И день прошёл и день грядёт. 3-9

9.

  Целуя Сафрона перед уходом на работу, Агнесса сказала, чтобы он не волновался, не переживал и не приезжал за ней сегодня, поскольку она едет с Саввой на его машине в область в загородный дом богатого Буратино, горячо желающего получить средневековый интерьер в своём дворце. Они могут задержаться, домой её привезёт Савва.


  Когда она вышла, Сафрон вышел на балкон дожидаться её выхода на улицу, это у них стало ритуалом. Перейдя улицу, Агнесса останавливалась, задирала голову к балкону, улыбаясь, махала ему рукой, а он ей. Перед тем, как исчезнуть за поворотом, она ещё раз останавливалась и ещё раз попрощалась с ним.


  Всегда после этого Сафрона охватывало кратковременное чувство неизъяснимой пустоты, возникшей в квартире, но это чувство быстро проходило, когда он совершал обход квартиры. Везде он видел её: в спальне жил её запах, в гостиной корзинка с клубками шерсти и спицами возвращала её уютный образ, сидящей с поджатыми ногами на диване со спицами, в кухне каждая мелочь говорила о пунктуальной хозяйке, у которой всё под рукой и рационально распределено.


  Больше всего он любил бывать в студии. Работая, Агнесса любила, чтобы он сидел в уголке на табурете, и часто спрашивала его мнение. Выслушивала его молча, принималась за работу, отходила в сторону и опять спрашивала его мнение, а заканчивая работу, целуя, непременно говорила: «Ты мне очень помог, родной», а он смеялся: «Как муха, сидевшая на рогах пашущего быка». — «О, нет, — смеялась она, обнимая, — ты пахал вместе со мной, оттого и нюансы получались».
Вот и сейчас он зашёл в студию. «Что-то изменилось в «Балтийском пейзаже», что-то придавшее чуть больше спокойствия волнам? Когда успела? Ночью вставала?» — с нежностью думал он. В средневековом Сафроне во в флорентийском берете, тоже нечто неуловимо изменилось. Сафрон включил софиты и рассмеялся: «Горчинка в улыбке! Она её всё же поймала».
 


  Он полистал листы с карандашными набросками: Головчин — в тоге римского сенатора с лавровым венком на седой голове скалил лошадиные зубы, чуть заметные рожки торчали из венка, в лице чванливость и похоть. Троица обнявшихся весёлых и чумазых молодых парней в гимнастёрках весело смотрели в мир, на земле валялись автоматы и каски. Сафрон вгляделся: «Савва, Иннокентий, Афоня!»
Недавно он расспрашивал о них у Агнессы. Она рассказала, что лет шесть назад познакомилась с ними на вернисаже, они пригласили её в свою тусовку.  Это был такой неформальный тёплый и тесный клуб продвинутого питерского андеграунда. Было весело, интересно и без пошлятины, она несколько раз ходила туда. Рассмеявшись, говорила, что Афоня, стоя на колене, галантно просил её руки. «Да он же и сейчас в тебя влюблён! Он так на тебя влюблённо смотрел на твоих именинах! — воскликнул Сафрон. «И я его люблю сестринской любовью, — ответила Агнесса, — не будь мавром, родной, пожалуйста». Дальше её отношения с троицей друзей соединились и делом. Савва с Иннокентием, выпускники архитектурного института и свободный художник, недоучившийся в Литературном Афоня, пригодились ей, став друзьями и надёжными компаньоны.
 

  Когда у неё случались, так называемые, дизайнерские халтурки, они работали вчетвером. Они подбирали надёжную бригаду строителей, которые выполняли грубую строительную работу, электрику, сантехнику и прочие пожелания владельцев домов. Друзья были не только мастеровиты, это были люди знающие своё дело, профессионалы с крепкой теоретической базой, практическим опытом, пространственным мышлением и знаниями распределения красок и тонов, универсалы.
 

\  Для напыщенных негоциантов Иннокентий мог отлить и гипсовых Венер, наяд с лицами их жён, чванливого бизнесмена в полный рост в царственной позе, карнизы отлить «как в Эрмитаже», панно цветное сотворить. Вообщем, троица была не заменимой командой, поскольку кроме своей работы они строго контролировали работу строителей и не давали им наделать «косяков». Денежки команда делила поровну на четверых, в если скупые хозяева начинали ловчить при расплате, в дело вступала


  Агнесса со своим очарованием, а однополчане, как три былинных богатыря, всегда были готовы отстоять свои кровные деньги.
В мастерской на полке он заметил большеформатный альбом, который раньше не видел и открыл его. С удивлением он перелистывал листы. Агнесса отдавала предпочтение пейзажной живописи, но здесь были эскизы обнажённой хрупкой женщины. Женщина с распущенными длинными и волнистыми волосами стояла у кустов папоротника, покрытого росой, чуть наклонясь к кусту, лицо вполоборота обращено к зрителю, сложенные рядом ладони с каплями воды поднесены к лицу.
 

  Альбом весь был в эскизах этой женщины у кустов в разных вариантах. На последнем листе эта же женщина стояла у кустов с девочкой, спинами к зрителю, их лица вполоборота были обращены к друг другу, они держались за руки. Что-то мучило Сафрона, что-то было спрятано в этих рисунках, притягивало. Он ещё раз просмотрел рисунки, но ничего не вывел из обзора.


  За чаем на кухне, он стал дочитывать «Чёрный обелиск» Ремарка, но прочитав две страницы, закрыл книгу, захандрил, вспомнил, как мама с отцом по очереди читали эту книгу, иногда похохатывая, как отец с друзьями обсуждали книгу и смеялись. Книга должно быть весёлая, решил он тогда и сел в кресло с книгой, но отец сказал, что ему ещё рано читать такое. Он удивлённо спросил у него: «Это же весёлая книга? Вы же так хохочете!» — «Не очень-то весёлая, — ответил отец с улыбкой, — а, впрочем, читай. От этой книги худа не будет, перечитаешь, а лет в восемнадцать ещё раз прочтёшь по-другому, а в тридцать совсем по-новому». И он читал, погружаясь в какой-то фантастический мир и время людей, жизнь которых не укладывалась в то, что он знал и видел в свои двенадцать лет. Читал, и ему не было смешно — становилось страшно.


  Он закрыл книгу, думая: «За каждой прочитанной книгой какой-то кусок твоей жизни, изжитое время других мыслей, бед, радостей, людей». Он прошёл на балкон. День сиял, небо было ясным, проспект жил шумной воскресной суетливой жизнью. «Целый день ничего не делать?» — зудело в голове, он позвонил Захару. Тот шёпотом, перед кем-то извинившись, тихо проговорил: «Брат, не могу сейчас говорить, мы с сестрой у нотариуса, я перезвоню, здесь сплошной юридический абырвалг».


  Сафрон уже решил собраться и сходить к Соборной мечети и в Петропавловскую крепость, но его остановил звонок Саши.
— Привет, нас тут с Ге;рой дед конкретно припахал. Вот сжалился, объявил на полчаса перекур, — смеялся Саша, — я и решил вам позвонить. Как жизнь молодая?
— Один дома, скучаю, чем же он вас нагрузил?
— Обои клеим. Вчера мы с Геркой весь день старые снимали, мебель переносили, стены чистили, грунтовали, мусор выносили. Бабушка прибралась, мы сегодня всего две полосы за три часа наклеили, третью испортили. Нелёгкое это дело, доложу я вам, особенно когда дедуля командует и злится.
Сафрон мгновенно отбросил свои планы. Пообщаться с Сергеем Андреевичем, Ольгой Николаевной, мальчишками, поработать? То, что нужно сегодня, чтобы не закисать!
— Я к вам. Через полчасика буду. Я специалист высочайшего класса по поклейке обоев, раз пять с отцом клеил, опыт есть.


  Через полчаса с пакетами из KFC он звонил в дверь Голубятниковых. Карацюпа был начеку, с удовольствием обнюхал пакет, повиливая хвостом. Сергей Андреевич пожал руку, но без прежней демонстрации силы, рукой вялой, безжизненной. Мальчишки с весёлыми мордашками улыбались, Ольга Николаевна обняла его, тихо спросила о здоровье Агнессы. Ему нашли треники и старую майку. Такие обои, в метр шириной, ему ещё не приходилось клеить, прочитав инструкцию, он расхохотался. 
— Техника в руках дикаря груда металла, инструкции нужно читать, неучи. Один мой знакомый, как-то вместо закрепляющего препарата выпил слабительное, представляете, что с ним случилось? Вы, что обои клеем намазывали? Так и месяц можно их клеить и косяков наделать. Это какая-то новая технология, в инструкции рекомендуют клей наносить на стену, нарезать полотна не нужно, а рулон просто раскатывать по ходу наклейки
— Без отвеса клеили, на глазок? — посмотрел он на стену.


  Саша толкнул Германа в бок, рассмеялся:
— Дедушка сказал, что у него глаз, как алмаз.
Сергей Андреевич засмущался.
— Ну, маленько накосячили, вижу.
Сафрон приказал принести шнур, какую-нибудь большую гайку, карандаш, канцелярский нож, рулетку, ножницы, молоток. Из гайки и шнура сделал отвес, отмерил на стене ширину нового полотна, показал Гере, как намазывать валиком клей на стену, сам залез на стремянку. Через полчаса было наклеено одно полотно. Ещё через час дошли до угла комнаты. У окна работа замедлилась, и довольный Сергей Андреевич объявил обед.


  Сафрон выложил на стол свои дары, Ольга Николаевна принесла блины и компот. Сергей Андреевич был бледен и молчалив, это действовало на всех, обычной дружеской беседы не выходило, мальчики переглядывались.
— Серёжа, может ты приляжешь, передохнёшь? Ребята теперь сами справятся, — глянула на мужа приметливая Ольга Николаевна. Согласно кивая, он встал.
 — Пожалуй, не повредит, лапонька. Орлы, через полчаса за работу, слушаться Сафрона.
— Дед плохо себя чувствует сегодня, — тихо сказал Саша, когда Сергей Андреевич ушёл.
— Так зачем его тревожить? Он и правда неважно выглядит, справимся сами, пусть отдыхает, — встал Сафрон, — доклеим стену у окна и перейдём на другую сторону. Давайте стол отодвинем.


  В это время из спальни выскочил Карацюпа и рванул в прихожую. Из неё послышался грохот, матерная ругань, возглас: «Отвали, псина», затем появился пятивший задом Карацюпа с поднятым загривком, а за ним пошатывающийся Матвей с пылающими щеками.
— Блин, что это вы прихожую завалили? — вскинулся он, а увидев на стене обои, ухмыльнулся, — а-а-а, труд сделал из обезьяны человека…привет всем правильным людям. Оба-на! И Сафрон вездесущий здесь, хе-хе, как же без него… я вам не помешаю, работайте. Всего на пять минут забежал, чемодан соберу и выметусь, такси ждёт. Сафрона слушайте, он широкопрофильный специалист, всё может.



  Сафрон вспыхнул, нельзя было не услышать в словах и тоне Матвея грубой издёвки. Саша, побледнев, растерянно заморгал, Гера затоптался с пунцовыми щеками, Карацюпа рванул в спальню, а Сафрон ничего не успел сказать — Матвей скрылся в своей комнате, хлопнув дверью.  Когда он появился с чемоданом, из спальни вышла Ольга Николаевна и замерла.
— Матвей!  Куда ты, сынок, милый, присядь, поешь…
— В рот не полезет, — скривился он, — всем пламенный привет, будьте здоровы.   

  Сафрон всё ещё стоял окоченев. Для выяснения отношений с Матвеем момент был совершенно непригоден: нужно было пощадить Ольгу Николаевну и тут появился Сергей Андреевич, а с ним трусивший за ним с поджатым хвостом Карацюпа.
— Что за шум? — начал он и осёкся, — а-а-а, блудный сын вернулся.

  Матвей осклабился, глумливо поклонившись.
— Блудный, приблудный, дражайший папочка, моё вам почтение.
Ольга Николаевна закрыла лицо руками, выдохнув жалобно.
— Сынок…
— Далече собрался? — сузил глаза Сергей Андреевич, жена схватила его за руку, — Серёжа, Серёжа…
— Отсюда не видно, — ухмыльнулся Матвей.
Сергей Андреевич сделал к нему шаг, мягко освободившись из рук жены.
— Спокойно, спокойно, давай-ка пройдём к тебе в комнату, поговорим. Тебе не стоит никуда сейчас ходить в таком состоянии, — Сергей Андреевич сделал ещё один шаг к сыну.


  Сафрон смотрел на Матвея, он видел наполняющиеся влагой глаза, что он еле сдерживается, чтобы не расплакаться, а пьян основательно.
— Не о чем говорить, — Матвей взялся за ручку чемодана, — всё переговорено.
И тут Сашу, как ветром сдуло! Подлетев к Матвею, он схватил его за руку, умоляюще проговорив:
— Погоди, Матвейка, погоди, не уходи, поговори с дедушкой, прошу тебя, ты даже представить себе не можешь, как ты нам сейчас нужен, как нам всем тяжело.
— Обои-то клеить? — скривился Матвей, выдернув руку, — успел уже доложить любимому деду, Павлик Морозов? Моя жизнь — моя жизнь, всё, всё, прощайте, не доставайте.
 

  Сергей Андреевич недоуменно глянул на жену, Сашу, с красными пятнами на щеках.
— Александр Сергеич, он назвал тебя Павликом Морозовым? Что за тайны Мадридского двора, Саша, Ольга?
Саша опять схватил Матвея за руку.
— Если уйдешь, я сейчас же всё расскажу дедушке!
— Вот привязался, пусти, щенок, — опять вырвал руку Матвей, Сергей Андреевич придержал зарычавшего пса за ошейник. Саша повернулся к деду.
— Дедушка, Матвей…


  Матвей не дал ему окончить. С яростью в лице замахнулся на Сашу и ударил бы, если бы не Сафрон, сделав быстрый шаг, не перехватил его руку. Побагровевший Матвей пытался вырвать руку, но Сафрон держал крепко, глядя ему глаза.
— Ты-то еще, зачем здесь, дурачок бакинский, миллионер из трущоб, — хрипел Матвей, пытаясь вырвать руку, а Сафрон неожиданно убрал руку, сказав, глядя ему в глаза:
— Бей! Бей! Может легче станет.
—Матвей! Господи, Господи, сынок! — срывающимся голосом простонала Ольга Николаевна, Сергей Андреевич смотрел на сына оторопело.


  Сафрон глядел в глаза Матвею, тот, трясясь, стоял с занесённой для удара рукой, но вдруг обмяк, и, шепча побелевшими губами: «Идиот, идиот, идиот, идиот», как ребёнок шмыгнул носом, обмяк, схватив чемодан, бросился к входной двери.  Сафрон, безвольно опустив руки, подрагивая, остался стоять там, где случилась их стычка с Матвеем.
— Матвей! — выкрикнул Сергей Андреевич, бросаясь за ним, но перед его носом оглушительно хлопнула входная дверь, а из комнаты послышался истошный крик Саши: «Бабушка-а-а!». Сергей Андреевич заторможенно повернулся. Через миг он уже обнимал оседающую на пол жену, которую пытались поддержать Саша с Ге;рой. Сафрон дёрнулся и подбежал помочь.
— Оленька, Оленька, — трясущимися губами шептал Сергей Андреевич со слезами на глазах.
 

\  Её уложили на кровать. Саша предупредительно открыл окно, Сергей Андреевич, поглаживая её по голове, всунул ей в рот таблетку валидола, она открыла глаза и улыбнулась. Саша плакал, обхватив голову руками, его крепко обнимал красный от напряжения Гера, Сафрон жадно и нежно смотрел на такое милое лицо Ольги Николаевны, а она тихо сказала:
— Сафрон, подойдите ко мне, пожалуйста.
Он заторможенно приблизился, она взяла его руки в свои:
— Прости его, пожалуйста, он всё осозна;ет, я уверена и извинится.


  Сергей Андреевич приобнял Сафрона с повлажневшими глазами.
— Добре, добре, бакинец, не уходи, Герман, и ты погоди.
Он вышел из спальни через полчаса, присев к столу, оглядел всех светлым взглядом.
— Оленька маленько пркорнула. Такие вещи, господа конспираторы, нельзя скрывать, их нужно на корню рубить. Чего вы молчанием добились? Ждали, когда он сам поймёт? Скрывать преступление, тоже преступление. Жаль, что он в армии не служил и желательно было б в погранвойсках, там бы его вразумили бы по-братски, м-да, на всю жизнь.
— Дедушка, но ты же заскандалил бы с ним, знаешь же, как он воспринимает твои нотации, и бабушка бы расстроилась, — сказал Саша, — мы тебя жалели.
— Дожалелись, — вздохнул Сергей Андреевич, — съел волк кобылу, оставил хвост да гриву. Ладно, утро вечера мудренее, разберёмся.
— Мы доклеим обои, дед, — сказал Саша, поворачиваясь к Сафрону, тот кивнул.
— Оставьте, какая уж тут поклейка, — устало махнул рукой Сергей Андреевич. — не стоит делать работу на нервах. Спасибо, Сафрон, что пацанов просветил, они сами теперь доклеят, да, пацаны?
— Акуна матата, нам ещё Даша завтра поможет, — рассмеялся Саша, а с ним и Гера. 
— Матата, матата, маета человеческая, — вздохнул Сергей Андреевич и посмотрел на Сафрона.
— Прости нас за испорченный день, дружище. Агнессе горячий привет, она у тебя замечательная. Заходи к нам в любой час, с ней приходи, с Захаром.
 

  Сергей Андреевич с Сашей и Карацюпой проводили Сафрона до двери. Когда они вошли в кухню, Ольга Николаевна с Герой накрывали на стол. Стол чайный — чай, варенье, горячее печенье хворост. Сергей Андреевич посмотрев на жену, как коты смотрят на разделку рыбы, погладил её по плечу. «Ты прям хвостом сейчас завиляешь», — улыбаясь, она принесла из холодильника графинчик коньяка, — одну рюмочку, котяра».


  Сергей Андреевич, поцеловал ей руки и, крякнув, выпил, мальчишки рассмеялись. Немного помолчав, похрустывая хворостом, Саша сказал: «Такого Сафрона я себе не представлял. Ну… он как бы такая белая ворона, умница и тихоня, которого все уважают и любят и вдруг такая решительность». — «Дорога; ложка к обеду, — задумчиво произнёс Сергей Андреевич, — служил у нас в отряде паренёк, упокой Господи его геройскую душу, Синцов Алёша. Тихоня, «Евгения Онегина» наизусть знал, три языка, один у мамы. В наряде его пара нарвалась на вооружённых перебежчиков. Одного гада напарник, Тимур Оздоев, сразу завалил, второй из-за камня выскочил с автоматом, а Серёжа грудью Тимура прикрыл, м-да. Оля, я выпью за героя?» Жена погладила его по голове, а он, выпив и помолчав, сказал: «У Сафрона сердце чистое, отсюда и ум у него сердечный».


  А Сафрон шёл к дому пешком. Солнце припекало, улицы были заполнены гуляющим людом, по Неве оживлённо сновали катера. Шёл словно на автопилоте, а в голове прокручивался один и тот же кадр: злобное перекошенное лицо Матвея, его занесённая и подрагивающая рука и расширенные безумные глаза. Они смотрели друг на друга. Матвей с яростью, он — смиренно. Нечто мучило сейчас Сафрона, чему он никак не мог дать определение. В голове опять и опять прокручивался этот кадр, и он остановился, пытаясь сосредоточиться. И озарило! Перед тем, как он опустил руку, выражение глаз Матвея несколько раз за секунды, менялось. Они влажнели, злоба сменялась растерянностью, болью, раскаянием, а в последний миг — растерянностью и стыдом! Сафрон рассмеялся, проговорив: «А это его — «идиот, идиот, идиот», было уже холостыми выстрелами в воздух, сделанными механически — ему стало стыдно. Наконец-то!».