. Фарфоровое личико с застывшим восковым румянцем, с огромными, распахнутыми в невозможном удивлении глазами и тонкими штрихами бровей стала для Леночки потрясением, сравнимым разве что с божественным откровением.
 
До этого мгновения она и слыхом не слыхала об игрушечной красоте. Ее куклами были свернутые из тряпок подобия детской фигурки. Лица им рисовали угольком, и они быстро превращались обратно в ветошь. А здесь все сверкало самим совершенством. Невозможность существования этой вещи потрясло ее. То, что купить такую куклу было непосильной тратой денег для ее родителей, Лена просто не могла вместить своим детским умом.

И когда в доме погасили огни, ее словно что-то начало жечь изнутри. Сон бежал от нее. Перед глазами в темноте, словно несбыточная мечта из иного, запретного мира, стоял фарфоровый лик. Она встала, крадучись, словно маленький ночной зверек. Половицы отзывались на каждый шаг предательским скрипом, кровь стучала в висках. Леночка знала, как может знать только ребенок, выросший на страхе Божьем, что брать чужое нельзя. Это смертный грех, заповедь, намертво укрепившаяся в ее детском сознании. Но желание, владевшее ею в ту минуту, перебороло все законы. Противиться ему малышка была не в состоянии. Это было выше её сил, выше силы воли, это был затмевающий разум жажда обладания невиданным сокровищем.

Картонная коробка, в которой хозяйская дочка хранила свои сокровища стояла в углу. Леночка нетерпеливо опустила руку в этот ворох разнообразных игрушек. Ее пальцы сразу наткнулись на прохладную гладкость фарфора. Жарким комочком забилось сердце малышки. Леночка поняла мгновенно: эта вещь была ей нужнее воздуха. Еще девочка поняла одно: всю куклу ей не унести, не спрятать так, чтобы об этом никто не узнал. Леночка ни секунды не задумывалась, – если нельзя завладеть всем сокровищем, то пусть это будет самое драгоценная ее часть.

Она схватила головку и, сжав в кулаке, изо всех силенок повернула ее. Лена даже не удивилась, как быстро головка отделилась от самой куклы. Прокравшись обратно, девочка завернула кукольную головку в платочек и спрятала ее в карман своего пальтишки.
Утро, пока шли приготовления к отъезду, завтрак и рассаживание в сани, Леночка была сама не своя. Ее мучил страх обнаружения пропажи и наказания за взятую тайком чужую вещь. И только отъехав подальше от дома, она успокоилась. Нащупывая в кармане свою драгоценность, девочка не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на нее еще раз хоть одним глазком.
 
Улучив минутку, пока все были заняты делами, Леночка вытащила платочек и приоткрыла его. При виде головки, ее сердце забилось, как у маленькой птички, зажатой в кулаке. От волнения она не смогла удержать в кулачке свое сокровище. Головка выпала из платка и покатилась к ногам матери. Та взяла головку и глянула на Леночку:

– Что это? Откуда?

Дочь, запинаясь, со слезами в голосе, рассказала, как у нее оказалась эта головка от куклы. Мать, сердито одернув ее, повернулась к отцу: «Ну что с ней поделать!». Не прерывая своей гневной тирады, она продолжила выговаривать дочери: «Ты хоть понимаешь весь стыд и позор своего поступка! Что подумают люди, принявшие нас, посадившие за свой стол! А? Надо вернуть ее, непременно вернуть!». Отец, смотревший на эту сценку, вздохнул и покачал головой: «Оставь Лена, пусть у ребенка будет эта безделица. Хоть какая-то настоящая игрушка». Мать не сказала отцу ни слова. Привстав, она попросила возницу развернуться и поехать назад.

Всю обратную дорогу Леночка сидела ни жива, ни мертва. Невыносимый стыд жег ее сердце. Вот она – расплата. Мать, не смотря на дочь, глухо проронила: «Сумела взять, сумей вернуть. Пойдешь, отдашь игрушку и извинишься за свой поступок».

…Елена Федоровна вздохнула. Легкая улыбка тронула ее губы. Сколько раз потом, когда на жизненном перепутье ей приходилось выбирать меж доступным, легким вариантом и трудным, но единственно верным решением, она вспоминала этот случай. Он стал охранителем ее судьбы.

Той поздней осенью отец затеял с матерью долгий, приглушенный разговор. Лена, засыпая, слышала сквозь тонкую перегородку слова «деньги», «билеты» и «Омск». Говорили о каком-то давнем приятеле отца. Тот прислал письмо, в котором горячо убеждал их бросить всё и приехать: в городском театре открывались актерские вакансии, можно было зацепиться. Друг писал, – ехать надо срочно, пока труппа не набрана.

Потом была дорога. Плацкартный вагон, пропахший махоркой и сырой овчиной, гудевший, как улей. Семья занимала нижнюю полку. Трое детей, лежали на полке, словно горошины в стручке. Мать, опустив голову, дремала возле них. На долгие несколько дней мир сузился для них до двух полок из серых досок и щелей, в которые сквозило сырым, прелым воздухом поздней осени. Пахло потом, углем и чьей-то кислой капустой. Тряска не прекращалась ни на миг, унося их прочь от старой жизни – в неведомый Омск. Вокруг колыхалось море разношерстных пассажиров: мешочники, красноармейцы, бабы с узлами, инвалиды…

На полустанках, едва поезд начинал тормозить, отец накидывал пальто и, рискуя повредить ноги, спрыгивал с подножки. Расталкивая таких же бегущих, он изо всех сил несся к станционному титану. Там уже закипала жесткая свара. Набрав кипятка, отец у первой же бабы менял что-то на получерствую, третьего дня выпечки краюху хлеба пополам с отрубями.
 
Леночка с замиранием сердца ждала его возвращения. Ей было страшно, что отец потеряется в этой тьме и она никогда больше его не увидит. Но отец возвращался с краюхой хлеба за пазухой, держа в руках жестяной чайник, наполненный кипятком.
Удушливая теснота, стук колес, крики, плач младенцев, изматывающая тряска и запах угольной гари, густо сдобренный вонью мокрой шерсти остались в памяти Леночки на всю жизнь.
 
Так, в четыре с небольшим года, кончилось ее детство. Его определили не годы. Это маленькое существо не могло и думать, что это время ее жизни станет для нее последними днями беспечно-счастливой поры.