Узел и сердце психоанализ и христианская антрополо

Узел и сердце: психоанализ и христианская антропология

Опыт встречи Лакана и христианской традиции о том, как человек собирает себя из нехватки и избытка

Глава 1. Зеркало: как рождается «Я»
Стадия зеркала (6–18 месяцев); фрагментированное тело и цельный образ; идентификация как ложное опознание (m;connaissance); отчуждение как основа личности; роль взрослого, подтверждающего образ («да, это ты»); почему «Я» всегда воображаемо и нарциссично. Ключевые слова: Воображаемое, идентификация, идеал.

Глава 2. Слово: нехватка входит в мир
От нужды к требованию к желанию; зазор между тем, что просит тело, и тем, что может дать Другой; язык замещает вещь — и вводит нехватку (manque-;-;tre); «Имя Отца» как функция закона, а не как родитель; кастрация в структурном смысле; объект-причина желания (objet petit a).

Глава 3. Мужское и женское: две логики желания
Гендер у Лакана — позиция в структуре, не биология; фаллическое означающее как универсальный знак; мужская логика универсализации; женская позиция как «не-всё» (pas-tout); формула «сексуальных отношений не существует» — что она значит на самом деле.

Глава 4. Любовь как зеркало: рождение и отчуждение образа
Отражение чувств через другого; двойная система зеркал; три ступени отрыва образа: проекция ; кристаллизация ; отчуждение; образ пары как «третий элемент»; m;connaissance в зрелой любви; «любить — значит давать то, чего не имеешь».

Глава 5. Избыток: что первичнее — полнота или дыра
Полемика двух схем: у Лакана нехватка рождает желание, у автора избыточность живого рождает нехватку; примирение: избыток первичен по бытию, нехватка первична по переживанию; jouissance — наслаждение за порогом удовольствия; формула: «живое избыточно ; форма отсекает ; отсечение рождает нехватку ; нехватка структурирует желание».

Глава 6. Влечение: тело после отсечения
Различие желания и влечения (d;sir и pulsion); четыре частичных влечения и эрогенные зоны; «цель влечения — не объект, а путь»; кружение вокруг объекта-осколка; фантазм как рама, сшивающая желание и влечение; jouissance в знаке.

Глава 7. Сублимация: от осколка к иконе
Определение Лакана: вознесение объекта до достоинства Вещи; сублимируется объект, а не влечение; лестница: осколок ; образ ; слово ; икона; идол как замкнутая сублимация; икона как форма, признающая свой зазор; Слово, ставшее Плотью — кенозис как сублимация наизнанку.

Глава 8. Срыв: когда форма не состоялась
Психоз как структура, а не поломка; форклюзия Имени Отца; «отсечённое возвращается в Реальном»; случай Шребера: бред как «попытка излечения» и как бедная сублимация без общего порядка; «быть любимой Богом как женщина»; ложное преображение — требование полноты без среза; третье искушение Христа.

*Глава 9. Этика узла: не уступай в желании и христианская свобода
Седьмой семинар: Вещь (das Ding); Антигона и верность невозможному; «Кант с Садом» и Сверх-Я, командующее «наслаждайся!»; христианская свобода как исцеление желания, а не разрешение; «не Моя воля, но Твоя»; три правила узла: не дорешивать другого, не сдавать и не форсировать желание, давать Реальному адрес; война мужского и женского как неснимаемое напряжение.

Глава 10. Боль: узел под нагрузкой
Чем травма отличается от структурной нехватки; automaton и tuch;; боль как jouissance без выхода; три искушения при боли: объяснение, замещение образом, замалчивание; Иов и осуждение утешителей; скорбь и меланхолия; крест как tuch; с постоянной пропиской; раны воскресшего тела; «восполняю недостаток»; Пьета; милосердие против жалости.

Заключение. Благодать как четвёртое кольцо
Синтома у позднего Лакана; что значит вплести четвёртый виток; итоговая формула книги; полнота не восстанавливается, а удерживается.

Приложение. Словарь терминов — краткий глоссарий (Воображаемое, Символическое, Реальное, objet petit a, jouissance, tuch;, форклюзия, pas-tout и др.) для читателя начального уровня.

---

Введение

Есть два вопроса, которые человек задаёт себе всю жизнь и на которые не может ответить в одиночку. Первый: «кто я?» — и всякий раз, когда мы пытаемся на него ответить, выясняется, что мы смотрим на себя чужими глазами. Второй: «чего я хочу?» — и всякий раз, когда мы пытаемся на него ответить, выясняется, что хотим мы чего-то большего, чем любой конкретный предмет нашего желания.

Эта книга — о том, как эти два вопроса связаны, почему они не решаются окончательно и что с ними делать. А точнее — о том, что стоит между «кто я» и «чего я хочу»: узел, в котором сплетены образ, слово и нечто третье, не поддающееся ни образу, ни слову.

Два языка об одном

У нас в руках два языка, описывающие человека, и на первый взгляд они враждебны друг другу.

Первый — психоанализ, прежде всего в его самой разработанной форме: учение французского психоаналитика Жака Лакана (1901–1981). Лакан говорил о человеке сухо и точно, как геометр: человек — существо языка, его «я» собирается из отражений, его желание всегда опосредовано другими людьми, и в самом его устройстве есть дыра, которую ничем нельзя закрыть. Никакой речи о Боге Лакан в этом анализе не допускал: он описывал структуру — то, как устроен субъект, — а не смысл и не предназначение.

Второй язык — христианская традиция. Она говорит о человеке иначе: человек — образ Божий, его глубина — не дыра, а сердце, его желание призвано к любви, и полнота его — не достижение, а дар. Традиция эта стара, проверена тысячелетием практики и не обязана отчитываться перед психологическими теориями.

Возникает соблазн выбрать один язык и объявить другой ошибкой. Но есть и другой путь, который выбирает эта книга: положить оба языка рядом и посмотреть, как они описывают одно и то же. Не для того, чтобы «объяснить христианство через психоанализ» — это было бы грубым сведением: любовь и крест не выводятся из детской психики. И не для того, чтобы «опровергнуть Лакана верой» — он описывает структуру, а не спасение. Цель скромнее и интереснее: показать, что там, где психоанализ фиксирует структурную нехватку человека, христианская традиция не противоречит ему, а даёт этой нехватке место, имя и адрес.

Три регистра: карта, которой мы будем пользоваться

Чтобы читать дальше, понадобится одна простая карта — центральная схема Лакана. Он различал в человеческой психике три порядка, или регистра. Всё, что с нами происходит, проходит через них, как свет через три призмы.

Воображаемое — это мир образов. То, как мы видим себя, других, мир; наши идеалы, проекции, влюблённости, ревности, обиды. Воображаемое работает по логике зеркала: я вижу в другом себя, а в себе — отражение чужого взгляда. Это самый наглядный и самый обманчивый слой: образы целостны и убедительны, но они всегда — отражения, а не вещи сами по себе.

Символическое — это мир языка и правил. Слова, имена, обещания, запреты, роли, законы — всё то, что старше нас и что мы получаем готовым. Через Символическое мы вообще становимся людьми: младенец, у которого нет языка, не имеет и «я» в человеческом смысле. Символическое работает по логике структуры: каждое слово получает смысл от других слов, каждая роль — от сети других ролей.

Реальное — самый трудный для описания регистр, потому что он по определению не поддаётся описанию. Реальное — это то, что не вписывается ни в образы, ни в слова: нехватка, избыток, травма, встреча с тем, чего нельзя было предвидеть и о чём нельзя сказать. Смерть близкого — Реальное. Момент, когда тело отказывается жить по плану, — Реальное. Тяга к тому, что разрушает нас, — тоже Реальное. Реальное не «реальность»: реальность — это то, что уже освоено языком и образом; Реальное — как раз то, что не освоено никогда.

Взрослый человек — это сплетение всех трёх регистров. И сплетение это не случайное: Лакан описывал его через древний математический образ — борромеев узел. Это три кольца, соединённые так, что ни одно не может быть вынуто: убери любое — и распадутся все три. Воображаемое без Символического — животная жизнь образов, без речи и закона. Символическое без Реального — пустая игра слов, ничего не стоящая. Реальное без двух других — стихия, в которой человек не может жить. Узел держится, пока все три кольца натянуты друг о друга.

И вот вторая карта — из христианской традиции, которая, как мы увидим, выстроена удивительно созвучно. В ней тоже есть тройственная структура: Логос — Слово, порядок, разум (то, что Лакан назвал бы Символическим); Дух и образ — всё, что связано с видением, лирикой, личным обращением (близко к Воображаемому); и сердце — глубина, где человек встречает то, что превосходит его, — любовь, страдание, благодать (близко к Реальному). В центре христианской картины стоит Христос — как раз то место, где эти три измерения сплетены в одном узле, не поглощая друг друга.

Схожесть не означает тождество, и это важно проговорить сразу. Лакан — не тайный богослов, а христианство — не психоаналитическая техника. Мы будем использовать первую карту как инструмент, а вторую — как горизонт, и честно следить за границей: всё, что говорит Лакан, мы будем цитировать как его; всё, что говорит предание, — как предание; всё, что является нашей собственной конструкцией, — будем так и называть.

О чём эта книга

Книга построена как путь, и идти по нему лучше по порядку, потому что каждая глава опирается на предыдущую.

Сначала мы разберём, как вообще собирается человеческое «я». Первая глава — о стадии зеркала: о том полугодовом возрасте, когда младенец впервые узнаёт себя в отражении — и тем самым впервые отчуждается от себя, приняв образ за себя. Вторая — о том, как язык, входя в жизнь ребёнка, приносит не только слова, но и первую нехватку: слово всегда замещает вещь, и в этом замещении что-то навсегда теряется.

Затем — любовь. Третья глава покажет, что «мужское» и «женское» — это не два типа людей, а две разные логики желания, и потому между ними невозможна полная гармония. Четвёртая разберёт саму любовь как зеркальную конструкцию: почему влюблённый видит в другом своё желание, как образ другого отчуждается и начинает жить самостоятельной жизнью — и почему эта конструкция обречена к разрушению.

Пятая и шестая главы — самое глубокое место книги: разговор о том, что первично, нехватка или избыток. Здесь будет предложен взгляд, который соединяет обе позиции: живое по природе избыточно, и именно избыток, отсечённый формой языка, оставляет ту дыру, из которой работает желание. Здесь же появится влечение — телесный слой, в котором избыточное наслаждение продолжает жить своей петлёй.

Дальше — как избыток всё-таки находит выход. Седьмая глава о сублимации: о том, как неутолимое желание переводится в творчество, красоту, молитву — и почему одни формы этого перевода честны (икона), а другие лживы (идол). Восьмая — о срыве: о психозе, в котором форма не состоялась, и о том, что значит «ложное преображение» — попытка получить полноту, миновав крест.

Девятая глава — этика. Знаменитая лакановская формула «не уступай в своём желании» будет поставлена рядом с христианской свободой, и мы увидим, что обе защищают одно и то же: глубинный вектор человека нельзя ни продать за одобрение, ни силой форсировать. Здесь же «война мужского и женского» получит своё окончательное значение: не борьба на уничтожение, а неснимаемое напряжение, которое держат, а не разрешают.

И последняя глава — боль. Всё предыдущее было теорией в тёплых условиях; последняя глава — проверка конструкции на разрыв: что происходит с узлом, когда теряют близкого, когда болеют, когда предают. Здесь христианская традиция окажется сильнее всего — потому что она единственная, кто дал самой невыносимой встрече постоянное место в своём центре: крест, пустой гроб и раны, которые остаются.

Для кого и как читать

Эта книга написана для читателя без специальной подготовки. Все термины вводятся по мере появления и каждый раз поясняются обычными словами; полный словарь — в приложении. Психоаналитические понятия — «стадия зеркала», «означающее», «объект-причина желания» — звучат непривычно, но за каждым стоит простая вещь, которую читатель узнает как собственный опыт: почему мы так нуждаемся во взгляде другого, почему слова не передают всего, почему любовь то окрыляет, то разрушает.

Один принцип стоит объявить заранее, потому что он определяет честность всей книги: мы будем описывать структуру, а не ставить диагнозы. Психоаналитические категории — невроз, психоз, перверсия — в этой книге не являются ярлыками для людей; это типы устройства, как геометрические формы, и встречаются они в каждом из нас в разных пропорциях. Всё, что здесь будет сказано о человеческой боли и её причинах, — это описание, а не приговор и не совет; там, где речь идёт о настоящем страдании, правильным ответом остаётся помощь специалиста и близких.

И последнее — о том духе, в котором написана книга. Она исходит из убеждения, что человек не собирается в целое окончательно: ни трудом воли, ни успехом, ни любовью другого человека, ни даже праведностью. Это убеждение Лакан выразил строго и холодно: нехватка конститутивна, желания не утолить, полного совпадения двух людей не существует. Христианская традиция выразила то же самое — но тепло и с надеждой: человек живён не полнотой, а любовью, которая не закрывает его дыру, а даёт ей место рядом с собой. В этой книге обе фразы будут значить одно: быть человеком — значит держать узел: образ, слово и глубину — натянутыми друг о друга, не позволяя ни одному из них претендовать на целостность.

Постигнуть это полностью нельзя — и это не дефект книги, а её тема. Но пройти можно. Начнём с зеркала — с того самого полугодового младенца, который смотрит на своё отражение и впервые говорит (пусть не словами): «это я».


Глава 1. Зеркало: как рождается “Я”

Сцена перед зеркалом
Представьте себе ребёнка в возрасте примерно года. Он сидит на руках у матери перед зеркалом. Секунду назад он безучастно смотрел по сторонам — и вдруг что-то происходит: он замечает отражение. Он замирает. Потом начинает двигаться — и отражение двигается вместе с ним. Он поднимает руку — и в зеркале поднимается рука. Он улыбается — и отражение улыбается. А потом происходит то, что родители помнят потом всю жизнь: ребёнок оборачивается к матери, будто проверяя, видит ли она то же, что и он, — и снова смотрит в зеркало. Он узнал. Он впервые понял: это — я.
Жак Лакан, о котором шла речь во введении, увидел в этой сцене не милый эпизод семейного альбома, а один из важнейших моментов человеческой жизни. Он назвал его стадией зеркала и посвятил ему первый доклад, с которым вошёл в науку, — доклад, прочитанный в 1936 году и позже переработанный. К стадии зеркала он возвращался снова и снова на протяжении сорока лет — не потому, что забывал о ней, а потому, что постепенно понимал: в этой сцене спрятан ключ ко всей человеческой психике.
Что же спрятано в этой, казалось бы, простой сцене? Чтобы увидеть это, нужно сначала посмотреть на ребёнка с другой стороны — на то, что происходило с ним до зеркала.
Ребёнок, которого ещё нет
Человеческий младенец рождается удивительно беспомощным. Жеребёнок через несколько часов после рождения встаёт на ноги; цыплёнок через несколько дней клюёт зерно; детёныш обезьяны вцепляется в мать и уже через недели передвигается сам. Человеческому ребёнку для этого нужны годы. Он не умеет держать голову, не умеет координировать движения, не умеет добывать пищу. Его тело — как машина, детали которой не собраны: ручки и ножки дёргаются по отдельности, движения разрозненны, собственных сил не хватает ни на что.
Зоологи называют эту особенность вида — сильную незрелость новорождённого. Лакан придавал ей принципиальное значение: человек рождается недоношенным по сравнению со всеми другими живыми существами. И это не просто неудобствами природы, которую человечество с тех пор «обошло» развитием. Это фундаментальное устройство человеческого существа: человек — существо, которое по самой своей природе не завершено при рождении. Он может стать человеком только при условии, что его достроит нечто внешнее — другой человек.
Пока ребёнок мал, у него нет «я». Есть тело, которое испытывает: голод, холод, тепло, прикосновение. Есть ощущения, которые приходят и уходят. Но нет того, кто сидел бы внутри и говорил про себя «я». Младенец не отличает ещё себя от мира: сосание пальца для него не принципиально отличается от сосания соски; собственный крик — от голоса, звучащего извне. Границы «я» ещё не проведены. Ребёнок живёт как поток переживаний, не собранный в целое.
Такому существу нечем даже позвать на помощь — у него нет слова «помогите». Есть только крик. Но крик этот не пропадает в пустоте: на него кто-то отвечает. Мать поднимает его, кормит, укачивает, говорит с ним. И вот здесь начинается самое важное — то, о чём пойдёт речь в следующей главе подробнее: потребности ребёнка обрабатываются другим человеком. Мать не просто закрывает голод — она интерпретирует крик, угадывает, что нужно, и одновременно любит, что-то шепчет, улыбается. Ребёнок получает не только пищу, но и ответ. И с самого начала ответ — это нечто большее, чем утоление нужды.
Теперь мы готовы вернуться к зеркалу. Ребёнок, которого «ещё нет» — у которого нет целостного «я», — вдруг видит в зеркале целостный образ.
Соблазн целостности
Задумаемся над тем, что именно видит ребёнок в зеркале. Он видит не самого себя — он видит изображение, и изображение это обладает свойством, которого у него самого нет: оно цельно. В зеркале ребёнок видит завершённую фигуру: голова соединена с туловищем, руки с плечами, всё держится вместе, всё согласовано. Но сам он пока — не целое. Его реальный опыт тела — это опыт разрозненный, фрагментарный, неуправляемый: ручки, которые не слушаются, тело, которое живёт отдельными вспышками ощущений.
И вот между тем, что ребёнок видит в зеркале, и тем, что он есть на самом деле, открывается разрыв. Образ в зеркале — цельный; опыт внутри — фрагментированный. И ребёнок делает то, что сделает потом каждый из нас бесчисленное количество раз в жизни: он выбирает образ. Он присваивает себе отражение: «это — я».
Стоит на мгновение остановиться и всмотреться, насколько странным является это событие, которое мы все прошли и ни один из нас не помнит. Ребёнок берёт за себя то, что не является им, — наружный образ, зрелище, картинку. Он идентифицируется не со своим внутренним опытом (тем самым разрозненным, уязвимым, неуправляемым), а с внешним, красивым, собранным зрелищем. Лакан называл эту операцию ложным опознанием — по-французски m;connaissance: не «неузнавание», а именно узнавание с ошибкой. Ребёнок не ошибся в деталях — он ошибся в самом главном: он принял за себя то, что им не является.
Почему он так делает? Потому что альтернативы хуже. Оставаться фрагментированным — невыносимо: разрозненный опыт переживается как угроза распада, как постоянно дрожащая почва. Цельный образ в зеркале даёт спасительное единство. Ребёнок хватается за него, как утопающий за доску, — и это спасает его, но одновременно навсегда меняет его устройство: отныне его «я» живёт снаружи, в образе, а не внутри, в опыте.
Здесь нужно сказать об одном важном слове, которое будет сопровождать нас всю книгу. Идентификацию с цельным образом Лакан описывал и через понятие нарциссизма — но не в бытовом смысле (любование собой), а в строгом: нарциссизм — это любовь к своему образу, которая лежит в основе любого «я». Каждый из нас любит прежде всего свою собственную целостность — ту самую, которая когда-то впервые заблестела в зеркале. Отсюда и название регистра психики, к которому относится вся эта работа образов: Воображаемое. Воображаемое — это не «выдумки» и не фантазии в бытовом смысле. Это весь слой нашей жизни, который построен из образов: то, как мы видим себя, других, мир; наши идеалы, влюблённости, ревности, обиды, соревнования, самолюбование. Всё это — работа зеркальной структуры, заложенной на стадии зеркала.
“Да, это ты”
В описанной сцене есть деталь, которую легко не заметить, а без неё картина неполна. Ребёнок редко узнаёт себя в зеркале один. Обычно он смотрит на отражение — и тут же оборачивается к взрослому. Его взгляд мечется: зеркало — мать — зеркало. И взрослый подтверждает: «Да, это ты! Это ты в зеркале! Смотри, какой большой!» — и аплодирует.
Эта маленькая сцена на коленях у матери — не украшение, а несущая опора всей конструкции. Ребёнок не мог бы присвоить образ сам по себе: чтобы поверить в «это я», ему нужно, чтобы другой это подтвердил. Узнавание себя всегда происходит через слова и отклик другого. Иначе говоря, самое интимное, самое «своё» — моё «я» — рождается извне, через обращение ко мне.
Это означает и нечто большее. Стадия зеркала — не только про образы, но уже и про язык. Зеркальная сцена, по мысли Лакана, — это первое место, где Воображаемое встречается с Символическим — с порядком речи и правил. Образ становится моим не как картинка, а как признанное слово: «это ты» — сказанное обо мне другим — превращает отражение в идентичность. Отныне моё «я» всегда будет дважды опосредовано: во-первых, оно — образ (не опыт), во-вторых, оно — образ, подтверждённый другими. Я — это то, что я вижу себя и то, что видят во мне.
Читатель уже, вероятно, предчувствует следствие, к которому мы придём во всей книге: если «я» рождено из чужого отклика, то оно никогда не будет полностью моим. Оно будет зависеть от того, кто и как меня видит. Эта зависимость — не недостаток воспитания и не слабость характера; она структурна. Человеческое «я» устроено так, что нуждается в зеркале постоянно: в детстве — в зеркале родителей, в зрелости — в зеркале любимых, друзей, начальства, толпы, «лайков», репутации. Взрослый, который в глубине души жаждет подтверждения, — это тот самый младенец перед зеркалом; только зеркал стало много, и все они говорят разное.
Отчуждение: цена целостности
Теперь назовём цену сделки, которую ребёнок заключил с отражением. Он получил целостность, но получил её в отчуждении. Слово «отчуждение» здесь не пафосно: оно означает буквальную вещь. Моя целостность — это не я; это образ, который отделён от меня, лежит снаружи, в зеркале, в глазах других. Чтобы быть собой, мне нужно то, что не есть я.
Из этого следуют две особенности человеческой жизни, которые мы пронесём через всю книгу.
Первая:”я” всегда чуждо мне в самой основе. Я говорю о себе «я» — но это слово указывает на образ, который я в себе принял, а не на мой живой, неуловимый опыт. Отсюда знакомое каждому расщепление: я могу чувствовать одно, а казаться другим; я могу не узнавать себя в своих поступках, в своих фотографиях, в отражениях чужих глаз. Это не патология — это родовой рубец стадии зеркала. Мы все родились с «я», которое взято напрокат у изображения.
Вторая: внутренний опыт остаётся  “недостроенным” навсегда. Та фрагментарность, которая была вытеснена цельным образом, не исчезла. Она — как призрак, живущий под гладкой поверхностью. В моменты тревоги, кризиса, глубокого утомления человек вдруг ощущает себя рассыпающимся, разрозненным, «не в себе». Это не регресс к младенчеству — это поверхность образа на миг перестала держать, и проступила та самая изначальная структура: опыт, не собранный в целое.
Но не будем морализировать и печалиться: Лакан описывает устройство, а не судит его. Более того, отчуждение — не проклятие, а условие. Только приняв чужой образ, ребёнок становится человеком: обретает место в мире других людей, становится узнаваемым, становится тем, о ком можно сказать «он». Воображаемое — не ошибка природы, а его решение. Без этого решения не было бы ни речи, ни культуры, ни любви — не было бы и книги, которую вы читаете. Но у каждого решения есть цена, и цена эта — жизнь «я», которое всегда чуть больше, чем я есть, и всегда чуть меньше, чем я есть, — потому что оно не я.
Второй смысл: зеркало, которое не забывается
До сих пор мы говорили о стадии зеркала как о событии детства. Теперь — ход мысли, который сделал Лакана Лаканом. На протяжении десятилетий он переосмысливал эту концепцию, и вторая её версия звучит так: стадия зеркала - не этап, который мы прошли и оставили позади, а структура, которая остаётся с нами навсегда.
Что это значит практически? Взгляд на себя, который мы обрели в младенчестве, воспроизводится всю жизнь в новых формах. Человек постоянно ищет в мире отражения себя: в чужих взглядах, в оценках, в социальных ролях («я — специалист», «я — глава семьи», «я — любимчик судьбы»), в том, как его видит любимый человек, как его видят враги, как его видит толпа. Каждое из этих отражений — новое зеркало, и каждое обещает то, чего жаждет изнутри: целостность, собранность, ясность «кто я».
И — что важнее всего — эта целостности недостижима в принципе. Образ, каким бы полным и убедительным он ни был, остаётся образом: он собран снаружи, он чужд живому опыту, он не может закрыть ту изначальную разрозненность, из которой выросло «я». Но человек не перестаёт искать. Он ищет в карьере то, что не найдёт, — в любви то, что не найдёт, — в репутации то, что не найдёт. Не потому, что глуп, а потому, что так устроен: его «я» ищет своего зеркала, а зеркало всегда в другом месте и всегда не то.
Это не повод для уныния, а точное знание. В следующих главах мы будем выстраивать на этом фундаменте целое здание: как на этой структуре работает любовь (глава 4), как желание требует формы (главы 5–6), как избыток находит выход в красоте и слове (глава 7), как этика удерживает человека от подделки (глава 9). Но фундамент всюду один: человек - существо, которое собирает себя из отражений, и потому никогда не может быть собран окончательно.
Христианская нота: иное зеркало
У книги, как мы условились во введении, есть вторая нить — христианская традиция — и уже здесь, в первой главе, стоит провести её, хотя бы коротко, чтобы читатель видел, в каком ракурсе мы будем двигаться дальше.
Христианская антропология согласна с Лаканом в главном: человек не может собрать себя сам. Она выражает это другими словами — о том, что человек создан не самодостаточным, а открытым, устремлённым к тому, что больше его; о том, что человеческое «я» живёт не из себя, а из отношения. Но в ней есть и то, чего в лакановской картине нет: она утверждает, что есть зеркало истинное. Если образ, собранный в младенчестве, — подделка (целостность, взятая взаймы), то в христианской перспективе существует и подлинный прообраз человека — тот, в отражении которого человек не рассыпается, а, напротив, впервые становится настоящим. Апостол Павел пишет о том, что сейчас мы видим как бы в зеркале, гадательно, но тогда — лицом к лицу: различие между искажённым и подлинным зеркалом — центральная метафора всей традиции.
И потому христианство понимает отчуждение, о котором шла речь в этой главе, не как окончательный приговор, а как черту, которая нуждается в исцелении. Человек — существо, живущее отражениями; вопрос не в том, чтобы жить без зеркала (это невозможно), а в том, в какое зеркало смотреть. Эта тема будет разворачиваться в главах о сублимации и иконе — и вернётся в самом конце книги, где мы будем говорить о полноте, которая не закрывает, а удерживает.
Что мы узнали в этой главе
Подведём итог — коротко, как мостики к следующей главе.
Человек рождается недоношенным, беспомощным, фрагментированным — и потому не может собрать себя сам. В полугодовом возрасте он впервые видит себя в зеркале — видит не опыт, а образ, — и присваивает этот образ как «я». Это ложное опознание: «я» всегда собрано из того, что не есть я. Присвоение происходит через подтверждение другого: «да, это ты». Поэтому моё «я» рождено извне и живёт извне всю жизнь. Полученная целостность выкуплена отчуждением: я нужен другому, чтобы быть собой. И потому поиск отражения не заканчивается никогда — человек всю жизнь ищет образы, в которых его «я» могло бы быть цельным, и всякий раз находит только очередное отражение.
Из всего этого следует и самое важное для дальнейшего: под поверхностью цельного образа остаётся живой фрагментарный опыт — и между ними всегда будет зазор. Пока этот зазор не назван, он работает незаметно: человек тянется к образам, не находит в них опоры, ищет дальше. В следующей главе мы увидим, что происходит, когда к ребёнку приходит речь, — и как в этот самый момент, наряду с новыми словами, входит в мир нечто иное: нехватка. Слово, как мы увидим, всегда берёт что-то взаймы у вещи — и не возвращает. Этот заем — то самое место, из которого вырастет желание, любовь и вся дальнейшая история, которую мы будем разбирать в этой книге.

Глава 2. Слово: нехватка входит в мир

Три слова об одном крике

Вернёмся ненадолго к младенцу из первой главы. Он кричит. Для стороннего наблюдателя это просто звук — громкий, требовательный, малоприятный. Но присмотримся внимательнее: в этом крике совершается событие огромной важности. Крик — это не просто сигнал «мне холодно» или «я голоден». Крик — это обращение: он адресован кому-то. Ребёнок кричит не в пустоту, а в надежде на ответ, и вся человеческая речь, от первого лепета до философского трактата, вырастает из этого первичного жеста — я говорю потому, что я нуждаюсь в другом.

Жак Лакан выстроил на этом наблюдении целую лестницу — три ступени, по которым человеческое желание поднимается из тела в слово. Ступени эти важно различать, потому что вся дальнейшая жизнь человека разыгрывается между ними.

Первая ступень — нужда. Это органическая потребность: голод, жажда, холод, потребность в сне. Она проста и честна: тело просит, мир даёт — и на этом конец. Голод утолён, и о нём можно забыть. Животное живёт целиком на этой ступени: у него нет никакой другой нужды, кроме телесной, и любая нужда закрывается объектом — пищей, теплом, убежищем.

Вторая ступень — требование. Нужда, проведённая через обращение к другому. Как только ребёнок вынужден просить — то есть переводить своё состояние в крик, а потом в слово, — его потребность уже не просто потребность. Он просит не только молока: он просит присутствия, внимания, любви. Мать, дающая грудь, даёт одновременно две вещи — молоко и себя. И эти две вещи не разделимы в младенчестве, но они разного рода: молоко закрывает голод, а присутствие... присутствие закрывает не всё.

И вот здесь лежит третья ступень, самая важная и самая загадочная — желание. Желание рождается в зазоре между тем, что просит тело, и тем, что может дать Другой. Смотри: голод закрыт — ребёнок накормлен. Но часть его крика была адресована не молоку, а матери как таковой — и эту часть ничто не закрывает. Мать не может дать то, о чём ребёнок просил не словами (он ведь ещё не владеет словами), а всем своим существом: полноты, абсолютного совпадения, гарантии, что она всегда будет рядом. Даже самая любящая, самая самоотверженная мать не может этого дать — не потому, что недостаточно любит, а потому, что она человек: она отходит, она устаёт, она смотрит на другие вещи, она умрёт когда-нибудь. Между требованием ребёнка и возможностями любого человека на свете остаётся несократимый остаток.

Этот остаток и есть желание. Не потребность в пище и не просьба о помощи, а нечто третье: неутолимое стремление, которое не закрывается никаким объектом. Отсюда странная на первый взгляд формула Лакана: желание — это то, что остаётся от нужды после того, как нужда утолена. Именно поэтому человек, живущий в полном достатке, всё равно чего-то хочет; именно поэтому сытость не приносит покоя. Желание — это эхо того первого обращения, которое никогда не было отвечено целиком.

Слово берёт взаймы у вещи

Теперь второй ход — и он, пожалуй, самый глубокий во всей лакановской мысли. Речь до сих пор шла о другом человеке: нехватка рождалась в зазоре между ребёнком и матерью. Но у Лакана источник нехватки ещё раньше и ещё глубже: она входит в мир вместе с самим языком.

Рассмотрим простую вещь: что происходит, когда ребёнок получает слово? Он узнаёт, что собака — это «ав-ав», а потом «собака». Кажется, что ничего не потерялось — наоборот, он приобрёл: теперь он может звать собаку, вспоминать о ней, просить показать её. Но присмотримся: вместе со словом произошло и нечто незаметное и невозвратное. Слово заменило вещь. Теперь ребёнок живёт в мире, где собака может присутствовать в её отсутствии — как имя, как картинка в книжке, как просьба «где ав-ав?». Собака стала носимой в кармане — в виде знака.

Это величайшее достижение языка — и одновременно величайшая утрата. Пока вещи заменяются словами, человек теряет непосредственный доступ к самим вещам. Вся его жизнь отныне идёт через посредника: не собака, а слово «собака»; не любовь, а слова о любви; не я, а слово «я». Слово стоит между человеком и миром, как стекло между глазами и солнцем — через него всё видно, но его самого не видно и не убрать.

Лакан выражает это одной короткой и жёсткой формулой: именно означающее вводит нехватку в мир. Означающее — это слово, знак, символ; всё, что замещает вещь. Пока не было языка, не было и нехватки — была только нужда, и нужда закрывалась. Язык принёс нехватку, потому что каждое слово, появляясь, одновременно открывает дыру на месте того, что оно замещает. Слово «мама» присутствует тогда, когда мамы нет рядом, — и тем самым делает отсутствие видимым, удерживаемым, осмысленным. Но цена этого: отныне отсутствие живёт в человеке постоянно, как гостиная в доме. Слово научило человека держать в голове то, чего нет, — и с тех пор он не может перестать желать того, чего нет.

У этого приобретения есть имя в лакановском словаре — и оно звучит жёстко, но его смысл стоит ухватить точно. Лакан называет итог вхождения в язык “нехваткой бытия”: человек — единственное существо, которое не совпадает со своим бытием, у которого в самом центре стоит дыра. Не потому, что он болен или неудачлив, а потому, что он говорящий: существо языка всегда существует с проёмом внутри. Животное совпадает со своей жизнью — оно и есть её жизнь. Человек — нет: он всегда чем-то недоделан, всегда смотрит на себя со стороны, всегда хочет быть чем-то большим или иным, чем он есть. Это не недостаток отдельных людей — это устройство вида. Наше бытие просвечивает дырой, потому что часть его отнял язык.

Здесь же можно назвать и то слово, которое Лакан — вслед за Фрейдом — использовал для этой утраты: “кастрация”. Слово это отпугивает, и его часто понимают грубо-биологически, но в лакановском смысле оно не имеет ничего общего с телесным увечьем. Кастрация в структурном смысле — это плата за язык: то, что отнимается у человека в момент вхождения в символический порядок. Отнимается непосредственность, целостность, прямое наслаждение жизнью — и взамен даётся речь, мысль, культура, возможность быть кем-то для других. Это не сделка, которую заключают; это условие, под которым человек вообще возможен. Точно так же, как ребёнок на стадии зеркала принял образ ценой отчуждения (глава первая), говорящий субъект принимает слово ценой целостности. Мы уже дважды сталкиваемся с одной и той же фигурой: стать человеком — значит дать себя изъять из себя.

Имя Отца: закон, а не родитель

На лестнице от нужды к желанию есть ещё одна ступень, без которой картина неполна. Когда ребёнок входит в язык, он входит не в пустое пространство слов: язык устроен, у него есть порядок, правила, запреты. И этот порядок приходит к ребёнку не абстрактно — он приходит через конкретную фигуру, через голос, который говорит «нельзя».

В психоаналитической традиции это место занимает отец. Но Лакан совершил здесь ход, определивший всё дальнейшее: он отделил “функцию” от “персоны”. То, что структурирует психику ребёнка, — не биологический отец как человек (он может быть отсутствующим, слабым, нелепым — и всё-таки функция его имени может работать), а Имя Отца — символическая позиция закона, третьего по отношению к паре «ребёнок — мать». Имя Отца — это не тот, кто наказывает; это порядок, который говорит: мир устроен не вокруг тебя и не вокруг твоих желаний; между тобой и всем желаемым стоит правило; у твоей матери есть своя жизнь, не сводящаяся к тебе.

Понять важность этой функции проще всего через её противоположность. Представь ребёнка, для которого мать — весь мир, без третьего, без закона, без промежутка. Ему не к кому отнести своё желание, не перед кем освободиться, нет места, где он мог бы быть кем-то, кроме «того, что завершает мать». Такой ребёнок — не избалованный, а структурно беззащитный: у него нет опоры вне непосредственного отношения, и любое охлаждение с той стороны переживается как катастрофа вселенского масштаба. Закон — «нельзя», «подожди», «мама занята» — это не жестокость, а спасение: он размыкает замкнутый круг, даёт воздух, даёт возможность быть отдельным.

Отсюда и то значение, которое мы будем придавать слову «отец» во всей книге: это не пол и не персона, а место в структуре — то самое место, где закон встаёт между субъектом и его прямым желанием. В следующей главе мы увидим, как это место по-разному обходят разные психические структуры; пока достаточно зафиксировать: вхождение в язык — это всегда и вхождение в закон, и без закона нехватка не получает той формы, вокруг которой могла бы строиться человеческая жизнь.

Объект-причина: то, что остаётся

Осталось назвать последнее и, может быть, самое загадочное понятие этой главы — то, которое будет сопровождать нас до конца книги.

Мы установили: язык отнял у человека часть его бытия; вхождение в закон отделило его от непосредственного единства с миром; в зазоре между нуждой и требованием родилось желание. Всё это — движения потери. Но потери не исчезают бесследно: они оставляют след. И лакановское имя этого следа — “объект-причина желания”, “objet petit a” — «маленький объект а».

Что это такое? Обратим внимание на простой факт нашей внутренней жизни: мы хотим не «вообще», а чего-то конкретного — и при этом то, чего мы хотим, часто невозможно описать, не похоже ни на что и прячется в мелочах. Один человек не может пройти мимо старых часов; другой ищет в каждом новом знакомстве голос покойной матери; третий не расстаётся с определённым запахом, четвертый всю жизнь влюбляется в людей с одинаковым жестом. Разумно спросить: почему именно это? Что особенного в этих часах, голосах, запахах?

Ответ Лакана: ничего особенного. Дело не в самих вещах. Дело в том, что на их место встало то, что осталось от утраченного. Когда язык отнял у ребёнка непосредственное единство с миром, от этого единства остались осколки — фрагменты пережитого: какой-то звук, какое-то прикосновение, какой-то вид, запечатлённые до всякого слова. Эти осколки и становятся объектами-причинами: не тем, что мы хотим получить, а тем, “почему мы хотим вообще”. Часы сами по себе ничего не стоят — но они в точности совпадают с формой утраты, и потому subject не может пройти мимо: они ставятся в дыру, как пробка в бутылку, и желание, которое прежде кружило в пустоте, получает опору.

Отсюда два следствия, которые стоит вынести из этой главы, потому что на них будет держаться всё дальнейшее.

Первое: объект-причина принципиально не существует как вещь. Можно купить такие же часы, найти человека с таким же голосом — и обнаружить, что то, чего хотелось, не наступило. Ибо хотелось не часов и не голоса, а возвращения целостности, которое невозможно. Объект-причина — это не объект, а форма дыры, получившая случайное наполнение. Поэтому всякая добыча обманывает: она закрывает не ту дыру, потому что той дыры нельзя закрыть ничем — она проделана самой структурой языка.

Второе: желание не ошибается, оно верно. В чужой тяге к странным мелочам не следует видеть каприз или глупость: за ней стоит память о том, что было отнято при вхождении в язык. Человек не может вспомнить свою изначальную утрату — она произошла до памяти и до слов, — но он может желать её вернуть, и вся жизнь его желаний, по Лакану, и есть это неутомимое, слепое, упорное возвращение к месту потери. Не случайно Лакан любил повторять, что бессознательное — это не склад скрытых желаний, а “эффект языка”: оно говорит в нас тем же языком, который нас и продырявил.

Мостики: куда ведёт эта глава

Теперь можно посмотреть на сделанное одним взглядом.

Мы проследили, как человек поднимается из тела в слово: нужда становится требованием, требование оставляет невозвратимый остаток — желание. Мы увидели, что язык не просто обслуживает человека, а перестраивает его: замещая вещи словами, он вводит в центр его жизни нехватку бытия, которую нельзя закрыть ничем. Мы разобрали, что закон — «Имя Отца» — не противник человека, а условие его отдельности и опоры. И мы назвали след, который вся эта работа оставляет: объект-причину желания — осколок утраченного, вокруг которого завязывается вся дальнейшая история человеческих влечений.

Перед читателем, возможно, встаёт вопрос, который несправедливо было бы обойти: если всё это так — если человек по устройству дыряв и неутолим, — то не является ли всё сказанное приговором? Не получается ли из лакановской картины мрачный вывод, что человек обречён вечно тянуться к тому, чего нет, и никогда не быть счастливым?

Этот вопрос — законный, и ответ на него будет дан постепенно, по ходу всей книги; но один его контур стоит обозначить уже здесь, в духе нашего двойного языка. В лакановской картине нехватка — не приговор, а условие: именно потому, что человек не полон, он открыт, он стремится, он живёт отношением, а не замкнутостью. Существо без дыры было бы существом без истории, без любви, без речи — законченным и потому мёртвым. Христианская традиция выражает ту же мысль в других словах: человек создан не самодостаточным, а открытым к Богу и к другому; его незаполненность — не изъян, а место встречи. Апостол пишет о сокровище в глиняных сосудах — то есть о том, что несовершенство вместилища не портит сокровище, а, напротив, даёт ему быть носимым и передаваемым.

Разница между этими двумя картинами — не в наличии дыры, а в том, что с ней делать дальше, — и этот вопрос будет нашим предметом в следующих главах. Пока же нужно сделать ещё один шаг по той же лестнице — шаг от структуры к живым людям. Мы выяснили, как устройство человека создаёт нехватку; теперь посмотрим, как эта нехватка проявляется в самом главном человеческом деле — в любви между мужчиной и женщиной. Ибо именно там, как мы увидим в следующей главе, нехватка перестаёт быть теорией и становится лицом к лицу встречей двух дыр, каждая из которых ищет в другой своё отражение.

Глава 3. Мужское и женское: две логики желания

Слово, которое пугает

Прежде чем идти дальше, нужно договориться о словах — потому что именно в этой главе встреча с недоразумением наиболее вероятна. Говоря «мужское» и «женское», мы не будем говорить о биологических полах. И не будем говорить о характерах — о том, что «мужчины такие, а женщины другие». Лакан разрабатывал своё учение о полах совсем не для этого, и если свести его схему к психологии полов, она потеряет всё своё значение.

То, о чём пойдёт речь, — это две структурные позиции, две разные логики, по которым живое желание человека организуется в языке. Логика эта не привязана жёстко к телу: в каждом человеке, как мы увидим, обе структуры присутствуют и переплетаются. Но в самом языке — в том, как человек строит слова, отношения, смысл — есть два несводимых режима, и Лакан назвал их, по традиции языка, мужским и женским. Почему по традиции языка — станет ясно из этой главы. Пока достаточно держать в уме главную мысль: мы описываем не то, какими бывают люди, а то, как в языке собирается желание, — а желание, как мы выяснили во второй главе, живёт вокруг нехватки. И вот здесь обнаруживается поразительная вещь: нехватка в языке оформляется двумя разными, несводимыми друг к другу способами.

Фаллическое означающее: знак, а не орган

Для того чтобы понять обе логики, нужно ввести одно понятие, без которого дальнейшее не сложится. Лакан называет его “фаллическим означающим” — и сам этот термин, пожалуй, чаще всех прочих вводит читателей в заблуждение, поэтому его стоит разобрать первым и без спешки.

Фаллос у Лакана — не анатомический объект. Это функция в языке. Если вспомнить логику второй главы: слово замещает вещь, и в этом замещении открывается дыра, — то теперь можно спросить: а есть ли в языке знак, который служил бы универсальной мерой всего замещающего? Есть ли знак, который обозначает не какую-то одну вещь, а само наличие и отсутствие, само «есть» и «нет»?

Такой знак есть, утверждает Лакан, — и фаллическое означающее играет именно эту роль. Оно в языке — как мера в мире измерений: знак того, чего хочется и чего не хватает, знак самого желания. Через него мы вообще понимаем, чего хотим: когда ребёнок хочет игрушку, он уже желает по мерке знака; когда взрослый говорит «мне нужно больше», «мне не хватает», он действует внутри этой мерки. Фаллическое означающее — это общий знаменатель всех желаний, валюта, в которой они исчисляются.

Отсюда — важное следствие, которое стоит запомнить на всю книгу: желать «по-человечески» — значит желать в терминах фаллической мерки. Мы не можем желать иначе: чтобы хотеть, нужно иметь язык, а язык всегда выдаёт хотение в виде знака — знака, который одновременно указывает и на наличие, и на нехватку. Вся человеческая культура — от экономических обменов до произведений искусства — работает внутри этой мерки. Она не природная, не вечная: она принадлежит порядку языка.

И теперь главный ход. Лакан утверждает, что даже в такой общей для всех мерке — даже в этой общей валюте желания — существуют две разные логики обращения с нехваткой. Одна логика верит мерке целиком: нехватка есть, и её можно исчислять, закрывать, восполнять. Другая логика мерке не верит: она подозревает, что исчисление не хватает до конца, что какая-то часть остаётся всегда за кадром. Первую Лакан называет мужской, вторую — женской.

Мужская логика: мир как список

Начнём с той, которая кажется более простой, — с мужской структуры.

Суть её в одном свойстве: она работает по принципу универсального списка. Всё, что существует, можно записать в перечень; перечню можно приписать общее правило; правилу можно проверить соответствие. «Все люди смертны» — вот типичная фраза мужской логики: всё множество подчинено общему закону, и каждое отдельное лицо этому закону соответствует — по крайней мере, в принципе.

Практически это означает, что мужская логика живёт в мире, где нехватка исчислима. Есть норма — и есть отклонение. Есть правило — и есть случаи, которые ему соответствуют или не соответствуют. Есть мерка — и есть то, что в неё укладывается или выходит из неё. Мужская структура стремится закрыть нехватку с помощью перечня: вот всё, что нужно; вот всё, чего не хватает; вот план восполнения. Она доверяет знаку: если знак есть, значит, есть и то, что он обозначает.

У этого есть огромное достоинство: мужская логика — логика порядка, закона, обязательств. Она строит институты, расписания, клятвы, договоры. Она может сказать «да» и удерживать своё «да». Она может формулировать правило и ему следовать. Без неё не было бы ни культуры, ни права, ни технологии — ничего, что требует верности структуре.

Но у неё есть и тень. Если нехватка исчислима и есть список того, что нужно для её восполнения, то человек в этой логике живёт с ощущением: достаточно выполнить условия — и полнота наступит. Достаточно получить желаемое, достичь цели, соответствовать норме — и дыра закроется. И вот здесь мужская логика обречена на вечное разочарование, потому что — как мы выяснили во второй главе — дыра проделана самой структурой языка и не закрывается никаким списком достижений. Мужчина в мужской логике всю жизнь выполняет условия полноты — и полнота всякий раз отодвигается, как горизонт. Отсюда характерные для этой структуры фигуры: человек, который всё время «должен», который живёт нормой и мерой, который не может позволить себе не соответствовать. Его нехватка — это нехватка “в списке”: чего-то недостаёт, и недостающее можно назвать, и можно добыть.

Есть и ещё одна особенность, и она важна для всей дальнейшей книги: мужская логика нуждается в исключении. Чтобы перечень работал, нужно хоть одно правило, которое самим перечнем не измеряется. Каждое множество упирается в своего хранителя: закон действует на всех — кроме того, кто его держит; норма распространяется на всех — кроме той точки, где норма была установлена. В структуре языка это значит: мужское множество — это все, кто включён в закон, и его держит исключённая точка, оставшаяся за кадром. Лакан выражает это формулой: все — с оговоркой, что всё множество держится на одном исключении.

Женская логика: не-всё

Теперь вторая структура — и здесь придётся идти осторожнее, потому что её труднее схватить.

Если мужская логика живёт в мире универсальных списков, то женская логика строится иначе: она не верит, что весь мир можно внести в перечень. Лакан выражает это формулой, которая звучит странно, но она точна: женское — это “не-всё” (*pas-tout*). Не «не существует» — а «не исчерпывается списком».

Что это значит практически? Вернёмся к мерке. Мужская структура говорит: всё, что есть, подпадает под общее правило; нехватка — исчислима; полнота — достижима, если условия выполнены. Женская структура говорит иное: есть часть, которая не подпадает под общее правило — и это не отклонение, не сбой, а её собственная природа. Всё множество нельзя охватить универсальным законом: всегда остаётся то, что не вписалось, и оно не является ошибкой списка — список просто не рассчитан на него.

Проще всего увидеть это на примере, и примеров вокруг нас достаточно. Человек влюблён — и как ни пытается он перечислить, за что именно он любит, список всегда неполон: не хватает чего-то, а нехватка самого перечня. Женщина в материнстве знает своего ребёнка так, как не знает никто другой, — но это знание не сводится к перечню черт и свойств; оно всегда чуть больше всего сказанного. Молитва, о которой мы будем говорить в седьмой главе, не сводится к содержанию произнесённых слов — в ней всегда есть остаток, который словами не покрывается. Вот это и есть логика не-всего: есть то, что не объёмлешь списком, и оно не ошибка — оно из другой логики.

Отсюда следствие, которое важно принять сразу, без смягчений: женскую позицию нельзя «понять» в терминах мужского списка — нельзя описать, каково быть «женщиной вообще», нельзя составить перечень её свойств и ожидать, что перечень закроет дело. Лакан выражает это в одной из самых известных и самых неверно понимаемых своих формул: «женщина не существует». Формула эта звучит оскорбительно только при поверхностном чтении. На деле она означает точность: не существует женщины как универсальной сущности, охваченной общим списком. Существуют конкретные женщины — бесконечные, единичные, не сводимые друг к другу и к любой мерке; но универсального определения, общего знаменателя, охватывающего их всех, в порядке языка нет. Мужская структура может быть записана одной формулой и потому «существует» как тип; женская — не может, и потому «не существует» как тип. Это не про реальных женщин — это про структуру знака.

И отсюда же — особое достоинство и особая тень женской структуры. Достоинство: она не отдана иллюзии, что полноту можно составить из перечня. Она живёт рядом с нехваткой так, как она есть: не с закрывающимся дефицитом, а с открытой бесконечностью — и потому ближе к истине о структуре (об этом пойдёт речь в главах о любви и боли). Тень: она не имеет той опоры, которую даёт список. Правило, клятва, мера — всё это мужские формы, и женская логика не может на них окончательно опереться: она всегда чуть больше любой формы, чуть больше любого слова. Отсюда типичный опыт этой позиции: слово кажется всегда недостаточным; любая роль — слишком узкой; любое описание себя — не захватывает суть. Это не каприз и не трудность воспитания: это то, как устроен не-весь.

И то, что между ними: «сексуальных отношений не существует»

Теперь можно перейти к формуле, из-за которой Лакана чаще всего цитируют и чаще всего неправильно понимают. Поздний Лакан провозгласил: “сексуальных отношений не существует” (*il n'y a pas de rapport sexuel*).

Прочитанная наивно, формула кажется либо шокирующей, либо пустой. На деле она строго геометрическая — и мы уже располагаем всем, чтобы её понять.

Если мужская логика — это универсальный список, а женская — не-всё, то между ними нет общего знаменателя. Их нельзя наложить друг на друга, как два чертежа: одна построена на мере и исключении, другая — на не-мере и не-исключении. Это две разные геометрии нехватки, и они не рифмуются: между ними нет ни общего правила, ни итоговой формулы, ни исчерпывающего перевода с одного языка на другой. Вот это отсутствие общего знаменателя Лакан и называет отсутствием отношения. Сексуальных отношений не существует — значит: между мужской и женской логиками желания нет структуры, которая соединяла бы их в целое.

Важно услышать, что эта формула не утверждает: она не говорит, что между людьми не бывает близости, любви, брака, тела. Она говорит другое: всё это существует и случается, но не является снятием различия. Любовь не отменяет того, что две структуры несовместимы в конечной формуле; близость не устраняет того, что две дыры не рифмуются. И потому всякое человеческое соединение остаётся построенным на невозможном основании: два несводимых режима нехватки держатся рядом — не срастаясь и не разрешаясь.

Отсюда, наконец, вывод, который замыкает главу и подводит к следующей: то, что в быту называют «войной полов», у Лакана получает точное структурное имя. Это не конфликт характеров, не несоответствие воспитаний и не проблема «совместимости» в психологическом смысле. Это — постоянное напряжение двух несводимых логик желания, которое не поддаётся разрешению в принципе, потому что между ними нет общей формулы. И если это так, то всякая попытка «окончательно понять друг друга», свести два языка в один, выстроить универсальную теорию отношений, в которой всё бы выводилось из единой мерки, — обречена не на неудачу по вине людей, а на неудачу по устройству структуры. Не потому, что люди глупы или эгоистичны, а потому, что “список и не-весь не могут слиться в одно”.

И здесь уже слышно, почему эта глава была нужна именно в этой точке книги. В следующих главах мы увидим, как из этого структурного несоответствия вырастает вся драматургия любви: рождение образа (глава 4), его отчуждение, и — в девятой главе, об этике, — то, что значит «держать узел», когда отношения между мужским и женским нельзя разрешить, а можно только удержать. Но прежде чем мы подойдём к этому, нужно ещё одно понятие, без которого дальнейшее не сложится: понятие “избытка”, о котором пойдёт речь в главах 5 и 6. Ибо нехватка, о которой шла речь до сих пор, — это лишь одна сторона дела. С обратной её стороны — там, где её никто не видит, — работает нечто противоположное: переполнение, слишком-многое, которое не помещается ни в образ, ни в слово. И вся человеческая история, как мы увидим, происходит не между полнотой и пустотой, а между избытком и дырой — там, где они встречаются, у самой границы языка.

Глава 4. Любовь как зеркало: рождение и отчуждение образа

Влюблённый не видит того, кто перед ним

Начнём с наблюдения, знакомого каждому, кто хоть раз любил или смотрел на влюблённых со стороны. Влюблённый человек видит в другом нечто такое, чего не видит больше никто. Друзья пожимают плечами: «чем тебя привлекла эта женщина?» — а влюблённый не может объяснить, потому что для него очевидно: перед ним самое удивительное создание на свете. По прошествии лет — когда любовь ушла или разбилась — тот же человек смотрит на фотографии той поры и не может понять, что же он тогда в ней нашёл. И наоборот: расставшись, он иногда удивляется, как мог не видеть в другом того, что теперь видит очевидным.

Наивное объяснение знает с древности: любовь слепа. Лакан предлагает объяснение точнее и глубже: любовь не слепа — любовь зорка, но смотрит не туда. Влюблённый видит очень хорошо; просто то, что он видит, — это не столько другой человек, сколько собственное желание, отражённое в нём. В этом и состоит предмет настоящей главы: как любовь строит зеркало, как в этом зеркале рождается образ другого, как образ этот постепенно отделяется от живого человека и начинает жить собственной жизнью — и что из этого следует для судьбы всякой любви.

Мы уже подготовили все инструменты в предыдущих главах. Из первой главы мы знаем, что человек собирает себя через отражения: его «я» родилось из образа, подтверждённого другим, и потому всю жизнь нуждается в зеркалах. Из третьей главы мы знаем, что желание мужчины и женщины движется по двум несводимым логикам, между которыми нет общей формулы. Теперь соединим: что происходит, когда два существа, каждое из которых ищет своё отражение, встречаются друг с другом?

Отражение желания: первая система зеркал

Вернёмся к сцене из первой главы — ребёнку перед зеркалом. Теперь мы можем увидеть, как та же структура воспроизводится в зрелой любви, только в ней роль зеркала играет не стекло, а живой человек.

Когда мужчина смотрит на женщину, которую он полюбил, в его взгляде происходит нечто двойственное. С одной стороны, он действительно смотрит на неё. Но с другой — его взгляд несёт с собой его собственное желание: надежду, тоску, нехватку, всё то, о чём мы говорили в главах 2 и 3. И когда она отвечает ему — улыбкой, вниманием, интересом, — происходит удивительная вещь: его собственное желание возвращается к нему через её отклик. Она как бы говорит его собственным желанием: «да, ты желанный, да, ты значимый, да, ты существуешь». Он видит в её глазах не только её — он видит себя отражённым, и отражение это приятно вдвойне, потому что исходит от того, кого он желает.

То же происходит и с ней. Её взгляд на него — это не чистое зрение, а её собственное желание, направленное вовне; и его отклик возвращает ей её саму — уже украшенной, уже желанной, уже единственной. «Я вижу себя в твоих глазах — и мне там нравится».

Возникает то, что можно назвать “двойной системой зеркал”. Он смотрится в неё; она смотрится в него; каждый видит в другом своё отражение, возвращённое с любовью. И надо признать честно: это прекрасная машина. Она работает, она согревает, она собирает двоих в целое. Влюблённость — это период, когда два человека энергично строят друг для друга зеркала и любуются отражениями. Состояние это блаженно — и Лакан не настроен его высмеивать: без этой зеркальной работы любовь вообще не началась бы. Проблема не в том, что зеркала есть. Проблема в том, что зеркало, как всякий образ, устроено не так, как человек.

Три ступени: как образ отделяется от человека

Чтобы понять, почему зеркало становится ловушкой, проследим, как развивается образ другого в сознании любящего. Лакановская оптика позволяет выделить три ступени — и на каждой образ всё дальше отходит от живого человека, пока не обретёт парадоксальную самостоятельность.

Первая ступень — проекция. В начале отношений другой служит экраном: я читаю в нём то, что во мне. «Она понимает меня без слов» — слова красивые, но присмотримся: понимание это я увидел; возможно, она лишь достаточно добра, чтобы не возражать, а всю глубину «понимания» я принёс с собой. На этой ступени другой ещё не захвачен моим образом о нём — он просто прозрачен для моих проекций. Я люблю в нём своё: свою тоску, свой идеал, свою надежду. Это нормально и неизбежно — путь к близости всегда начинается через собственное воображение. Пока другой жив и подвижен, проекции остаются набросками, которые он может принять или опровергнуть.

Вторая ступень — кристаллизация. Но образ не остаётся наброском. Со временем он обрастает деталями, историей, ритуалами. Появляются «наш день», «наша песня», «наш угол», «как у нас принято». Образ пары становится плотным, узнаваемым, почти осязаемым — как дом, в котором живут. Важно увидеть: кристаллизация — это не только про другого человека; это про “построенную нами конструкцию”, в которой мы оба теперь живём. Образ перестал быть наброском — он стал зданием. И в здании, как в здании, есть свои правила: определено, кто что любит, как принято себя вести. Мы начинаем жить не просто друг с другом, а внутри общего образа.

Третья ступень — отчуждение. И вот здесь происходит то, что делает судьбу любви такой драматичной. Образ, построенный двоими, начинает существовать сам по себе — независимо от живых людей, которые его построили. Он как бы выселяется из них и становится третьей силой в отношениях — той самой, которой теперь подчиняются оба. Живые люди уже не свободны быть собой: они должны соответствовать образу, который когда-то построили вдвоём — образу, который теперь требует от них соответствия. «Мы» — как конструкция — начинает жить собственной жизнью.

Что это значит практически? Это значит, что в зрелых отношениях любящие часто обслуживают не друг друга, а сам образ пары. Они поддерживают ритуалы не потому, что им этого хочется, а потому, что «так принято у нас». Они молчат о том, что их действительно беспокоит, потому что в их общем образе «у нас всё хорошо». Они играют роли — не на сцене театра, а в собственной жизни: роль идеальной жены, роль сильного мужа, роль гармоничной пары перед друзьями. И что важнее всего: они начинают “быть для образа”, а не для живого человека рядом. Двойная система зеркал, которая когда-то грела, теперь держит обоих в плену: чтобы соответствовать отражению, надо постоянно подгонять себя под него.

Ложное опознание в зрелости: незнание возвращается

Теперь мы можем назвать то, что происходит, собственным именем из первой главы. Всё описанное — это снова, ложное опознание, только на новом витке. В младенчестве ребёнок принял за себя цельный образ из зеркала; в зрелой любви человек принимает за другого цельный образ, построенный из собственных проекций и подтверждений. Я живу с женщиной, которую люблю, — но любил ли я её или образ, в котором она так удачно отразила моё желание?

Вопрос этот не риторический и не ругательный: в каждом человеке, который любит, есть и живой другой, и образ другого, и в первые годы образ часто преобладает — просто потому, что он ярче, понятнее, приятнее. Лакан говорит об этом без морализаторства: образ другого — не ложь, а “несущая конструкция”. Он реально работает: собирает двоих, даёт смысл, опору, красоту. Без него не было бы ни долгих отношений, ни семьи, ни верности. Он ложен не в том смысле, что бесполезен, а в том, что он не есть сам человек — а его часто принимают за человека. И потому однажды наступает момент, когда живой человек и его образ расходятся — и расхождение это переживается как кризис, как предательство, как «ты уже не тот, за кого я тебя принимала». Формула эта буквальна: действительно не тот — но не потому, что изменился, а потому, что тот, за кого принимали, никогда и не был им.

Есть и ещё одна сторона того же ложного опознания, и она касается меня самого. Если я вижу в другом своё отражение, то и своё «я» в любви я вижу тоже через зеркало: я красив в её глазах, я значим, я любим — и потому я «есть». Но это «есть» построено из чужого отклика — и потому хрупко: стоит отклику ослабнуть, как рушится и моё чувство собственной ценности. Отсюда характерная зависимость влюблённого от ответа другого — та самая, которую мы называли в главе 2 «желанием желания Другого»: мне нужно не просто обладать тобой, мне нужно, чтобы ты хотел меня, потому что только в твоём желании я собираюсь. Любовь на этом этапе — это взаимное снабжение друг друга подтверждением. И когда подтверждение кончается или становится подозрительным, страдает не только чувство — страдает само «я».

Любить — значит давать то, чего не имеешь

Осталось назвать ту лакановскую формулу, которая, как нам кажется, точнее всего описывает подлинную суть любви — и которая одновременно указывает выход из зеркальной ловушки. Формула звучит так: любить — значит давать то, чего не имеешь.

Слова эти странные, и стоит остановиться на них. Как можно давать то, чего не имеешь? Дать то, чего у меня нет, — значит, дать то, чем я не владею: не своё имущество, не свои таланты, не своё совершенство — а нечто иное. В лакановском смысле это значит: любовь — это не передача того, что у меня есть в избытке (уверенности, силы, знаний), а признание “своей нехватки в присутствии другого”. Дать — значит открыться как неполный, отдать своё место дыры другому, позволить ему увидеть меня не как образ, а как живое, уязвимое, незавершённое существо. И одновременно — позволить другому быть таким же: не идеальным, не завершённым, не совпадающим с моими проекциями.

Здесь лежит главное различие между двумя видами любви, и оно вытекает из всех предыдущих глав. Есть любовь зеркальная: я люблю в тебе своё отражение, ты — своё; мы снабжаем друг друга образами, и пока образы сходятся, нам хорошо. И есть любовь другая — назовём её условно любовью к нехватке: я не жду, что ты закроешь мою дыру (ты не можешь — никто не может, как мы выяснили во второй главе); я не строю из тебя образ; я просто остаюсь рядом с твоей неполнотой, а ты — с моей. Это не менее глубокая связь, чем зеркальная, — но устроена она иначе: не на совпадении образов, а на признании того, что совпадения не будет.

И именно здесь — в самом сердце лакановской мысли — христианская традиция отвечает тем же самым, только в другом языке. Вспомним текст, который приводили раньше: «возлюби ближнего своего» — и вспомним, что ближний в христианском понимании не «мой добрый двойник», а именно тот, кто не совпадает со мной, чья близость может быть тяжелой, чья непохожесть — неудобной. Любить ближнего — не значит видеть в нём своё отражение; значит отдать ему своё место, своё время, своё присутствие — то есть “дать то, чего не имеешь”. Христианство не обещает, что другой закроет нашу дыру; оно обещает другое: в середине нашей неполноты присутствует Тот, чья любовь не замещает, а держит. Зеркальная любовь строит образ; любовь подлинная — держит место.

Куда ведёт эта глава

Подведём итог и увидим дорогу дальше.

Мы проследили, как любовь строится на отражении: каждый видит в другом своё желание, возвращённое с любовью, и на этом двойном зеркале отношения собираются и греются. Мы увидели три ступени отрыва образа: сначала другой — экран для проекций; потом образ кристаллизуется в общую конструкцию с именем, историей, ритуалами; наконец, образ отчуждается — начинает жить сам, подчиняя себе обоих, и живые люди начинают обслуживать не друг друга, а «нас». Мы назвали это ложным опознанием в зрелой форме и увидели, что оно одновременно спасает (даёт опору) и обречено (строится на том, что не есть живой человек). И мы закончили на формулировке, которая указывает иной путь: любить — значит давать то, чего не имеешь, — то есть признавать нехватку, а не прятать её за образом.

Но остался один вопрос, и он поворачивает книгу в её самую глубокую сторону. Мы говорили до сих пор о нехватке — о дыре, о том, что у человека внутри пусто и неутолимо. Но откуда эта нехватка берётся? Что её производит? Почему живое существо, которое рождается в мир, уже не удовлетворено — и не будет удовлетворено никогда? Наивный ответ — «человек нуждается» — не объясняет масштаба дела: животное тоже нуждается, но оно насыщается. Человек — нет. И в следующих двух главах мы предложим ответ, который, как нам кажется, глубже общепринятого: нехватка происходит не от бедности живого, а от его “избытка”. Живое переполнено; форма не вмещает; то, что не вмещается, поэтому переживается как дыра. Избыток — первичен; нехватка — его след. И если это так, то вся лакановская картина человека получает новый фундамент — и одновременно встречается с христианским видением Бога как полноты, которая не нуждается в мире, а изливается в него.

Глава 5. Избыток: что первичнее — полнота или дыра

Спор, который мы унаследовали

В предыдущих главах мы не раз пользовались словами «нехватка» и «дыра», и читатель мог уже заметить, что за ними стоит не фигура речи, а целая теория. По Лакану, нехватка — конститутивна: она не случайная беда отдельных людей, а само устройство говорящего существа. Язык отнял у человека непосредственность, закон отделил его от прямого желания, и в центре человека навсегда осталось отверстие. Желание живёт вокруг этого отверстия, как вода вокруг воронки.

На первый взгляд, картина ясна. Но присмотримся к ней внимательнее, и она поставит перед нами вопрос, который эта глава берётся разобрать. Если нехватка первична — если человек изначально и по определению дыряв, — то откуда взялась его жажда? Почему пустое стремится, а не просто лежит? Дыра сама по себе пассивна: дыра ничего не хочет. А между тем желание человека — не пассивность, а напор, не вакуум, а огонь. Всякий, кто смотрел на человека, охваченного страстью, — к делу, к женщине, к истине, к Богу, — знает: это не жалкое подёргивание пустоты, а избыточная, почти страшная сила, которой тесно в любой форме.

Здесь мы подходим к тезису, который отличает эту книгу от простого пересказа Лакана. Мы хотим утверждать: нехватка не первична. Первичен избыток. Живое переполнено; полнота предшествует пустоте; напор старше дыры. А нехватка — не изначальное состояние, а след, отпечаток, шрам: то, что остаётся, когда переполненное встречает форму, которая его не вмещает. Дыра — это не отсутствие полноты, а память о полноте, которая была и которая не может вернуться.

Этот ход меняет всё — и одновременно ничего не отменяет у Лакана. Покажем, как это возможно.

Живое избыточно по определению

Начнём с простого наблюдения, доступного любому, кто хоть раз наблюдал живую природу.

Жизнь не экономна. Она тратит больше, чем требует выживание, — и всегда, во всех формах. Птица поёт не для пропитания: песня не кормит. Животное играет, когда сыто и безопасно: игра — деятельность без практической цели, чистая трата сил. Растение гонит побеги сверх всякого нужного — куст, который никто не подстригал, разваливается в буйстве зелени. А человек? Человек танцует, украшает, сочиняет, празднует, спорит, творит — на это уходят силы, которых выживанию не требуется в таком количестве. Вся культура в её праздничной, избыточной части — песня, орнамент, гулянье, пир — построена на активности, которой не место в суровой бухгалтерии выживания.

Это не случайность и не роскошь. Это природа живого. Живое существо отличается от мёртвого не набором функций, а напором: в нём есть движение, которое не исчерпывается поддержанием формы. Жизнь — это избыток, который пытается пролиться. Можно даже сказать жёстче: жизнь — это то, что происходит, когда энергия превышает необходимое. Существо, действующее строго по смете — ровно столько усилий, сколько нужно для выживания, ни граммом больше, — мертво.

Лакан для этого избытка имеет точное слово — и мы уже встречали его в предыдущих главах: “jouissance”, наслаждение. Но теперь это слово нужно разобрать как следует, потому что оно — сердце всей главы.

Jouissance: наслаждение за порогом

В обычном языке «наслаждение» и «удовольствие» — почти синонимы. Лакан разводит их строго, и это различение стоит рассмотреть внимательно, потому что за ним стоит вся телесная судьба человека.

Удовольствие — это работа по правилам организма. Тело поддерживает равновесие: напряжение поднялось — разрядилось — стало легче. Вкусная еда, тепло после холода, отдых после труда. Удовольствие имеет порог: за некоторой границей приятное становится неприятным, и организм сам отступает. Слишком яркое слепит, слишком громкое оглушает, слишком острое жжёт. Порог этот — защитный механизм: он говорит телу — столько удовольствия можно, дальше опасно.

Наслаждение — то, что живёт за этим порогом. Это наслаждение такой интенсивности, что оно уже не отделено от боли: слишком много, но не оторваться; больно, но притягивает; разрушительно, но повторяется. Слушатель, который дослушивает оглушающую музыку до звона в ушах. Человек, который возвращается к тому, что его ранит. Работа на износ, которая мучительна и всё же втянула. Страсть, которая жжёт. Все эти явления не объясняются принципом удовольствия: они противоречат ему — и потому дают понять, что в человеке есть нечто, работающее не на равновесие, а на превышение.

И вот ключевой тезис: наслаждение — это и есть тот самый избыток живого, о котором мы говорили, — но увиденный изнутри. Внешне избыток выглядит как песня, танец, творчество, буйство природы. Изнутри он переживается как наслаждение, которое всегда чуть больше разрешённого: телесная полнота, которая давит на края формы. Живое переполнено наслаждением — и эта переполненность не является дефектом. Она — сама жизнь в её интенсивности. Только у неё есть проблема: ей некуда деться.

Форма отсекает: как избыток становится дырой

Теперь соединим всё в один механизм — центральный ход этой главы.

Избыток жив в теле как напор. Но у человека этот напор не свободен: его встречает форма. Форма — это всё то, о чём говорили наши первые главы: образ, слово, закон, правило, порядок. Символический порядок, в который входит человек, не отменяет его наслаждение — он её ограничивает, дозирует, отсекает: не всё можно, не всё скажешь, не всё с собой оставишь. Запреты, приличия, законы, сама грамматика — всё это ножи, которыми живое переполнение подрезается до размеров, совместимых с жизнью в обществе и в языке.

Тысячи раз в жизни мы переживаем этот процесс как «воспитание», «самообладание», «держать себя в руках». Но под ними идёт структурная работа: форма отсекает избыток. И что же происходит с отсечённым?

Вот здесь — самое важное. Отсечённое не исчезает. Ничего не исчезает; особенно — избыток. Но доступ к нему закрыт: пролиться напрямую он больше не может. И тогда происходит переворачивание, из-за которого вся наша картина встаёт на голову: то, что отсечено, переживается не как избыток, а как нехватка.

Подумайте, как это работает. Человек переполнен — но переполненность лежит по ту сторону формы, по ту сторону доступа. Внутри формы — то, что осталось, дозированное, искалеченное, свернутое в петли. И человек смотрит на себя изнутри формы — и видит не полноту, а пустоту. «Мне чего-то не хватает». «Во мне чего-то нет». Он не видит, что за этой пустотой стоит невозможное богатство: он видит дыру, потому что дыра — единственное, что доступно его глазам изнутри структуры. Как если бы весь океан был отрезан плотиной, и житель плотины, глядя на сухую землю, думал: как здесь мало воды.

Так две наши формулы — лакановская и наша — оказываются не противниками, а двумя видами одного среза. У Лакана: нехватка первична, желание рождается из неё. У нас: избыток первичен, а нехватка — его отпечаток. Примирение звучит так: избыток первичен по бытию; нехватка первична по переживанию. По тому, что есть на самом деле, — первично переполнение. По тому, как оно дано человеку изнутри его формы, — первична пустота. Субъект никогда не видит свой избыток напрямую: он переживает его именно как «мне не хватает». Суть явлена только в искажении — и это, кстати, чисто лакановский ход: истина выступает всегда в искажённой форме.

Теперь можно записать формулу целиком, и она станет осью всей оставшейся книги:

Живое избыточно ; форма отсекает избыток ; отсечение рождает нехватку ; нехватка структурирует желание.

Прочитаем её по шагам, как она того заслуживает.

Первая часть — живое избыточно — возвращает нам то, о чём говорил весь этот разговор до сих пор, но незаметно для читателя: за всеми разговорами о дыре и пустоте всегда стояло переполненное живое существо, для которого «слишком» — это норма.

Вторая часть — форма отсекает — это вхождение в язык, закон, образ: всё, что мы разобрали в главах 1 и 2. Форма не злодей: она спасает. Без неё избыток был бы невыносим — как невыносимы для младенца любая неконтролируемая интенсивность. Форма делает переполненное живым: доступным, переносимым, говоримым. Она — не тюрьма избытка, а его русло.

Третья часть — отсечение рождает нехватку — это то, о чём Лакан говорил как о конститутивной нехватке. Мы добавляем только: нехватка — не исходное состояние, а шрам. Дыра — это форма, оставленная изъятым содержимым: как если бы вынуть что-то из ящика — в ящике останется углубление в форме вынутого.

Четвёртая часть — нехватка структурирует желание — возвращает нас к тому, что мы уже знаем: желание живёт вокруг дыры, потому что дыра — единственная точка, через которую избыток хотя бы обозначен. Желать — значит двигаться по контуру отсечённого, стремиться к тому, чью форму мы чувствуем, но чьё содержание недоступно. Вот почему, как говорилось во второй главе, объект желания всегда ускользает: желаем не предмет, а возврат изъятой полноты — а возврата не бывает.

Что это меняет: избыток и нехватка — одно

Стоит остановиться и увидеть, что мы получили. Раньше нехватка и избыток выглядели двумя противоположностями: пустота против полноты, дыра против переполненности. Теперь мы видим: это не две вещи, а одна вещь, увиденная с двух сторон.

Нехватка — это то, как избыток дан изнутри формы. Избыток — это то, чем нехватка является снаружи формы, в той области, куда взгляд субъекта не достаёт. Между ними нет реальной границы — есть только граница зрения. Поэтому никогда нельзя «добраться» до избытка, подавив нехватку: подавляя нехватку, мы подавляем сам способ, которым избыток в нас присутствует. И поэтому — встречный ход — всякая попытка получить полноту напрямую, минуя форму, лопается: то, что стоит за дырой, не вмещается ни в какую открытую дверь; оно вмещается только в дозированное просачивание, о котором пойдёт речь в главе о сублимации.

Отсюда же — новый взгляд на привычные вещи. Влюблённость, о которой шла речь в главе 4, теперь читается иначе: это момент, когда избыток находит форму-приёмник — живого человека, в котором желание впервые видит свою форму. Одержимость делом, музыкой, истиной — это наслаждение, нашедшее русло. Тоска, которую человек не может излить, — это наслаждение без русла: избыток, который остаётся напором. Списки можно продолжать, но общий принцип один: всё человеческое живое — это борьба избытка за форму и формы за избыток, и их встреча никогда не бывает полным совпадением.

Христианская нота: полнота, которая не нуждается

Теперь — вторая нить книги. В предыдущих главах мы осторожно подводили к христианской рамке; здесь она выходит на первый план, потому что именно здесь, на вопросе о том, что первично, — обе картины встречаются лоб в лоб.

Христианская традиция говорит о Боге словами, которые на удивление точно ложатся на всё, что мы только что разобрали. Бог — полнота, самодостаточное переполнение, любовь, которой тесно в себе и которая потому изливается: мир сотворён не потому, что Творцу чего-то не хватало, а из полноты, которая не может не излиться — как свет, который светит не потому, что тьма просит, а потому, что он свет. Живое избыточно, потому что оно сотворено по образу Полноты; наслаждение, которое живёт в человеке за порогом полезного, — отголосок той избыточности, которая в чистом виде есть Бог.

Но слово «полнота» таяит в себе ловушку, и её нужно обойти сразу, пока читатель не воспринял христианского Бога как склад — статичный, замкнутый запас, к которому отношение прибавляется лишь при встрече с миром. Такое представление было бы не христианским, а языческим: это образ равнодушной полноты античных богов, которой «всё равно». Христианское учение о Троице говорит иное, и ключ к нему лежит в самой формуле веры: Отец без Сына не Отец.

Чтобы понять эту формулу, нужно различить два смысла одного слова. Есть нужда-дефицит: мне не хватает, я неполон, другой восполняет мою пустоту. Это нужда тварного существа — та самая, из которой растёт нехватка и желание, о которых вся эта книга. В этом смысле Бог не нуждается — и это бесспорно: полноте нечего добирать. Но есть и нужда-отношение: полнота, которая есть только как процесс самодавания. Быть Отцом — не значит обладать свойством, как камень обладает твёрдостью; быть Отцом значит рождать. Отец не «сначала существует», а потом «заводит Сына» как дополнение к себе; Его бытие и есть рождение. Сын вечно получает всё от Отца — и в этом получении состоит Его божественное достоинство, а не унижение. Дух движется между ними. Полнота Троицы — не резервуар, а источник; не результат, лежащий в стороне от пути, а путь, который сам себе результат. Ибо результат без процесса был бы беспутным результатом: полнота, не рождающая, не отдающая, не возвращающаяся к себе в любви, не была бы полнотой — была бы мёртвым тождеством, о котором нечего сказать. Апостол запечатлел этот круг одной фразой: всё из Него, Им и к Нему. Бог, в отличие от монады философов, — не монолит, а жизнь; а жизнь всегда есть процесс.

Из этого первого уточнения следует и второе — о том, где полнота находится и как она входит в наш мир. Здесь христианская мысль проводит различение, без которого вся картина рушится, и мы изложим его как размышление, а не как догмат — но как размышление, которое, по нашему мнению, ближе всего к духу традиции.

Полнота Отца — вневременна. Отец имеет её не «в мире» и не «в истории», а в той реальности, которую мы называем вечностью, — и эта полнота не есть свойство здешнего бытия. Мир, в котором мы живём, никогда не станет полнотой — и не потому, что он лишь испорчен, а потому, что он иначе устроен. То, что мы называем жизнью, — это мир процесса, времени, становления; а становление проходит. Всё здешнее существует как прохождение: рост, созревание, угасание, смена форм. И прохождение стоит усилия, разрыва, отдачи — поэтому здешняя жизнь идёт через боль. Это не пессимизм и не обвинение мирозданию; это определение: здешнее бытие есть бытие-через-нехватку, и таков его способ существовать, а не его дефект. Вечное пребывает; временное — проходит. И потому полнота и время принадлежат разным порядкам, и никакое развитие, никакой прогресс, никакое накопление не превратит одно в другое: время может стать носителем полноты, но не может стать ею.

Тогда творение мира предстаёт не «излитием избытка», как легко представить, а актом иного рода — жертвенным в самом строгом смысле слова. Отец не раздаёт переполняющее легко, как переполненный сосуд. Он даёт Себя туда, где Его нет: в иное, в не-божественное, в то, что будет существовать временем, а не вечностью. Дать себя иному — значит быть уязвлённым, ограниченным, принятым в форму, которая не вмещает. Вечная полнота, входя во временное, не может входить как полнота — она входила бы как разрушение, как гром, стирающий всё, во что вошла. Она входит как дар-через-умаление: присутствие, которое держится на расстоянии, форма, которая держит то, чего не вмещает. Жертва здесь — не эмоция, не страдальческий жест, а логика акта: полнота, действующая в не-полноте, действует как самоотдача.

И вот третье различение — самое тонкое и самое важное для всего дальнейшего. Эта жертва совершается в здешнем мире не напрямую, а через Другого. Вневременная полнота не может «просто оказаться» в потоке становления: прямое вторжение вечного во время уничтожило бы время, а не спасло его — так пламя, встреченное вблизи, не освещает бумагу, а сжигает её. Поэтому действие Отца в мире опосредовано: оно совершается через Сына — через Того, кто принял здешнюю форму целиком. Сын — не канал вещания, не проводник, через который полнота «транслируется» в мир с безопасного расстояния. Сын — тот, кто способен в этом мире жить: дышать, уставать, расти, радоваться, умирать. Он принял плоть, время, голод, страх и смерть — и потому только через Него полнота может действовать в здешнем, не уничтожая здешнего. Иначе она действовала бы против мира — а Замысел состоит не в том, чтобы отменить мир, а в том, чтобы он стал тем, чем задуман.

Читатель, внимательно шедший с нами с первых страниц, уже, вероятно, ощутил, как в этом месте богословская мысль смыкается с лакановской — и смыкается так точно, что это совпадение стоит назвать самым поразительным открытием нашей книги.

Во второй главе мы разбирали Имя Отца у Лакана. Мы говорили тогда: Имя Отца — это присутствие в форме отсутствия. Закон действует, потому что отца-как-полноты в комнате нет; третье стоит между субъектом и желаемым именно как недостающее; отец, который всё разрешает и всё покрывает, разрушил бы эту функцию, а не исполнил бы её. Мы зафиксировали тогда это как чисто психоаналитическую структуру и не делали из неё богословских выводов. Теперь вывод напрашивается сам — и он легитимен именно потому, что мы шли с другой стороны, не подгоняя одно под другое.

Полнота Отца присутствует в здешнем мире точно так же, как Имя Отца присутствует в психике: только опосредованно — через Сына, через знак, через дар, — и никогда напрямую. Присутствие Отца в здешнем — это присутствие-через-отсутствие. Лакановская структура «отец отсутствует, и потому его закон работает» оказывается не профанацией богословия, а точным описанием того, как вневременное может присутствовать во временном, не уничтожая его. Если бы полнота была в комнате — комната сгорела бы; она держится тем, что полнота в комнате отсутствует и тем не менее действует: словом, обещанием, законом, совестью, красотой. Дистанция между вечностью и временем — не препятствие, которое нужно преодолеть, а условие, при котором возможно вообще что-либо здешнее.

Отсюда — и крик на кресте получает свой окончательный смысл, которого не имел ни в одной из наших предварительных версий. «Боже мой, Боже мой, вскую оставил мя еси» — это не театральный жест и не мгновенное отчаяние. Это момент, когда опосредование доведено до предела: Сын, живущий во времени, переживает отсутствие Отца как реальность времени — потому что в пределах времени полноты нет, она по ту сторону, и именно так, как отсутствие, она присутствует в здешнем. Сын в Гефсимании и на Голгофе живёт тем, чем живёт всё здешнее: верой в невидимого, верностью тому, кого не видишь. Жертва Отца «себя в другом» завершается тем, что Другой проходит через опыт полного отсутствия дающего — и остаётся верен. Крест — это точка максимального натяжения между вечностью и временем: полнота доверила себя форме, которая не может её удерживать постоянно, и форма прошла через разрыв, не отпустив доверие. Здесь и кенозис, о котором мы говорили, находит своё место в ряду: самоумаление — не аномалия полноты и не эпизод её биографии, а форма, в которой вечное давание стало видимым и осязаемым. Тот, Кто от века «всё получает от Отца», явил в истории то самое движение, которым полнота есть.

Ибо даже раны — и те остаются. В воскресшем теле Христа раны не затянуты: полнота не заделывает срез, а включает его в себя навсегда. Это последнее различение, замыкающее ряд. Дыра в человеке — не брак конструкции, а способ здешнего бытия, пережитый изнутри после разрыва; и потому исцеление состоит не в том, чтобы отменить прохождение, устранить процесс, форсировать полноту там, где её нет и не будет, — а в том, чтобы сделать из тупика проход. Тупик — это разрыв, который никуда не ведёт: смерть вместо перехода. Проход — это тот же разрыв, но переступаемый: крест, который стал дверью. Христианская надежда — не обещание здешней полноты (её нет и не будет), а обещание того, что здешнее прохождение имеет исход — и что Сама Полнота уже прошла этим исходом, изнутри времени, изнутри его отсутствия.

Теперь обе картины — лакановская и христианская — можно поставить рядом точно, без перекоса в чью-либо сторону. Согласие в трёх пунктах: человек не самодостаточен; дыру нельзя закрыть никаким объектом; честность начинается с признания незаполненности. Расхождение — в одном, и его мы не замажем: у Лакана дыра окончательна и не имеет Лица; у христианства дыра имеет Лицо — не потому, что она заполнена, а потому, что Сама Полнота вошла в здешнее только как отсутствие и прошла его до конца. Христианство не обещает человеку исчезновения нехватки; оно обещает нехватке соучастие. Но и соучастие — не всё: потому что Воскресение уже совершилось. Смерть прошла через Христа — настоящая смерть, по-настоящему пережитая, — и не удержала Его; пребывающим в смерти Он не остался. Поэтому надежда христианства — не отложенная комната "после", а причастность Воскресению в истине настоящего: у Него все живы, и умерший со Христом — не отложен, а сокрыт в Живом. Встреча с той реальностью, которая здесь присутствовала всегда, — не переезд за черту, а окончательное открытие того, что встречалось в середине пути: в слове, ставшем истиной, в прощении, в разломленном хлебе, — везде, где вечность встретила время, не отменив его. Верность дистанции и верность встрече останутся двумя голосами этой книги до последней страницы.


Глава 6. Влечение: тело после отсечения

Человек, который не может перестать
Начнём с наблюдения, которое каждый узнает в себе, — наблюдения, кстати, слегка неловкого, и потому редко проговариваемого вслух.
Есть вещи, которые человек делает и которые сам от себя не ждёт. Он вертит в руках зажигалку, открывает и закрывает её крышку — часами, между делом, не замечая. Он грызёт ногти, хотя «уже взрослый». Он разговаривает и трогает лицо, накручивает волосы на палец, барабанит пальцами по столу. Он просыпается ночью и идёт к холодильнику — не потому, что голоден: он только что ужинал. Он листает ленту новостей, которую сам называет помойкой, и не может оторваться, и испытывает после — не удовольствие, а какую-то тяжёлую пустоту. Он возвращается к человеку, от которого решил уйти. Он снова и снова наступает на одни и те же грабли — и, падая, удивляется не столько граблям, сколько себе.
Наивное объяснение таких вещей — «слабая воля». Обещание себе «больше никогда» — и очередное «всего один раз». Но слабость воли не объясняет главного: навязчивости. Воля может удерживать человека от желаемого — если оно ему приятно. Но навязчивое повторение часто ничего не даёт и даже мучительно; человек страдает от того, что делает, — и делает. Сила, которая гонит его, не слушается ни воли, ни удовольствия. Что же это за сила?
Фрейд дал ей имя, а Лакан — точное определение. Эта сила называется влечением. И понимание влечения — возможно, самый трудный и самый важный шаг во всей нашей книге, потому что здесь вскрыт самый глубокий слой человека: слой тела, живущего после отсечения — после того, как язык, закон и образ, о которых шла речь в первых главах, отрезали его от непосредственности.
Желание и влечение: не путать
Прежде всего нужно развести два слова, которые в быту звучат как синонимы, а в нашей системе означают разные вещи: желание и влечение.
Желание мы разобрали во второй главе. Желание формулируется («я хочу»), оно направлено на объекты, которые можно назвать (человека, дело, дом, смысл), оно опирается на нехватку, проделанную языком, и кружит вокруг дыры. Желание принадлежит Символическому: оно всегда чем-то занято, всегда о чём-то, всегда для другого. Мы можем рассказать о своём желании, запутаться в нём, оправдать его, скрыть. Желание — социальное существо.
Влечение — другое. Влечение почти не умеет говорить. Оно — движение самого тела: циркуляция наслаждения по телесным контурам, замкнутая на себя. Оно не спрашивает, уместно ли; не соотносится с нормой; не ставит целей. Оно просто ходит по кругу — и ходит неутомимо. Если желание живёт в словах и образах, то влечение живёт в теле: в его границах, в его отверстиях, в его ритмах.
Как они связаны? Отвечая на этот вопрос, Лакан сделал один из своих самых тонких ходов. Влечение — это не «биологическое», противостоящее «психологическому» желанию. Влечение — это избыток, который завязался петлей в теле после того, как его прямой путь был отсечён.
Вспомним главу пятую. Живое избыточно; переполнение — наслаждение которое давит изнутри; форма отсекает прямой выход. Но отсечённое не исчезает — и что же происходит? Оно остаётся в теле. И в теле оно не может существовать как прямое движение к объекту (путь закрыт) — оно организуется в круг. Как вода, которой перекрыли русло: она не исчезает — она поднимается, ищет обход, находит трещину, начинает ходить по кольцу. Влечение — это кольцо, по которому наслаждение ходит в теле после отсечения.
Отсюда все загадочные свойства навязчивого. Повторение — потому что круг по природе повторяется: он не идёт к цели, он возвращается. Бессмысленность — потому что влечение не знает смысла: смысл — дело слов, а влечение до слов. Неутомимость — потому что круг не имеет конца: наслаждение циркулирует, пока живо тело. И та особая мука навязчивости, о которой мы говорили вначале: человек одновременно втянут и обессилен, потому что его наслаждение ходит петлёй — а петля не насыщает, она только возобновляет себя.
И вот мост, который мы обещали в предыдущей главе — теперь его можно положить точно. В пятой главе мы сказали, что в Боге полнота есть процесс давания, а в человеке тот же процесс, повреждённый разрывом. Так вот: влечение - это то, как процесс Бавария живёт в теле после повреждения. Дар, который должен был идти к Другому, замкнулся в себе и ходит по кругу. Не склад наслаждения, который можно истратить, — циркуляция, ищущая русло. Поэтому влечение нельзя «убить» и нельзя «насытить» — его можно только ввести в русло: дать ему путь, по которому круг превратится в линию, возвращение — в движение. Это, забегая вперёд, и есть тайна сублимации, предмет следующей главы. Но сначала нужно рассмотреть само кольцо вблизи.
Четыре контура: тело на своих границах
Если влечение ходит по телу — то по какому именно? Фрейд открыл, что наслаждение в теле распределено неравномерно: есть зоны, через которые наслаждение проходит особенно плотно. Он назвал их эрогенными. Но Лакан заметил нечто большее: эти зоны не случайны — они расположены по границам тела.
Смотри. Рот — граница между внутренним и внешним: здесь тело впускает мир (пищу) и выпускает звуки (речь). Анальная зона — вторая граница: здесь тело удерживает и выпускает, и здесь же впервые применяется власть («терпи, потом»). Взгляд — граница глаза: здесь мир впускается как свет, как образ. Голос — обратная граница: здесь из тела выходит то, что адресовано другому. Добавим сюда кожу — общий контур, отделяющий меня от не-меня.
Что общего у всех этих мест? Все они — пороги: места, где внутреннее встречается с внешним, где тело соприкасается с тем, что не оно. Именно здесь, на порогах, живёт влечение — и это не случайно. Пороги — это швы между телом и миром, а швы — это места, где работала форма: язык пришёл и отделил, закон пришёл и отсек. Отсечение оставило след на границах — и по границам ходит петля. Голод не сводится к питанию, потому что рот — не только вход для пищи, но и место, где некогда проходило наслаждение, отсечённое вместе с целостностью; взгляд не сводится к зрению, потому что глаз — не только оптический прибор, а место, где наслаждение просачивается зрелищем. Отсюда, кстати, понятны явления, которые иначе необъяснимы: почему человек может «наслаждаться» страхом (фильм ужасов, высота, граница), почему взгляд на чужое страдание может притягивать, почему близость — это не только утеха, но и место величайшей тревоги. Везде — порог, везде — шов отсечения, везде — петля.
Если влечение ходит по телу — то по какому именно? Фрейд открыл, что наслаждение в теле распределено неравномерно: есть зоны, через которыеjouissance проходит особенно плотно. Он назвал их эрогенными. Но Лакан заметил нечто большее: эти зоны не случайны — они расположены **по границам тела**, по порогам между внутренним и внешним.

Построим эту карту. У каждой границы тела две стороны — впуск и выпуск. Рот — граница впуска: здесь тело принимает мир (пищу) и здесь же некогда жила вся полнота кормления, которая потом была отсечена. Анальная зона — граница выпуска: здесь тело учится удерживать и отпускать, и здесь же впервые применяется власть, первое «терпи» — а значит, здесь jouissance впервые сплетается с управлением. Уретральная зона — второй выпуск, жидкий и лёгкий: она оставила в памяти тела сладость беспрепятственного освобождения — и потому всю жизнь тянет к безотчётному «выпустить всё сразу», от слёз до брошенных слов. Кожа — особая строка карты: не пара впуск–выпуск, а общий шов, весь внешний контур сразу; через неё проходит прикосновение — первое знание о том, что есть я и есть не-я. Глаз — граница впуска зрелища: через него мир вливается как образ. Ухо — граница впуска звука: через него вливается чужая речь и чужой крик. И замыкает карту голос — единственный порог, где выходящее есть одновременно слово: через него тело говорит, и потому именно здесь телесный избыток соприкасается с Символическим напрямую.

Что общего у всех этих мест? Все они — пороги: швы между телом и миром. А швы — это места, где работала форма: язык пришёл и отделил, закон пришёл и отсек. Отсечение оставило след на границах — и по границам ходит петля. Голод не сводится к питанию, потому что рот — не только вход для пищи; взгляд не сводится к зрению, потому что глаз — не только оптический прибор; даже прикосновение не сводится к контакту, потому что кожа — не только покров. Отсюда понятны явления, которые иначе необъяснимы: почему человек может «наслаждаться» страхом, почему чужое страдание может притягивать взгляд, почему близость — это место величайшей тревоги. Везде — порог, везде — шов отсечения, везде — петля.

Из этой карты Лакан вычленил четыре контура, которые считает несущими, — рот, анальную зону, взгляд и голос: не потому, что прочие зоны не важны, а потому, что именно на этих четырёх парах держится весь строй человеческого наслаждения, как здание держится на четырёх углах. Человек проводит через пороги свою жизнь наслаждения — и всякий раз это не просто «функция» (есть, выделять, смотреть, слушать, говорить), а двойное движение: функция плюс тайная циркуляция, которая через функцию ходит. Вот почему еда, сон, созерцание, разговор никогда не бывают «просто» едой, сном, созерцанием и разговором: через них всегда идёт наслаждение — дозируемое формой или прорывающее её.

Богословский бонус. Тело сотворено как система порогов для обмена: впустить мир, отдать себя. Нехватка после отсечения превращает дар в петлю — но петля ходит по тем же дверям, которые были построены для обмена.
Цель влечения - путь, а не объект
Теперь возьмём самое контринтуитивное утверждение этой главы — то, которое Лакан вынес прямо в центр своего учения о влечении.
Казалось бы, всякий порыв нацелен на что-то: голод — на пищу, тяга — на человека. Но присмотримся к влечению вблизи, и окажется, что объект здесь — странный предмет. Во-первых, он не насыщает: насытившись, влечение не уходит, а возвращается. Во-вторых, он взаимозаменяем: влечение с лёгкостью меняет «цели» — лишь бы сохранялся сам ход. В-третьих — и это главное — ему не важно достать, ему важно идти.
Лакан формулирует это так: цель влечения - не объект, а путь; иными словами, влечение удовлетворяется не обладанием, а самим движением по контуру. Наслаждение — не в добыче, а в хождении: в ритме, в повторении, в обходе. Вот почему добыча обманывает: получив желаемое, человек обнаруживает, что тяга не стихла, — и ищет новую цель, чтобы продолжить движение. Круг не разомкнулся — он просто нашёл новый участок для оборота.
Вспомним из второй главы: объект-причина желания — осколок утраченного, форма дыры, случайно обросшая вещью. Теперь мы можем сказать точнее, как влечение относится к этому объекту. Влечение не хочет добраться до объекта-причины — оно хочет кружить вокруг него. Объект-причина — не цель, а ось вращения: точка, вокруг которой ходит петля. Достигни её — и движение умрёт; а движение и есть жизнь этого наслаждения. Поэтому влечение устраивает всё так, чтобы объект оставался на расстоянии: оно откладывает, саботирует, находит препятствия, снимает удовольствия слишком рано или слишком поздно. «Мне хорошо, пока я стремлюсь» — это не порок характера, это структура влечения.
И отсюда — различие между двумя способами неудовлетворённости, которое читателю стоит запомнить, потому что оно ещё много раз встретится в этой книге. Есть неудовлетворённость желания: она всегда «о чём-то» — не хватает человека, дела, смысла, и желание ведёт вперёд. И есть неудовлетворённость влечения: она «ни о чём» — беспокойство без адреса, ходьба кругами, тяга, которая не узнаёт своих целей. Первая лечится исполнением — хотя бы частичным. Вторая исполнением не лечится вовсе: любое исполнение подставляет новый круг. Единственное, что превращает петлю в путь, — не объект, а форма: русло, в котором циркуляция получает направление. Об этом — скоро.
Фантазм: рама, которая сшивает
Осталось назвать последнюю деталь конструкции — и она связывает влечение с желанием, тело с речью, петлю с дырой.
Влечение ходит по телу; желание живёт в словах. Но между ними нет глухой стены: человек — существо сшитое, и шов между телесной петлёй и речевым желанием имеет имя. Лакан называет его фантазмом.
Фантазм — это не «фантазия» в бытовом смысле (приятная картинка, которую приятно прокручивать в голове). Это внутренняя сцена — устойчивая, глубинная, чаще всего не осознаваемая — на которой разыгрывается ответ на главный вопрос субъекта: «чего от меня хочет Другой? как мне занять место в его желании?» Фантазм выглядит как картинка, но работает как рама: он определяет, какой объект и в какой позиции будет переживаться как желанный, какой пустоте — как невыносимой, какой боли — как заслуженной.
Проще всего уловить фантазм через его формулу: объект в определённой позиции — например, «я тот, кого отвергают, но от этого я особенный»; или «я тот, кто нужен, пока нужен, а потом исчезну»; или «я тот, кто спасает, и потому имеет право». Каждому человеку фантазм даёт место — то самое, с которого он смотрит на мир, любит, желает, страдает. И работает фантазм одновременно на оба слоя: он ставит объект-причину на свое место в сцене (влечение получает точку оси) и придает желанию устойчивую форму (желание знает, чего оно хочет, потому что знает, где стоит).
В этом двойном назначении — и сила, и опасность фантазма. Сила: без фантазма человек рассыпался бы — его наслаждение ходило бы петлёй без оси, а желание блуждало бы без рамы; фантазм держит психику собранной, как держит здание несущий каркас. Опасность: рама, которая держит, одновременно и запирает. Фантазм — это способ быть несчастным по образцу: раз за разом человек оказывается в одной и той же позиции — то, повторяя её с новыми людьми и обстоятельствами, то строя события так, чтобы оно снова состоялась. Заметь: не потому, что он хочет страдать, — а потому, что его наслаждение привязано к этой позиции, и изменить её значит отдать последнее место, где избыток ещё находит контур. Всё то, что в быту называют «нашими сценариями», «вечными повторениями», «судьбой» — в структурном смысле и есть фантазм: сцена, которая держит влечёт и закрывает выход.

Наслаждение в слове: наслаждение в знаке

И последнее звено — то, которое замыкает главу и подготавливает следующую.
Мы сказали: влечение живёт в теле, желание — в словах. Но есть ли слово телу чужое? Нет — и вот доказательство из нашей собственной жизни. Есть слова, которые «душат». Есть темы, о которых невозможно говорить, не покраснев, не вздрогнув, не почувствовав дурноты. Есть имена, от которых сжимается сердце; есть голоса, от которых замирает тело. И наоборот: есть слова, после которых — облегчение, как после выплаканного; есть имя, которое произнесено вслух впервые после долгого молчания, — и телу сразу легче.
Что это значит? Это значит, что наслаждение проходит через знаки. Слово — не только указание на вещь; слово — это тоже порог, тоже шов: оно соединяет тело с миром через речевые мышцы, слух, дыхание. Наслаждение циркулирует и по этому контуру — так же, как по рту и по взгляду. Когда слово выговаривается — наслаждение выходит; когда слово запирается — наслаждение застаивается в теле и ищет другой круг. Недаром в человеческой культуре исповедь и признание старше всякой психотерапии: телесная правда о слове была известна задолго до науки — некоторым наслаждениям нужен выход через речь, иначе они оседают в теле как тяжесть.
Но здесь же — и теневая сторона, о которой нельзя промолчать. Если наслаждение ходит через знаки, то знаки можно сделать местом прямой охоты за наслаждением — минуя жизнь. Слово можно сделать инструментом возбуждения: на этом построена вся индустрия соблазна, от рекламы до жестокого сплетничества; этим живут и разрушительные речи — унизительные слова, которые бьют сильнее кулака, потому что бьют по шву отсечения, по самому месту, где наслаждение беззащитно. Человеческое тело окружено не только стенами и порогами, но и словесными контурами — и по ним тоже ходит избыток. Об этом подробно — в главах об этике и о боли. Здесь важно одно: раз наслаждение живёт в знаке, значит, судьба нашего избытка решается не только в теле — она решается в том, как мы говорим и как нам говорят.
Что мы узнали в этой главе
Сведём.
Влечение — это не биологический инстинкт и не «низменная тяга»; это избыток, завязавшийся петлёй в теле после отсечения. Оно ходит по контурам тела — порогам, швам между внутренним и внешним: рту, взгляду, голосу, границе кожи. Его цель — не объект, а путь: наслаждение живёт не в обладании, а в обороте; потому добыча обманывает, а повторение неутомимо. Вокруг оси этого оборота стоит объект-причина — осколок утраченного, форма дыры. Петля и слова сшиты фантазмом — внутренней сценой, которая держит психику собранной и одновременно запирает её в повторяющийся рисунок. И наслаждение ходит не только по телу, но и по знакам: слова могут выпускать наслаждение — или застаивать его в теле.
Теперь всё готово для самого светлого поворота книги. Мы знаем: избыток давит, форма отсекает, отсечение рождает нехватку, нехватка структурирует желание, а влечение ходит петлёй, ищущей русло. Вопрос, который всю книгу держался на горизонте и который мы теперь можем задать в полную силу: куда избыток может выйти? Есть ли путь, на котором петля превращается в линию, а возвращение — в движение? Есть ли способ дать наслаждению русло, которое не закрывает дыру подделкой и не запирает её в навязчивости?
Есть. Ход этот человечество открыло раньше всякой науки и тренирует в себе тысячелетиями: он называется сублимацией — и о нём следующая глава. Мы увидим, как неутолимое возносится до достоинства Вещи — через красоту, творчество, молитву; почему среди этих форм есть честные и лживые; и почему икона, о которой мы говорили в начале нашего пути, — не одна из многих техник утешения, а предельная форма, в которой зазор не только удерживается, но и освещается.

Глава 7. Сублимация: от осколка к иконе

Человек, у которого нашлось русло

Начнём с фигуры, знакомой каждому, хотя мы редко задумываемся, что она перед нами.

Есть человек, который живёт той же тоской, что и все, — но его тоска поёт. Он влюблён — как все; но его влюблённость стала стихами, которые читают другие. Он одинок — как все; но его одиночество стало музыкой, в которой узнают себя тысячи. Он потерял — как все теряют; но его потеря стала картиной, перед которой люди останавливаются и молчат. Он не «справился» с избытком, не «победил» желание, не «закрыл» дыру — он сделал нечто иное, и именно эта новость нас теперь интересует. Вся энергия, которая в других ходит петлёй навязчивости, в нём пошла строить: дом, слово, форму, храм. У него нашлось русло.

Фрейд заметил этот феномен первым и назвал его латинским словом, заимствованным из химии: сублимация. В химии сублимация — это переход вещества из твёрдого состояния прямо в газообразное, минуя жидкость; вещество то же — форма изменена до неузнаваемости. Фрейд перенёс слово в психологию: так он назвал путь, которым энергия влечения, не находя прямого выхода, воплощается в формах, принятых обществом и ценных культурой, — в искусстве, науке, деле, служении. Влечение то же; оно научилось течь иначе.

Лакан сохранил понятие — и дал ему определение, которое по точности и глубине превосходит всё, что было до него. Это определение звучит парадоксально, и его стоит выписать медленно, как драгоценность: сублимация — это вознесение объекта до достоинства Вещи.

Чтобы понять, что это значит, придётся сначала понять, что такое Вещь — с большой буквы, как писал Лакан, das Ding.

Вещь: то, чего никогда не было, но чего не хватает

Вещь — это имя той изначальной полноты, о которой шла речь в пятой главе. Вспомним нашу формулу: живое избыточно; форма отсекает избыток; отсечение рождает нехватку. Отсечённое, изъятое из мира, не исчезло — оно осталось по ту сторону формы, в той области, куда взгляд субъекта не достаёт. Вот это изъятое, недоступное, предельное Лакан и называет Вещью.

Вещь — не предмет среди предметов. Ни один объект мира не является Вещью, и ни один не может ею стать в собственном смысле — потому что Вещь, строго говоря, никогда не была объектом: она — то, что было отнято до всякого опыта, до всякой памяти, до всякого слова. И потому Вещь переживается странно: как нечто глубоко знакомое и одновременно абсолютно чужое; как то, чего я всю жизнь ищу, хотя не могу назвать; как влечение к чему-то, что не узнать, если встретить. Человек живёт вокруг Вещи, как влага — вокруг горизонта: приближение к ней возбуждает, обладание ею невозможно.

Теперь понятно, что значит «вознести объект до достоинства Вещи». Это значит: взять обыкновенный объект мира — глину, звук, слово, камень, человека — и поставить его на место, где он начинает представлять Вещь; сделать так, чтобы через него просвечивало то самое изъятое, безадресное, предельное. Объект остаётся собой — глина есть глина, звук есть звук, — но он становится воротами, за которыми угадывается бездна. Так звук становится музыкой; глина — изваянием; движение — танцем; страдание — трагедией. Обычное вещество вознесено до достоинства предельного.

Заметь, что здесь происходит с наслаждением, о котором мы говорили в шестой главе. Влечение ходило петлёй, не имея пути; теперь у петли появилось русло — но русло это особого рода. Оно не ведёт к насыщению (насытиться Вещью нельзя, как мы выяснили ещё во второй главе: объект-причина принципиально не существует как вещь). Оно ведёт вдоль — вдоль края бездны, к которому избыток может приближаться снова и снова, не достигая и не разрушаясь. Сублимация — это способ дать наслаждению дорогу, по которой оно может идти бесконечно, не разбиваясь о невозможное.

Сублимируется объект, а не влечение

Здесь нужно остановиться и разобрать различение, без которого понятие сублимации портится — и в быту, и в морали.

Обычно думают так: сублимация — это «перекачивание энергии». Будто в человеке есть некий склад силы, который в норме пошёл бы «туда» (в запретное), а сублимация перенаправляет его «сюда» (в творчество). Энергия — одна, адреса — разные. Эта модель удобна для морализирующих бесед — и она неверна.

Лакановская модель иная. “Влечение не меняется”. Оно ходит той же петлёй, по тем же контурам тела, вокруг той же дыры, что и у всякого человека; сублимация не «облагораживает» влечение и не превращает его в нечто чистое. Меняется “объект” — то, на чём петля держится как на оси. Осколок утраченного, который в навязчивости застрял в мелочи, в сублимации получает другую форму — и через эту форму наслаждение начинает проходить иначе: не застаиваясь в повторении, а пробегая через структуру, которую видят другие, которую можно разделить, которая живёт.

Практическое следствие этого различения огромное. Человек, который сублимировал, не «очистился» — он всё так же живёт вокруг своей дыры, всё так же влечён своим избытком; но у его влечения теперь есть здание, в котором оно может жить на виду. Отсюда честная, горькая и освобождающая истина о художниках, учёных, подвижниках: их внутреннее устройство не отличается от устройства остальных людей. Отличается то, куда встало их наслаждение. Гений — это не человек без тьмы; это человек, у которого тьма получила форму, которую можно показать.

И отсюда же — предостережение, которое стоит произнести сразу. Сублимация не отменяет влечения, а значит, она не решает всё. Человек может строить великие формы и оставаться рабом петли; великая форма может стать новым кругом навязчивости — работой, которая не спасает, а только возобновляет себя, как и всякая петля. Русло — не гарантия. Русло — возможность. Дальше мы увидим, чем отличаются формы, которые реально ведут, от форм, которые лишь заворачивают петлю красивее.

Лестница форм

Теперь проследим сам путь — как осколок поднимается. Мы говорили в начале книги, что икона — предельная форма сублимации; теперь можно выстроить всю лестницу, по которой идёт вознесение, ступень за ступенью.

Первая ступень — “осколок”. Это исходная точка: объект-причина в её сыром виде — мелочь, к которой прилипла тяга; час, голос, запах, жест; навязчивость, которая ходит кругами и ничего не говорит. Здесь наслаждение застаивается: петля замкнута, выхода нет, и человек сам не понимает, что его держит. Влечение есть; формы нет.

Вторая ступень — “образ”. Осколок получает видимость: он возносится в воображаемое, становится картиной — внутренней или внешней. Человек начинает видеть в мире то, что отвечает его тяге: красоту, которая его ранит и манит; лицо, в котором ему мерещится что-то безымянное; пейзаж, в который он вглядывается, как в письмо без адреса. Это уже движение: наслаждение перестало крутиться на месте и нашло себе зрелище. Но образ — форма слабая и опасная: он склонен замыкаться на себе. Картинка, которая обещает Вещь, легко начинает претендовать на то, что она и есть Вещь, — и тогда путь обрывается в ловушке, о которой пойдёт речь ниже.

Третья ступень — “слово”. Осколок возносится ещё выше: через форму, которая структурирует. Звук становится речью и музыкой; хаос переживания становится рассказом, стихом, доказательством; хождение вокруг дыры становится композицией. Здесь наслаждение проходит через структуру насквозь — и потому перестаёт застаиваться. Слово — форма сильнее образа: оно не только показывает, оно собирает; оно даёт переживанию место в общей сети знаков, где его могут прочитать другие. Это уже труд, и в нём — настоящий выход: наслаждение, выпущенное через форму, не оседает в теле тяжестью, а становится тем, что можно предложить миру.

Четвёртая ступень — “икона”. И здесь лестница делает то, чего не ждёт здравый смысл: она не поднимается выше, а поворачивается. Мы рассмотрим эту ступень отдельно — потому что она не просто ещё одна форма, а форма иного рода, и в ней сходятся обе нити нашей книги: лакановская и христианская.

Но прежде чем подняться на последнюю ступень, нужно рассмотреть то, что ждёт на середине пути того, кто собьётся.

Идол: сублимация, которая замкнулась

На каждой ступени лестницы есть развилка. Одна дорога ведёт вверх — к форме, которая честно признаёт своё зазор. Другая — в тупик, имя которому идол.

Идол — это не обязательно истукан. Идол — это любая форма, которая претендует на полноту: которая притворяется, что она и есть Вещь, а не только указывает на неё. Каменный бог, которому приносят дары, — идол; но идолом бывает и портрет, в котором любят не человека, а образ (мы разбирали это в четвёртой главе); и идея, ради которой человек готов стереть живых; и работа, в которой он пытается «стать» целым; и даже собственный образ себя — самый частый идол из всех. Общее у всех идолов одно: они закрывают дыру. Они говорят: вот он, предел; вот она, полнота; больше искать не нужно — вот, держи.

В лакановском свете идол — это сублимация, которая замкнулась. Объект вознесён до достоинства Вещи — но затем вознесённый объект объявлен Вещью на самом деле. Зазор между формой и предельным, который и составляет всю честность сублимации, уничтожен: форма объявила себя содержанием. И это не ошибка ума — это движение наслаждения в идоле получает то, чего она всегда хотела, — “доступ”. Идол позволяет наслаждаться полнотой прямо, без расстояния, без веры, без зазора. Вот почему идол так притягателен и так живуч: он удобен. Он не требует держать натяжение — он его отпускает.

И вот здесь наша конструкция показывает зубы — потому что цена идола теперь ясна с двух сторон. Со стороны человека: идол, дав полноту, отнимает жизнь — потому что жизнь, как мы выяснили в пятой главе, и есть зазор, прохождение, движение; существо, «достигшее» полноты в идоле, останавливается, и его прохождение превращается в пребывание при том, что не пребывает. Со стороны истины: идол лжёт, потому что Вещи в форме нет — и все дары, которые идол раздаёт, вынуты из самой дыры, которой они обещали закрыть; идолопоклонец богатеет за счёт собственной глубины, и деньги эти фальшивые.

Икона: форма, признающая свой зазор

Теперь — последняя ступень. И чтобы понять её, нужно сначала увидеть, что икона устроена противоположно идолу во всём, вплоть до живописной техники.

Посмотри на икону и на портрет рядом. Портрет “живописует” объём: тени, глубину, пространство — он строит иллюзию окна, в которое можно заглянуть, и в этом окне «живёт» человек. Икона делает обратное: она отменяет глубину. Пространство иконы — не комната и не пейзаж, а плоскость, залитая золотом; обратная перспектива разворачивает линии так, что мир не уходит внутрь, а выходит к смотрящему; фигуры не отбрасывают тени, потому что свет в иконе не падает откуда-то — он изнутри. Это живопись, которая всеми средствами говорит: я не окно в мир; я — знаковая плоскость, и то, что я изображаю, не содержится во мне.

Теперь слушай главное. Икона не изображает полноту — она изображает то, через что полнота присутствует в здешнем, — а мы уже знаем, как она присутствует: “присутствием-через-отсутствие”. Золотой фон иконы — это не «свет», который можно рассмотреть; это видимое отсутствие, обозначенное как отсутствие: фон не даёт пространства, потому что пространство в него не помещается. Лицо на иконе — не портрет, то есть не претензия на то, что оно «поймало» человека; это образ, который признаёт, что содержание его больше самой формы. Икона смотрит на того, кто смотрит, — но не потому, что она живёт, а потому, что она обращена: она — жест, а не существо.

И в этом — полнота сублимации. Икона вознесла объект до достоинства Вещи — и при этом честно говорит: я не есть Вещь; я держу место, которого не могу заполнить. Зазор не закрыт — он освещён. Форма не претендует на полноту — она встала так, чтобы через её прозрачность было видно то, чего в ней нет. Икона — это сублимация, которая сохранила истину о собственном зазоре и превратила этот зазор в свой главный художественный приём: то, чего в ней нет, стало тем, как она говорит.

Теперь обе линии книги сходятся в одной точке, и сходятся с силой, которую сложно было предвидеть  в начале. Вспомним пятую главу: полнота присутствует в здешнем как присутствие-через-отсутствие — через Сына, через слово, через дар; никогда напрямую, потому что прямое вторжение вечности уничтожило бы время. Икона — это форма, построенная по той же логике: она держит полноту в здешнем именно как отсутствие, освещённое изнутри. Она — не окно в потустороннее (за стеклом ничего нет) и не картинка местной жизни (не идол) — она место встречи, в котором вневременное касается временного, не отменив его. Золотой фон — это и есть вечность, данная как отсутствие; лик — это и есть время, просвеченное изнутри. Икона — узел, задержанный на дереве и левкасе.

Кенозис: сублимация наизнанку

Остался последний ход — и он замыкает не только главу, но и всю вертикаль книги.

Смотри, что мы описали. Сублимация — это движение человека: объект мира возносится до достоинства Вещи. Осколок становится иконой; тоска становится словом; навязчивость — храмом. Направление — снизу вверх, от тварного к предельному: тварная форма предлагает себя предельному содержанию.

А теперь — Воплощение. Слово стало Плотью и поселилось среди нас. Что произошло в этом событии с точки зрения нашей схемы? Произошло движение в обратную сторону: Вещь сошла до достоинства объекта. Полнота, которая не вмещается ни в какую форму, сама приняла форму — не как икона держит полноту через отсутствие, а изнутри: руки, голос, усталость, голод, смерть. Вся логика сублимации вывернута наизнанку: не человек возводит объект к Вещи — Вещь снизошла в объект, до самого дна здешнего, до гроба. Мы назвали это движение кенозисом ещё в пятой главе; теперь видно его место в системе: это сублимация в обратном направлении — самоумаление полноты ради формы, которой она даёт полноту.

И заметь, что в этом переворачивании решается наш старый вопрос об идоле окончательно. Идол — это форма, которая присвоила полноту снизу: человек вознёс форму и объявил её Вещью. Воплощение — это полнота, которая сама легла в форму сверху: не присвоение, а дар. Разница между идолом и иконой — та же, что между присвоением и даром: в идоле человек говорит «вот Она»; в иконе — «Она не здесь, но здесь к Ней обращаются»; во Воплощении говорит Сама Полнота — и говорит формой, которую она приняла. Поэтому христианство, признавая икону, остерегается идола: икона — потому, что её истина задана сверху, самим фактом, что Полнота уже вошла в форму по Своей воле; идол — потому, что его истина присвоена снизу, желания.

И здесь же — новое основание, которое мы зададим в нашем разговоре. Оно получает своё место в эстетике. Если творение мира — акт давания, а здешняя жизнь идёт через боль, то всякое честное творчество человека — не «выражение себя» и не «выплеск эмоций», а участие в том же движении, которым стоит мир: дать форму тому, что не вмещается, — значит повторить в малом акт, которым Полнота дала форму не-полноте. Художник, который честно работает, не «выражается» — он служит: форма его стоит на том же шве, где стоит мир. И икона — не потому что золото и канон, а потому что она это участие сделала предельно явным: в ней форма отказалась от претензии на содержание и держит место для Того, кто даёт.

Что мы узнали в этой главе

Сведём.

Сублимация — это вознесение объекта до достоинства Вещи: способ дать наслаждению русло, в котором петля превращается в путь. Сублимируется не влечение, а объект: влечение остаётся тем же — меняется то, что держит его ось, и потому наслаждение начинает проходить через форму, а не застаиваться в повторении. Путь вознесения идёт по лестнице: осколок — образ — слово — икона. На каждой ступени есть развилка: идол — форма, которая присвоила полноту и закрыла зазор, — и честная форма, которая признаёт свой зазор и потому может стоять у Вещи, не притязая на неё. Икона — предельная форма этой честности: она построена по логике присутствия-через-отсутствие, той же, по которой полнота присутствует в здешнем мире. А Воплощение — сублимация наизнанку: не человек возносит форму к Вещи, а Вещь сходит в форму — и тем задаёт всем человеческим сублимациям их верное направление: не вверх к собственной полноте, а вниз, к служению, к дару, к месту, где полнота держится отсутствием. Но здесь нужно остановиться и снять двусмысленность, которую последнее рассуждение оставило в воздухе. «Направление вниз» — выражение, которое легко понять не так. Можно услышать в нём отказ от вертикали: будто подлинное — не встреча с Полнотой, а только служение, только смирение, только дело; будто вертикаль — гордыня, а горизонт — правда. Так читают те, кто устал от всякого высшего: для них «вниз» — удобное оправдание никогда не поднимать глаз. Наша схема этого не говорит и не может говорить: вся книга построена на том, что Вещь есть, что зазор освещён, что встреча не выдумка. Если вниз — без встречи, это не кенозис, а просто спуск; и спуск без встречи ведёт не к служению, а к плоскости, на которой всё равноодно.

Ключ к правильному пониманию даёт притча, которую Христос поставил в самый центр учения о встрече, — притча о десяти девах, сошедших навстречу жениху со светильниками. Прочтём её не как нравственное упражнение в бдительности, а как точную карту нашего положения.

Десять дев берут светильники и выходят встречать жениха. Жених запаздывает — и засыпают все. В полночь раздаётся крик: «жених грядёт». И здесь обнаруживается различие, на котором держится вся притча: у мудрых в сосудах есть масло, у неразумных — нет. Пять остаются без света в самый момент встречи — и, отправившись покупать масло, не попадают на брачный пир; дверь закрыта. «Не знаю вас».

Что в этой притче наш зазор и наша сублимация? Смотри. Светильник — это форма: вынесенная навстречу, видимая издали, держащая огонь. Сосуд с маслом — это то, чего не видно: запас, из которого форма питается. И притча говорит строго: форма без запаса встречает жениха пустой. Можно иметь самый красивый светильник — огонь в нём держится маслом, которого не видно. В наших терминах: сублимация, которая стала только внешней формой — образом без содержимого, словом без наслаждения, идолом чистой видимости, — в момент встречи гаснет. Мудрая дева — это сублимация, в которой jouissance действительно находится в сосуде: наслаждение, проделавшее путь через форму, хранимое, сбережённое, не раздавленное и не растраченное. Неразумная — это сублимация, у которой есть только оболочка: она выглядела заготовленной — и была пуста.
И теперь — сам ход, ради которого притча стоит в этой главе. Куда выходит дева со светильником? Вниз — во тьму, на дорогу, навстречу. Жених не посылает за невестой парадный эскорт и не возвращает её в сияние чертога; невеста сама спускается в ночь. Путь вниз — это не отказ от встречи; это путь, которым идут к встрече. В тьме полноты нет — полнота по ту сторону; и тем не менее именно в тьме идёт та, у которой горит светильник, потому что она знает: навстречу идёт Тот, кто и есть полнота. Наш путь вниз — к служению, к дару, к месту, где полнота держится отсутствием, — это не отказ от вертикали, а её исполнение: спуск делается не потому, что наверху ничего нет, а потому, что Тот, Кто наверху, уже сошёл — и встреча назначена не в чертоге полноты, а на дороге, посреди ночи, у порога. Направление вниз оправдано встречей; без встречи оно — просто тьма. И vice versa: встреча назначена внизу — жених грядёт туда, где ждут со светильниками, а не туда, где устроили себе пребывание в сиянии.

Отсюда и финальный нюанс притчи, который в нашей рамке получает смысл дословный: «бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа». Встреча непрогнозируема — это наш tuch;, который нельзя назначить по расписанию; но непрогнозируемость встречи — не повод к праздности, а условие бдительности: хранить огонь всё время, потому что неизвестно, в какой час крик раздастся. Сублимация, которая работает, — это хранение света в сосуде без срока: не ожидание пустое и не ожидание назначенное, а верность в неведении срока — то самое, что мы назвали в пятой главе жизнью Сына в Гефсимании: верность тому, кого не видишь, в отсутствие полноты, о которой знаешь только одно — что она грядёт.

Так двусмысленность снята. Путь вниз — не самоцель и не смирение-в-себе; это дорога, по которой идут со светильниками навстречу. И в этой исправленной оптике вся лестница сублимации из нашей главы меняет смысл: осколок, образ, слово, икона — не ступени, ведущие прочь от мира, а приготовление сосуда: то, что наполняется маслом к полуночи.

Но если есть путь вверх — есть и падение вниз. И есть структуры, в которых сублимация не состоялась вовсе: где осколок не нашёл формы, избыток не получил русла — и Реальное, не имея дверей, врывается прямо. О этом — следующая глава, самая трудная и, может быть, самая важная для человека, который читает её не из любопытства, а из нужды: глава о срыве. Мы увидим, что психоз — не «безумие» в бытовом смысле и не приговор, а структура, в которой зазор не был построен, и что говорил Лакан о бреде как о «попытке излечения» — попытке, которая заслуживает уважения, даже когда ей не хватает формы. И мы увидим, что ложное преображение — искушение полноты без креста — подстерегает не только психоз, но и всякую душу, которая устала держать зазор.


Глава 8. Срыв: когда форма не состоялась

Человек, который стал мишенью

Начнём с истории, которую нельзя рассказывать равнодушно, потому что рассказчик здесь — сам её герой.

Даниэль Пауль Шребер, немецкий судья, человек блестящий и строгий, в начале двадцатого века пережил то, что он сам описал в книге, ставшей знаменитой: «Мемуары о моей нервной болезни». Началось всё с мучительной бессонницы и навязчивой мысли о собственной неспособности к наслаждению — а закончилось тем, что мир Шребера перевернулся целиком. Он стал убеждён, что существует «божественные лучи» — лучи, по которым к людям идёт язык и жизнь, — и что эти лучи направились на него, «втянули» его, как сеть. Врач, по его убеждению, был «богом душ» и пытался влить в его тело женские нервы; лучи говорили с ним часами, одни «боги» умерли, другие «воскресли»; над ним совершали «чудеса искушения», от которых нельзя было уклониться, потому что отказ был бы «оскорблением Бога». Он чувствовал, как его тело умирает: внутренности разлагаются, нервы «сгущаются», он должен был каждую ночь вылавливать из постели «расплавленные нервы» — чтобы спасти хотя бы то, что осталось, — и питаться оставшимся. Его тело умирало каждый день, и он каждое утро воскресал — потому что только так, через этот процесс, он мог «спасти счастье мира». А над всем этим в лучах звучала фраза, которую он вынес в заглавие своей книги, — фраза, которую ему будто продиктовали: «Меня объявили любимой Богом как женщину».

Штрейбер провёл годы в клиниках. Фрейд прочёл его книгу и сделал из неё центральный текст психоаналитической теории психоза. Лакан вернулся к этому тексту в поздние годы, на семинарах, где теория психоза стала краеугольным камнем всего его учения. И нам в этой книге нужна эта глава не для того, чтобы говорить о психиатрии, — а потому что случай Шребера, как его прочитал Лакан, показывает с предельной ясностью то, о чём мы всю книгу говорили с опущенной интонацией: что происходит, когда форма не состоялась. Мы описывали зазор, отсечение, нехватку как нормальный человеческий удел; в психозе видно, что происходит, когда всё это было не просто повреждено, а не состояло вовсе.

Психоз: структура, а не поломка

Первое, что нужно освободить от бытовых наслоений: психоз — это не «безумие», не «испорченный мозг», не «деградировавший человек». В лакановском смысле психоз — это структура: одна из трёх больших конфигураций, в которых человеческий субъект собирается в языке (невроз, психоз, перверсия). У него есть своя логика, своя экономика, своё внутреннее устройство, которые можно описать и понять. Безумия в смысле хаоса не существует: то, что выглядит как хаос, всегда — свой порядок, просто чужой.

Второе наслоение, которое нужно снять: психоз — это не «сбой системы, которая у всех остальных работает». Лакановская мысль решительнее: психоз — это структура, которая “не прошла” через то, через что прошли остальные. Не событие сломало её; событие “не состоялось”, которого требовала конструкция.

Что это за событие? Вспомним вторую главу. Вхождение в язык — это всегда вхождение в закон; закон приходит к ребёнку через конкретную фигуру — «Имя Отца»; и мы уже тогда разделили функцию и персону: то, что структурирует психику, — не биологический отец, а символическая позиция закона, третьего по отношению к паре «ребёнок — мать». Теперь можно сказать точно, что значит «функция не состоялась»: это значит, что Имя Отца не было “заключено” в порядок ребёнка. Лакан называет этот процесс форклюзией — «вытеснением вне»: нечто не просто забыто (как при вытеснении, которое можно потом припомнить) — оно не вошло в символический порядок вовсе, не оставило следа в словах, и потому о нём нельзя ничего вспомнить или сказать. Знака этого нет.

А если знака нет, то нехватка не оформлена. Вспомним нашу формулу: живое избыточно ; форма отсекает ; отсечение рождает нехватку ; нехватка структурирует желание. Если форма не отсекла — отсечение не состоялось — то нехватка не создана, и желание не получает опоры. У субъекта нет того «вычитания», вокруг которого выстраивалась бы его жизнь: его избыток не замкнут в контур, его наслаждение не дозировано, его место в общей сети знаков не выстроено. И самое главное — над всей его картиной мира нет того, что мы назвали в пятой главе присутствием-через-отсутствие: того, что держит невидимое, как держит невидимый отец невроз. У психотика невидимого нет вообще — и потому то, что для нас фон, для него не существует: у него нет зазора.

Отсечённое возвращается в Реальном

И вот теперь — центральный механизм всей главы, формула, которая стоит её выучить: то, что не было заключено в Символическое, возвращается в Реальном.

Разберём формулу. Символическое — это мир знаков: слова, закон, порядок, истина. Реальное — это не «реальность» в бытовом смысле; Реальное — это то, что не может быть сказано, то, что сопротивляется всякой форме, то, что стоит по эту сторону знаков. Мы встречали его мельком в пятой главе: прямое вторжение Реального уничтожает форму.

У невротика отсутствующее не возвращается снаружи — оно вытеснено внутрь и живёт в сновидениях, в оговорках, в симптоме: то, что забыто, существует в знаках, просто в знаках скрытых. У психотика другое: то, что не вошло в знаки, возвращается не как забытый смысл, а как “действительность” — как факт, который буквально переживается телом и миром. Отсутствующий закон не «упоминается» в бреде — он “происходит” в мире: голоса, лучи, наблюдения, послания, физические превращения.

Как это выглядит? У Шребера — классически. То, что не вошло в Символическое (закон, третье, запрет, опосредование), возвращается как всё то, что он описывает: как голоса, которые говорят с ним от имени богов; как «лучи», по которым «идёт язык» — то есть сам язык, отнятый у мира, возвращается ему как видимый физический поток; как «богосовершаемые чудеса искушения», в которых сгущается вся структура запрета, не имевшая у него внутренней опоры. Он страдает от того, что для нас — воздух: тот порядок, который у нас встроен, у него встал внешним событием, вторгшимся в его мир снаружи, и он должен переживать его как давление, как донос, как чудо.

Отсюда же — и феномен, который отмечает всякий, кто был рядом с психотиком и не побоялся слушать: “конкретность”. Психотик не говорит метафор, он говорит о вещах, которые «буквально» происходят; для него «лучи» — это лучи, «воскресшие боги» — это боги. Если у нас метафора — знак, который замещает (наше отсечение — разрыв между знаком и вещью), то у психотика знака нет: то, что для нас слово, для него событие. Это не недостаток ума — это другая граница между словом и миром, поставленная иначе: там, где у нас между ними зазор, у него — сплошная земля, и каждое слово имеет вес камня.

Шребер: бред как попытка излечения

И вот здесь — один из самых глубоких ходов Лакана, который стоит рассмотреть неспешно, потому что он переворачивает всё общее представление о безумии.

Казалось бы: бред — это болезнь. Мир Шребера — куча бреда, который нужно «рассеять». Но Лакан читает конструкцию Шребера иначе: это не хаотический бред, а целостная система — выстроенная, последовательная, живущая по своим правилам: метафизика лучей, космология богов, физиология нервов, героический сюжет собственного спасения мира. Всё аккуратно: у каждого голоса есть имя, у каждого чуда — устройство, у каждого страдания — место в общей картине. Шребер не «развалился» — он построил себе “форму”.

Зачем? Лакан отвечает: затем, что без формы он бы не выжил. Отсечённый избыток — его наслаждение — не имело контура и вторгалось в жизнь как несносное давление; без опоры на Имя Отца его нехватка не была оформлена, и дыра была не зазором, а пропастью. И тогда психика сделала то, что могла: строила форму заново, прямо на месте прорыва, — собирала из обломков мира (лучи, боги, голоса) ту структуру, которую не дало встать обычное детство. Бред в этом смысле — не болезнь, а самолечение: «безумная попытка восстановления» — формула Лакана, которую он сам называет в честь излечения психотика. Это и есть то, что психотик делает: он врачует себя единственным доступным ему способом — строит форму.

Понимать это значит — другое. Во-первых, значит читать психотика не как «недоумка», который «верит в глупости», а как человека, который решает (своим ходом) задачу, не решённую никем до него; его бред имеет структуру, у него есть своя логика, и она упорнее, чем кажется. Во-вторых, значит видеть, что сама способность психотика строить форму — это то, что в других живёт как сублимация: та же сила, та же тяга к избытку; различие в том, что дало ему опору. У Шребера форма бедна и подручна — лучи вместо закона, голоса вместо речи, «боги» вместо других людей; но она есть — и она держит.

И теперь — самое болезненное и самое важное для книги. Схема психоза и схема нашего нормального мира — одно и то же устройство, только в разном качестве. Как и у психотика, у каждого из нас прорыв Реального случается; как и у него, у каждого из нас форма, которая держится, в какой-то мере построена заново — на обломках того, чего не досталось; как и у него, у каждого из нас есть опоры — лучи, голоса, боги, — только мы их зовём имена, работа, вера, любовь. Разница — не в том, “что есть”, а в том, “чем держится”: у психотика — тем, что построено вручную и потому хрупко; у нас — тем, что дали нам в готовом виде порядок, закон, речь. Мы — в льготном положении: наши опоры соц-cultural, встроены, не требуют строить. Но опоры — не гарантия: и наша форма, если её не кормить, может отступать — и тогда прорыв, который встаёт в бред, встаёт в нас в другом качестве: в срыве, в потере, в болезни, в хаосе, в депрессии, в мире, который «сполз». Поэтому эта глава, как обещал я в конце предыдущей, — про не только «их»: она про нас всех.

«Быть любимой Богом как женщина»

Теперь — самая знаменитая фраза Шребера и её смысл. От неё зависит вся глава, потому что через неё психоз встречается с тем, о чём мы говорили в пятой главе, — с Именем Отца и присутствием-через-отсутствие.

У Шребера, как мы помним, всё строится вокруг лучей и «богов». Но что это за «боги» в его системе? Они не творят, не наказывают, не правят — они убивают и воскрешают: «боги» умирают, а затем воскресают; их умирание и воскрешение — постоянное, регулярное, как у небесных светил. Они «уходят» — и их место занимают другие. То есть божественное в картине Шребера — не закон, не порядок, не Абсолют в вечности, а постоянное «приход — уход», которое повторяется без всякой причины.

И заметь, что здесь — ровно то, о чём мы говорили в пятой главе как о нарушении. В нашей картине полнота присутствует в здешнем мире “через отсутствие” — опосредованно, дистанцированно; это и есть её способ присутствовать во временном, не уничтожая его. У Шребера этого нет: «боги» приходят и уходят, но их приход и уход — не опосредованные; они — события, которые случаются с миром напрямую, как удары. Отсутствие у него — не «присутствие через отсутствие», а просто — отсутствие: то есть на месте опосредованной полноты у психотика стоит незаполненная пустота, и потому то, что для нас фон, для него — удар. И этот удар он описывает в единственной формуле, которая ему доступна, — «любимой Богом как женщиной»: стать объектом этой силы, стать тем, что умирает и воскресает, стать телом для божественного.

Здесь стоит раскрыть подробнее, потому что фраза эта, вырванная из контекста, выглядит как извращение и как неуважение к женщинам — а в контексте она точнее, чем кажется, и страшнее, чем кажется.

Шребер чувствовал себя “телом” — не субъектом, не лицом, не «кто», а тем, что испытывает. Вся его психотическая жизнь — жизнь тела: нервы умирают, восстанавливаются, переливаются, соблазняются, убиваются; его внутренности, его кровь, его нервные узлы — всё это для него — действующие силы, а не переживания; он — не тот, кто делает, а тот, с кем происходит. То, что он описывает как «быть любимой Богом как женщиной», — это не желание «стать женщиной» в смысле пола, не трансвестизм, не сексуальное извращение. Это формула субъекта, у которого нет третьего: у которого нет места, откуда он мог бы переживать всё это как нечто, что происходит с ним, а не в нём. У субъекта, у которого закон стоит третьим, есть позиция «я»: отсюда я смотрю, отсюда я желаю, отсюда я отвечаю за то, что во мне происходит. У Шребера этой позиции нет: он не субъект перед полнотой — он объект полноты; не тот, кто отвечает на зов — тот, кто является телом, с которым полнота делает, что хочет. «Быть любимой» — не действие, а состояние объекта, который втягивается в лучи и ощущает своё «сладостное» — слово Шребера для этого наслаждения, в котором всякий смысл исчезает и остаётся только интенсивность. Его фраза — это не «я хотел бы быть любимой женщиной»; это формула психотика: я — то, что полнота вмещает и отпускает; я — не субъект, а тело, через которое наслаждение течёт снаружи внутрь.

Теперь заметь, что это значит для нашего общего плана книги. «Третье», которое у психотика не состояло, — это не только «закон»; это место, из которого можно говорить и желать. У нас это место стоит: я отвечаю за то, что во мне происходит; я могу говорить «я». У психотика — нет: у него нет позиции, из которой он мог бы сказать «я отвечаю», и потому всё в нём, ощущается как событие, а не как его жизнь. И когда мы в заключении будем говорить о том, что есть «четвёртое кольцо» — благодать, которая держит узел, — мы будем говорить о том же, что здесь: не «добавка к трём кольцам», а то, что делает возможной позицию субъекта перед полнотой — то, что даёт мне возможность быть лицом, а не только телом.

Ложное преображение: полнота без среза

Мы уже касались этой темы в пятой главе, когда предупреждали, что крест не «починил» наш мир и что здешняя полнота не появится от «форсирования». Теперь — её настоящая глава, потому что именно здесь, на границе психоза, она встаёт во весь рост.

Что такое «ложное преображение»? Это требование полноты “без среза”: требование, чтобы здешнее стало цельным, чтобы боль прошла, чтобы нехватка исчезла, чтобы время стало вечным — не через путь, не через прохождение, не через то, что мы назвали «из тупика — проход», а прямо. Не через крест — а через силу. Это требование, которое исходит из глубины любого страдания: «дай мне всё сразу; дай, чтобы всё сложилось; дай, чтобы не было этого зазора». И это требование имеет две судьбы — и обе дурные.

Первая судьба — форсирование: попытка взять полноту силой, прямо, минуя форму. Это и есть психотическая логика: лучи, которые втягивают, «чудеса искушения», которые нельзя отклонить; то есть — прямое вторжение полноты в не-полноту. Мы уже говорили: прямое вторжение вечности во время уничтожает время; в психике это выглядит как та самая интенсивность без смысла, в которой наслаждение вырывается из контура и перекрывает всё: тело, мышление, речь. «Быть любимой Богом как женщиной» — это и есть форсированное преображение: полнота, которая не пришла как дар, а накрыла давлением.

Вторая судьба — замещение: попытка получить полноту из объекта — идола, к которому всё сводится; или, в более тонкой форме, — из «полноты внутри себя», из «переживания целостности», из «духовного опыта», который человек делает себе сам. В обоих случаях полнота берётся не оттуда, где она есть, а она крадётся, её форсируют изнутри. Это не всегда болезнь; чаще это — расцветшее во мне и в мире то самое, о чём мы говорили в главе об идолах: форма, которая объявила себя содержанием. Но здесь она уже не просто идол: она идол, которому мы “обещали вечность”, и потому она грозит нам не только разочарованием, а настоящим разломом: человек, который потребовал от идола полноту, кончает либо в отчаянии (идол не даёт), либо в обезличивании (он сливается с идолом, чтобы не чувствовать, что не даёт).

И вот третье искушение — текст, который стоит рассмотреть неспешно, потому что в нём вся эта тема и сворачивается.

Третье искушение

В Евангелии есть сцена, о которой можно сказать, что она — «наш случай» в чистейшем виде: искушение в пустыне. Три искушения, и третье из них — на вершине: сатана берёт Христа на «весьма высокую гору» и показывает Ему все царства мира и славу их — «в мгновение времени» (это слова Луки) — и говорит: «Тебе дам власть над всеми ими и славу их, ибо она передана мне, и я, кому хочу, даю её».

Обрати внимание на «в мгновение времени» и на «дам власть»: это не предложение денег или славы — это предложение полноты без процесса. Все царства — сразу; вся слава — сразу; всё время будущего — как настоящее, «в мгновение». И на вершине горы — не ничего: там — панорама, «вся слава», то есть образ полноты, увиденный издалека. Сатана не врёт про полноту — он врёт про то, как её получить: без среза, без пути, без креста, без прохождения, — прямо, силой, «в мгновение».

И Христос отвечает: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Это не просто «не поклонись злу» — это точный ответ на точное искушение. Христос отказывается от полноты без процесса — потому что полнота без процесса — это не полнота, а её подмена: то, что было показано на вершине горы, — образ, а не Вещь; то, что предложено «в мгновение», — не время, а его отмена; то, что дано «силой», — не дар, а взятие. Христос выбирает процесс: он выбрал то, что мы называли в пятой главе — путь, крест, прохождение, «из тупика — проход» — и отказался от всего, что обещало то же самое, но без пути. Третье искушение — это искушение каждого из нас, когда мы устаём от зазора и требуем полноты сейчас; и ответ на него — не «не просить полноты», а «не брать её в обход пути».

Связь с Шребером теперь видна в чистом виде. Шребер — это человек, у которого произошло то, чего Христос отказался: полнота, вторгшаяся напрямую, без опосредования, «в мгновение» — лучи, втянувшие его, слава, не давшая времени, «чудеса искушения», в которых всё происходило сразу. И это не спасло его — это его разрушило: то, что обещало преображение, стало его тюрьмой. Третье искушение — не «хочешь ли власти», а «хочешь ли полноты без среза»; Шребер — человек, которому эта полнота дана, и это данное — его гибель. Напротив, Христос, который отказался от мгновенного, прошёл путь до конца — и в Воскресении получил полноту, которая включает в себя раны: не вместо среза, а через него. В этом весь смысл нашей книги, и он ставится в одну формулу: полнота без среза — гибель; полнота через срез — Воскресение.

Что мы узнали в этой главе

Сведём.

Психоз — не поломка и не безумие, а структура, в которой Имя Отца не было заключено в порядок субъекта: форклюзия. Функция закона не состоялась — и нехватка не оформилась, зазор не построился, и у субъекта нет той опоры, на которой держится его наслаждение. Поэтому “отсечённое возвращается в Реальном”: не в знаках (как у невротика), а как действительность — голоса, лучи, чудеса, физические превращения; слово и мир спаяны там, где у нас между ними зазор. Бред — не хаос, а попытка излучения: психотик строит форму заново, на месте прорыва, — форму бедную, подручную, но живую. Случай Шребера показывает это в чистейшем виде: метафизика лучей, космология богов, физиология нервов, сюжет «любимой Богом как женщины» — это строй, который держит жизнь, в которой нет третьего места, из которого можно было бы говорить «я». И потому его бред — не только страдание, но и отчаянная сублимация: он возносит объект до достоинства Вещи — и видит, как это вознесённое уничтожает его, потому что стоит в неполноте, не имеющей опоры.

И третье искушение — здесь, на границе психоза и нашего мира, — показывает, что искушение полноты без среза универсально: оно подстерегает каждого, кто устал от зазора. Христос отказался от «всего в мгновение» — и выбрал путь. Шребер не имел выбора — и получил то, что было предложено ему как чудо: и это стало его гибелью. Разница между ними — не в желании, а в том, откуда полнота: если она взята без пути — она разрушает; если она пришла через путь — она держит.

Здесь стоит заметить, что наша глава, в отличие от предыдущих, не только «о психозе» — она о нас. У нас есть опоры, которых не было у Шребера: порядок, закон, язык — всё это дали нам в готовом виде. Но опоры — не гарантия: всякая форма требует, чтобы её кормили; и всякий человек в какой-то момент живёт на границе, за которой его форма может отступать. Поэтому след, который мы видим в психозе, — след всех нас, увиденный с предельной ясностью; и урок психоза — не «они такие, а мы другие», а: вот что стоит на кону у каждого. Всякий раз, когда в следующей главе мы будем говорить об этике, о том, как держать узел, — мы будем говорить о том же самом, но в другом порядке: не «как не сорваться», а «как жить с тем, что срыв возможен»; не «как не быть Шребером», а «как быть собой — зная, что и на нас держится опора, и что опора — не гарантия».



Глава 9. Этика узла: не уступай в желании и христианская свобода

Вещь и запрет: откуда берётся этика

Начнём не с правила, а с места, где этика родилась.

В седьмом семинаре Лакан задаёт вопрос, который звучит странно, пока не подумаешь: что, собственно, запрещает запрет? Этика обычно растёт из запрета: не убий, не лги, не прелюбодействуй. Но чтобы запрет имел силу, за ним должно стоять что-то, чего действительно хочется, — что-то, из-за чего стоило бы нарушить. Запрет на то, что никому не нужно, — не запрет, а напоминание. Значит, этика начинается не с таблицы правил, а с чего-то до правил: с того самого избыточного, предельного, отсечённого, о котором мы говорили всю книгу. Лакан называет это Вещью — “das Ding” — и говорит прямо: этика возможна только потому, что есть Вещь, и запрет стоит на дороге к ней.

Вспомним нашу формулу: живое избыточно ; форма отсекает ; отсечение рождает нехватку ; нехватка структурирует желание. Вещь — это то изъятое, что стоит по ту сторону формы; желаемое — всегда след Вещи; а запрет — форма, поставленная на границе. Тогда этика — не набор правил о том, что «прилично», а искусство обращения с тем, что стоит за всеми правилами: с избытком, который не вмещается, и с дырой, которая не закрывается. Хорошая этика не отворачивается от этого — она ведёт через него. Плохая этика делает вид, что избытка нет: она запрещает страсть, стыдится желания, прячет наслаждение — и тем самым не отменяет его, а загоняет в тень, где оно разлагается.

Отсюда — лакановская формула, которую мы уже называли и теперь поставим в центр: «не уступай своего желания». Не «следуй прихотям», не «делай что хочешь» — а: не отдавай того, что тебя ведёт, ни чужим ожиданиям, ни удобству, ни даже стыду. Желание — это след Вещи, след того, чего не хватает; уступить желание — значит согласиться на подмену, на то, что тебе предложили вместо. Лакан ставит эту верность выше добродетели: человек, который стал «хорош» потому, что сдался, — на самом деле не хорош, а запуган; и его «добро» не этика, а страх.

Но у этой формулы есть тень, и в неё можно упасть. Чтобы её увидеть, нужен второй фигурный ход — и Лакан делает его на материале древнейшей трагедии.

Антигона: верность невозможному

Софокл рассказывает: царь Фив Креонт запретил под страхом смерти хоронить Полиника, брата Антигоны. Тело должно гнить без погребения. Антигона идёт и хоронит — зная цену, — и её уводят на казнь. Вся семья умоляет её отступить: и жених, и сестра. Она не отступает.

Лакан называет Антигону фигурой этического героизма и видит в ней то, что он называет “верностью невозможному”. Обрати внимание: Антигона не выбирает между добром и злом по таблице — по любой разумной таблице её поступок безумен: она гибнет молодыми, ломает закон города, оставляет сестру и жениха, ничего не добиваясь. Она верна не результату (его нет и не будет), а нечто иному — тому, что для неё несёт печать Вещи: мёртвый брат, непогребённый, — это то, чего она не может допустить ни при какой выгоде. Её верность не имеет разумного основания — и именно поэтому Лакан называет её этической: она держит то, что не сводится ни к пользе, ни к морали, ни к счастью.

Здесь — и красота, и опасность. Красота в том, что перед нами предел верности: человек держит своё желание до конца, не уступая ни городу, ни смерти. Опасность — в том, что верность невозможному ведёт Антигоны в могилу, и Лакан это видит: она идёт в область, где стираются всякие различия, — в чистое, безоговорочное держание, за которым уже не видно ни мира, ни других, ни себя. Антигона — не образец для подражания; она — экран, на котором видно, до чего доходит формула «не уступай», если убрать из неё всё остальное: меру, любовь, прощение, время.

И вот здесь христианство вступает в разговор — не как поправка к Лакану, а как вторая вершина, между которыми надо держать равновесие. Ибо есть в Евангелии фигура, которая тоже верна невозможному до конца, — но её верность устроена иначе: не как уход за край, а как прохождение через край с возвращением. Христос в Гефсимании тоже не уступает: Он знает горькую чашу — и идёт. Но в Его верности есть то, чего нет у Антигоны: она адресована. «Не как Я хочу, а как Ты хочешь» — это верность не невозможному как таковому, а Лицу; держание не стены, а отношения. Антигона держит правило, которое пережило бы её смерть; Христос держит Того, Кто не умрёт. Различие тонкое — и оно ровно о том, что дальше станет тремя правилами узла: верность без адреса превращается в фанатизм; верность с адресом — остаётся любовью.

Сверх-Я, которое командует: «наслаждайся!»

Прежде чем строить этику узла, нужно разоблачить двойника — фальшивую этику, которая носит моральные одежды, а внутри обслуживает наслаждение. Лакан разоблачает её в тексте, который сам назвал озорно: «Кант с Садом».

Кант — философ долга, самая строгая совесть философии: поступай так, чтобы твоя норма могла стать законом для всех; не из пользы, не из чувств — из чистого долга. Сад — маркиз де Сад — писатель наслаждения, самая разнузданная совесть литературы. Кажется, что между ними — пропасть: долг против вожделения. Лакан показывает: пропасть — декорация, а под ней один пол. Садовские палачи в его романах действуют по системе: они держатся своих правил до конца, безжалостно, без исключений, без жалости к себе и другим — их наслаждение оформлено как “закон”. И Кантовский долг, взятый в чистом виде, устроен той же формой: требование безусловное, безжалостное, не знающее меры и исключений. Формула одна — различается только наполнение: у одного — наслаждение, у другого — долг. Человек, который «выполняет долг» с остервенением, не знающим меры, — будь то ревнитель морали или мучитель — живёт одной и той же структурой: безмерный императив.

Отсюда лакановское открытие о Сверх-Я — инстанции совести в психике. Классически думали: Сверх-Я запрещает («не делай!»), давит, ограничивает. Лакан смотрит глубже: Сверх-Я не только запрещает — оно командует наслаждаться. «Наслаждайся!» — приказ, который звучит изнутри как голос, требующий непременно быть счастливым, непременно всемогущим, непременного достижения: добейся, живи на полную, не упусти, будь успешен, будь свободен, будь любим. Кажется, это не запрет, а свобода — но послушай форму: безусловность, безмерность, острую невозможность нарушить. Современный человек, измученный не столько запретами, сколько этой командой, — узник императива «наслаждайся!»: он обязан радоваться и не смеет уставать, обязан делать и не смеет не хотеть. Это и есть кантовско-садовская структура в быту: долг и наслаждение, сросшиеся в один кнут.

Для нашей книги вывод принципиален. И морализм («запрещай, стыдись, дави») и гедонизм («наслаждайся, безмерно, немедленно») — не противники, а близнецы: обе этики забыли про Вещь и про зазор и превратили безмерное в команду. Честная этика начинается там, где человек выходит из-под обеих команд — и это как раз то, что христианство называет свободой. Но не в том смысле, в каком её обычно понимают.

Христианская свобода: исцеление желания, а не разрешение

Услышав слова «христианская свобода», современный человек обычно представляет одно из двух. Либо — «разрешение»: христианство наконец разрешило то, что раньше запрещало; свобода — это дозволенность. Либо — «добровольное рабство»: свобода — это послушание, то есть отказ от своей воли. Оба представления неверны — и оба опрокидываются одной формулой апостола: «Для свободы Христос нас освободил» — и тут же: «К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к [угождению] плоти».
Чтобы понять, смотри на нашу схему. Желание человека — след Вещи, но след повреждённый: влечение ходит петлёй, желание кружит вокруг дыры, Сверх-Я командует наслаждением, идол обещает полноту без среза. Желание человека — не чистая сила, которую надо либо подавить (морализм), либо отпустить на волю (гедонизм). Оно — “раненое”: оно не знает, чего хочет, потому что то, чего оно хочет, отнято; оно путает Вещь с подделками; оно втягивается в то, что его же разрушает. «Тогo, что делаю, — не то хочу» — классическая жалоба апостола, которая описывает не слабость характера, а структуру: желание не хозяин в доме, потому что в доме порядок повреждён.

Отсюда и понимание свободы. Христианская свобода — не разрешение желать и не запрет желать; это исцеление желающего. Цель — не чтобы человек перестал хотеть, а чтобы его желание перестало быть петлёй и стало путём: чтобы оно вышло из навязчивости, из идолов, из-под команды «наслаждайся!» — и стало тем, чем было задумано: движением к Вещи, которая имеет имя и Лицо. Свобода — это не отсутствие уз, а правильные узы: человек свободен не тогда, когда ни к чему не привязан, а тогда, когда его влечения выстроены — когда он хочет того, чего хочет по истине, а не того, что вводит его в заблуждение. Отец церкви выразил это в одну строку: «Люби — и делай, что хочешь» — смысл её в том, что у исцелённого желания хотеть и должное совпадают, и потому закон не нужен извне: он стал внутренней формой.

Теперь видно, как христианская формула встречается с лакановской. «Не уступай своего желания» — да: христианство говорит то же самое против морализма и против Сверх-Я. Но оно добавляет вторую половину, которой у Лакана нет: желание надо лечить, а не только хранить. Хранить желание — уже много; без исцеления хранимое желание может тянуть к разрушению, как тянуло к разрушению желание садовских палачей, безукоризненно верных своему закону. Христианская вера добавляет к верности желания — исцеление желающего; и обоим двум этике нужен один и тот же двигатель, о котором мы говорили всю книгу: не сила, а держание.

Гефсимания: «не Моя воля, но Твоя»

Теперь — сцена, в которой всё это сводится.

Христос в саду накануне креста. Он знает, что будет. И Он молится: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия». Остановимся на этом: это не согласие. Это человеческое желание — полное, живое, непритворное: я не хочу этой боли; если есть путь мимо — дай путь мимо. Христианская традиция бережёт эту молитву как святыню не потому, что в ней «смирение», а потому, что в ней правда: воля не притворилась, что ей всё равно. Затем — вторая половина молитвы: «но не как Я хочу, а как Ты». И здесь — не подавление первой половины, а её включение в большее: моё «не хочу» осталось сказанным — и при этом я держу то, к чему ведёт путь, потому что путь имеет адрес.

Заметь, чего в этой молитве нет. Нет ни одной из трёх ложных дорог, которые мы разобрали: нет морального отказа («я не буду этого хотеть» — хотение осталось и было выговорено); нет воли к силе («я сам решу и прогну мир» — нет, «как Ты хочешь»); нет компромисса удобства («давай устроим так, чтобы не было больно, но и не было креста» — нет, чаша названа и принята). Гефсимания — это держание узла в чистом виде: желание — сказано; путь — принят; зазор — не закрыт. И это держание не бесстрастно: по преданию, пот был как капли крови — тело знает, что происходит, и знает всерьёз.

Вот почему «не Моя воля, но Твоя» — не капитуляция, а зрелая форма воли. Воля человека в её падшем виде — это воля к силе: взять, прогнуть, закрыть. Воля в её исцелённом виде — это воля-верность: держать путь, держать адрес, не сдавать и не форсировать. Первая воля хочет полноту без среза — и потому всегда кончает либо идолом, либо срывом. Вторая воля хочет того, чего хочет Тот, Кто полноту создал и прошел её отсутствие на до конца, — и потому способна идти через срез, не разрываясь.

Три правила узла

Теперь — практическая часть. Мы обещали дать не свод правил «на все случаи», а три опоры — минимальную этику для существа, живущего между избытком и дырой. Каждое правило — одна грань держания.

Первое правило: не решать за другого. Другой человек — не функция твоего желания. У него своя дыра, своё влечение, свой фантазм, свой путь — и его путь не решается твоей любовью, твоим знанием, твоей заботой. Самая частая форма насилия в человеческих отношениях — не грубость, а решение: «я знаю, что тебе нужно», «я хочу, чтобы тебе было хорошо, и потому...». Смотри, как это звучит в нашей системе: разве другой — для меня объект-причина? Нет: объект-причина — моя, не его; чужой человек не может закрыть мою дыру, и попытка закрыть мою дыру чужим человеком — это и есть дорешивание. Любить другого — значит оставить его желание его; не «помогать ему быть как мне хорошо», а держать место, где его избыток и его нехватка могут быть его. Это и есть уважение в структурном смысле: признать, что Другой — не часть моего узла, а сам узел в своей самостоятельности.

Второе правило: не сдавать и не форсировать своё желание. Обе ошибки — с двух сторон одной оси. Сдать желание — значит уступить: другим, удобству, стыду, страху, Сверх-Я; согласиться на подмену, жить чужими целями, говорить чужими словами. Форсировать желание — значит взять силой: требовать, чтобы мир прогнулся, захватывать, давить, добиваться полноты «в мгновение» — то, что мы разобрали на третьем искушении. Между «сдать» и «форсировать» — узкая дорога: держать желание, не отступая и не нажимая. Это и есть лакановская верность, очищенная от её героического избытка: не Антигона за краем, а Гефсимания перед краем — верность, которая проходит через всё и выходит по ту сторону, живой.

Третье правило: давать Реальному адрес. Самое трудное. Реальное — то, что не вмещается в знаки: прорыв, катастрофа, боль, смерть, встреча с невыносимым. Когда Реальное бьёт, у психики два пути: либо оно остаётся без слов — и тогда оно разрывает (так устроены травма и срыв: то, что не может быть сказано, требует тела, симптома, действия); либо оно получает адрес — форму, через которую можно его нести. Говорить о том, что случилось, — давать адрес. Плакать — давать адрес. Просить о помощи — давать адрес. Молиться о невыносимом — давать адрес. Всякая культура, которая умеет траур, исповедь, плач, литургию — это культура, которая даёт Реальному адреса; а культура, которая запрещает плакать и говорит «переживи молча», — культура, в которой Реальное копится в телах. Давать Реальному адрес — значит не позволять невыразимому остаться без формы: не «объяснить» его, что невозможно, а направить — отдать туда, где оно может быть принято. Для верующего этот адрес имеет имя; для неверующего — имя собирается из людей, слов, обрядов. Суть одна: прорыв не должен остаться безадресным.

Три правила, как видишь, — не список запретов, а одна операция, видимая с трёх сторон: держать узел — значит держать и чужой узел (не решать за другого), и свой (не сдавать и не форсировать), и шов между мной и невыносимым (давать адрес). Упустишь одно — узел расползается; но и это — не приговор: узел можно завязывать заново. Об этом — через главу.

Война мужского и женского: неснимаемое напряжение

Осталась тема, которую обещали с первых глав: война полов. Мы говорили в четвёртой главе о зеркале влюблённости; теперь можно сказать о её продолжении — о том, что происходит, когда влюблённость кончается и начинается близость двух субъектов, живущих между избытком и дырой.

Что стоит за хроническими битвами пар, за войнами полов, за тем, что в каждую эпоху называется по-своему «кризисом отношений»? Лакан даёт формулу, которая звучит почти оскорбительно просто и при этом точна: “нет полового отношения” — то есть нет такого устройства, при котором мужчина и женщина совпадали бы полностью, как две половинки. Не потому, что люди плохи или не умеют любить, — а потому, что каждый из двоих существует вокруг собственной дыры, со своим изъятым, со своим фантазмом; и желает другого не как «вторую половину» (таких не существует), а как носителя своего объекта-причины — осколка, которого у другого нет и никогда не будет в нужном виде. Двое могут быть предельно близки — и всё равно между ними стоит зазор, который не закрывается никакой нежностью.

Но — и здесь нужно повернуть ход, чтобы не утонуть в пессимизме — неснимаемое напряжение не есть поражение; оно есть условие. Вернись к нашей главной формуле: полнота в Троице есть не слияние, а различие в единстве — Отец не Сын, и в этом различии вся любовь. Если бы двое совпали — любовь бы умерла, потому что не осталось бы Другого; остался бы зеркальный двойник, а мы видели в четвёртой главе, что зеркальная любовь — это идол. Поэтому война мужского и женского — не то, что надо «решить»; это то, что надо “держать”. Держать — не значит воевать до победы одного из двоих (это как раз форсирование: закрыть зазор силой); и не значит отступиться в параллельные жизни (это как раз сдача: зазор не держится, а оставлен). Держать — значит жить в натяжении, не закрывая его: спорить, не разрывая; уступать, не сдаваясь; различаться, не воюя насмерть.

Практически это значит признать то, чего не хочет ни одна влюблённость: другой останется другим до конца. Он не «поймёт» полностью, не «станет» твоим продолжением, не закроет твою дыру — и наоборот. Всякая попытка добиться этого — это решение за другого, в котором правило номер один нарушено. Всякая попытка мстить за это — форсирование, правило номер два. Всякая попытка делать вид, что проблемы нет, — это зазор, оставленный без адреса: он оседает в теле пары как холод, как отчуждение, как тайные счета друг к другу. А верность узлу звучит скромно: мы разные; наша разница — не ошибка, а форма; в ней — место, где мы можем любить друг друга, оставаясь живыми.

И богословская нота этой темы лежит на поверхности, хотя мы отложили её до сих пор. Брак в христианском понимании — не слияние душ и не договор об услугах: это два узла, живущие как один узел большего размера, — и образ, которым традиция это называет, не «половинки», а Тайна: как Христос и Церковь — одно, но при этом Он остаётся Им, а Она — Собой. Единство без слияния; различие без разрыва. Это и есть держание зазора, доведённое до всей полноты жизни; и это же — самое трудное, что доступно двум людям: жить до конца жизни рядом с тем, кого невозможно присвоить, невозможно сдать и невозможно форсировать. Отсюда и строгость христианского брака — не потому, что Церковь не доверяет чувствам, а потому, что она знает: чувство пройдёт, а узел останется; и не «любите ли вы друг друга» (все любили), а «держите ли вы узел».

Что мы узнали в этой главе

Сведём.

Этика вырастает из Вещи: запрет имеет смысл только потому, что за ним стоит избыточное; и потому главная этическая формула — верность желанию: не уступай того, что в тебе ведёт. Её предел показывает Антигона: верность невозможному до конца — светлая и страшная; без адреса она ведёт за край. Двойник честной этики — Сверх-Я: и морализм, и гедонизм устроены одной безмерной командой, «наслаждайся!», — и обе обходят Вещь. Христианская свобода — не разрешение и не запрет: это исцеление желающего, в котором желание перестаёт быть петлёй и становится путём. Гефсимания — этика в чистом виде: «да минует Меня чаша сия, но не как Я хочу, а как Ты» — желание сказано, путь принят, зазор не закрыт. Три правила узла: не дорешивать за другого, не сдавать и не форсировать своё желание, давать Реальному адрес. И война мужского и женского — не задача на решение, а неснимаемое напряжение, которое держат, как держат жизнь.

Но узел, который мы учимся держать, — не наше дело в одиночку. Всё, что мы построили в девяти главах, держится не на нашей твёрдости: и форма, и зазор, и желание — даны; и удержание — не наша заслуга, а то, в чём нас поддерживают. В завершении поговорим о том, что держит держание: о четвёртом кольце, о благодати, которая не отменяет узел, а даёт ему существовать; и о том, что встреча, к которой мы шли со светильниками, уже совершается — не «после» и не «снаружи», а в истине настоящего. Это — заключение.



Глава 10. Боль: узел под нагрузкой

Боль, у которой нет смысла
Начнём с вопроса, который рано или поздно встаёт перед каждым и перед которым бессильны все наши формулы.
Всё, что мы построили до сих пор, красиво устроено: избыток, форма, отсечение, зазор, желание, влечение, сублимация, этика. Но вот приходит то, что не вписывается: внезапная смерть — ребёнка, друга, самого себя в будущем; диагноз; катастрофа; предательство, от которого не встать. И вся стройная система неожиданно оказывается перед своей проверкой. Красивая теория зазора — на бумаге. А вот человек сидит у постели умирающего и не знает, куда девать себя. Что наша схема говорит ему? Что нехватка — нормальное состояние? Что зазор освещён? Что соболезнование нельзя «дорешивать»?
Если схема не выдерживает соприкосновения с болью — она не схема, а декорация. Поэтому эта глава — проверка всей книги. И начнём мы с различения, которое должно снять первую путаницу: между двумя разными нехватками, которые обычно смешивают в одно слово «боль».
Две нехватки: структурная и событийная
Первая нехватка — та, о которой шла речь с пятой главы: структурная. Она есть у каждого и всегда; она — способ здешнего бытия, тварность, пережитая изнутри. Она не приходит и не уходит — она фон. Из неё растёт желание, вокруг неё строится фантазм, по её контуру ходит влечение. От неё не «выздороветь» — как нельзя выздороветь от того, что ты конечен.
Вторая нехватка — событийная: травма. Она случается — в момент, который человек может назвать (даже если не помнит его). И она не то же самое, что структурная, хотя лежит на том же месте. Различие вот в чём. Структурная нехватка — это зазор, который встроен в форму: он оформлен, у него есть место в карте психики, он может быть честно удержан (этика узла из девятой главы — искусство жить со встроенным зазором). Травма — это зазор, который не устроился: событие ударило так, что психика не успела (или не смогла) дать ему знаковую форму, и оно осталось в психике не как воспоминание, а как нечто необработанное — как осколок, который ходит в теле и повторяется: во сне, в испуге, в внезапном наплыве, в навязчивом возвращении к тому же месту.
Отсюда главная примета травмы, которую знают все, кто с ней сталкивался: повторение без смысла. Травматик не «вспоминает» — он заново переживает; память травмы не хранится как рассказ, а воспроизводится как приступ. Это ровно устройство влечения из шестой главы — петля, которая ходит по контуру, не находя выхода. И это наводит на мысль, которая станет стержнем главы: травма - это нехватка, на которую обрушился избыток, не имеющий формы. Реальное — то, что не вмещается в знаки, — прорвало плотину и не нашло русла.
Лакан даёт этому пару понятий, взятых у Аристотеля, и они нам теперь нужны в полную силу.
Automaton и tuch;: сеть и камень
Автоматическое (Automaton) — это сеть знаков, в которой мы живём: привычки, рутина, повторяющиеся сценарии, закономерности, всё то, что «работает само». Наша жизнь на девять десятых — Автоматическое: будильник, дорога на работу, разговоры, ожидания, планы. Сеть эта — не пустая: в ней живёт всё Символическое, вся карта зазоров, все наши русла. Автоматическое — это здешнее время в его обычном течении, порядок, который предсказуем.
Касание (Tuch;) — это встреча, которая сети не принадлежит. Камень, влетевший в стекло. Событие, которое не было предусмотрено никаким сценарием и которое — главное — не находит места в сети: у психики нет ячейки, куда его положить. Касание — это прорыв Реального: то, что случилось, но не может быть «обработано» как опыт, потому что опыт — это форма, а сюда форма не поспела.
Важно понимать: Касание не всегда — бедствие. Встреча с красотой, внезапная любовь, слово, попавшее в самую точку, — тоже “туше”: прорыв, который сеть не ждала. Но в нашей главе нас интересует туше (укол шпагой) ударяющая — и вот её подлинная механика. Когда Реальное прорывает сеть, психика делает единственное, что может: пытается все же его вписать — задним числом, повторами, симптомами, навязчивым возвращением к месту прорыва. Повторение травмы — это не «психика застряла»; это психика, которая снова и снова подставляет место удара, надеясь на этот раз дать ему форму, которой не было в момент события. Фрейд заметил это у жертв катастроф: человек снова и снова видит во сне аварию — не потому, что хочет страдать, а потому, что сон — последняя попытка сновидения дать удару форму, которой он не дождался вовремя.
Теперь — боль. Она в этой системе занимает точное место.
Боль как наслаждение без выхода
Боль — не противоположность наслаждению. Это утверждение звучит цинично, пока не вспомнишь устройство наслаждения из пятой и шестой глав: наслаждение за порогом, наслаждение-больше-чем-приятное, которое всегда на границе с невыносимым. Боль — это наслаждение, у которой отняли выход: интенсивность есть, русла нет. Тело испытывает удар, для которого не придумано ни слова, ни образа, ни действия; избыток интенсивности ходит по нервам петлёй — и потому боль навязчива, она возвращается, она не спрашивает разрешения.
Отсюда — наблюдение, которое знает всякий, кто жил рядом с сильной болью: боль хочет владеть всей картиной. Она требует: только я и есть реальность; всё остальное — декорация. Она отменяет будущее (зачем строить — всё равно боль), отменяет прошлое (до боли всё было иллюзией), отменяет других (они не поймут). Это не «депрессивный взгляд на мир» — это экономика наслаждения без русла: избыток, у которого нет формы, захватывает всё поле, как вода без русла заливает всё вокруг.
И потому — первое практическое следствие главы: с болью нельзя справляться тем, чем обычно «справляются» — рациональным объяснением. Объяснение не даёт русла; оно даёт карту, по которой некому идти. Что тогда даёт русло — увидим ниже. Но сначала — о том, куда боль толкает, если её не держать. Она толкает в три искушения, и все три мы уже встречали в этой книге — в других главах, в других одеждах.
Три искушения при боли
Первое искушение: объяснение. «Всё случилось не просто так»; «за что нам это»; «на самом деле это значит то-то»; «Бог всё устроит к лучшему» — произнесённое чужой болью, в час боли, вслух. Искушение в том, что объяснение даёт облегчение — объясняющему. Боль без адреса невыносима рядом; и уши собеседника сами начинают искать, что бы такое сказать, чтобы боль «имела смысл». Но боль, которой присвоили смысл, — это боль, которую присвоили; и страдающий слышит в объяснении не утешение, а присвоение: его удар стал чьей-то картиной мира. Объяснение — это дорешивание Реального; первое правило узла нарушено в самом его основании.
Второе искушение: замещение образом. Боль ищет образ — и находит готовый: «теперь ты ангел», «он лучше там», «жизнь продолжается», красивые слова на надгробии, светлая картинка, которая «закрывает» утрату. Это идол в маленьком масштабе — тот самый, из седьмой главы: форма, которая объявила себя содержанием. Замещение образом закрывает дыру картинкой — и тем самым крадёт у страдающего его настоящий путь: ведь дыра, о которой идёт речь, — это дыра его жизни, и если её закрыть без него, он останется с чужой историей вместо своей раны. Красивое на похоронах почти всегда — ворованное.
Третье искушение: замалчивание. Самое пристойное и потому самое распространённое: «не будем расстраивать», «он не любит об этом», «время лечит», молчание вокруг пустого стула. Замалчивание выглядит как бережность, а работает как запирание: Реальному отказано в адресе — и оно оседает в телах молчащих. Мы уже знаем из шестой главы, как это устроено: искушение, которой не дали выйти через знак, застаивается в теле и ищет другой круг — симптом, болезнь, взрыв на пустом месте через годы. Культуры, которые запрещают плач, производят не стойкость, а отложенные разломы.
Все три искушения — одна ошибка с трёх сторон: обработка боли без страдающего. Объяснение присваивает этот удар умом; образ — воображением; молчание — вычёркивает его из общего поля. И против всех трёх стоит одна и та же честность — та, которую человечество знает со времён самой старой книги о боли.
Иов против утешителей
Книга Иова — древнейший систематический разбор наших трёх искушений, сделанный за тысячелетия до психоанализа, и сделанный безжалостнее.
Иов потерял всё: детей, имущество, здоровье. Приходят три друга — и ведут себя, как учат все наши искушения сразу: сначала молчание (семь дней — и это их лучший час), затем объяснение. Вся книга друзей — это кладезь первого искушения: «за грехи твои», «Бог так судит», «покайся, и всё вернётся». Они не лгут в общем — их богословие, в целом, теистически корректно. Они лгут в адресе: они объясняют чужую боль, которой не было дано право на себя. И ответ Иова — гневный, живой, нечестивый на взгляд моралиста и праведный по сути — бьёт точно в нашу схему: «Услышал ли ты такой глас, и страх от него взял тебя?» — то есть: стояли ли вы в моём ударе, или объясняете из тёплой комнаты? И потом, сквозь главы, Иов делает то, что мы назвали третьим правилом узла, — не переставая: он даёт Реальному адрес. Он кричит, обвиняет, требует суда, вопрошает Бога лицом к лицу — и это не потеря веры, это её единственная честная форма в момент удара: не теория о Боге, а разговор с Богом. И финал книги поразителен: Бог является — и осуждает не Иова, вопившего и дерзившего, а утешителей: «за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов». Иов, который весь разговор кричал и спорил, — «говорил верно»; друзья, которые говорили правильно, — «не так верно». Точнее не скажешь: живой адрес выше правильной теории.
Это и есть мера для всех трёх искушений. Не «не говори ничего» — говори, но не объясняй за другого его удар. Не «не ищи образов» — но не подсовывай готовые. Не «обсуждай всё» — но не запирай. Иов даёт нашей этике её предельный тест: рядом с болью этика удержания превращается в искусство стоять, не присваивая.
Скорбь и меланхолия
Теперь — различение, которое Фрейд дал в маленькой работе и которое до сих пор остаётся самым точным инструментом в этой области: различие между скорбью и меланхолией.
Скорбь — это нормальный путь работы с утратой. Она устроена так: потерян объект (человек, в котором была завязана часть нашего мира), и психика, кусок за куском, отзывает свои вклады — воспоминание за воспоминанием, желание за желанием — и каждый отнятый кусок переживается как боль. Скорбь болезненна и тем длинна — потому что она честная работа: дыра, оставленная умершим, признаётся дырой, и её контур обходится медленно, по кругу, пока круг не становится памятью. Скорбящий страдает — но его страдание имеет объект, адрес, время. Он живёт свою утрату.
Меланхолия — путь, который не состоялся. В меланхолии психика не признаёт потери — и делает страшный ход: объявляет потерянным самого себя. Утрата не отзывается по кускам — она оборачивается самообвинением, нищетой собственного «я», ощущением «я и есть та дыра». Это механизм, который мы теперь можем назвать его именем: потерянный объект был осью влечения (глава 6), и когда он ушёл без формы — без прощания, без адреса, без времени на обход, — петля осталась крутиться вокруг пустого места, и пустое место втянуло в себя само «я». Скорбь держит дыру снаружи (он умер — и я живу рядом с этой дырой); меланхолия глотает её внутрь (он исчез — и исчезло всё, включая меня).
Практический вывод огромен: скорбь нельзя ускорять, но можно защищать. Ей нужны время, слова, обряды, адреса — всё то, что культура веками отстраивала: поминки, сороковины, годовщины, плач вслух, разговоры об умершем с именем в настоящем времени. Каждое из этих устройств — русло: форма, в которой петля утраты может ходить не вслепую. А меланхолия — сигнал того, что где-то на пути не было дано адреса; и её лечение — не «взять себя в руки», а восстановить работу скорби: дать потере то место и то слово, которых она не получила.
И здесь — к христианской картине, в которой это различение получает своё основание. Апостол пишет о скорбящих: «не скорбите, как прочие, не имеющие надежды», и заметь: христианство не отменяет скорбь — оно отменяет её безысходность. Христианская скорбь — это та же работа обхода дыры, но с одним различием в основании: дыра эта — не тупик. Не потому, что мы «уверены в смысле» (это первое искушение), а потому, что удар, который нас разделил, уже прошёл через Того, Кто не остался в нём. О том, как это устроено, — последний блок главы. Но сначала нужно разобраться с одним трудным словом, которое всё последующее держит.
Крест как туше с постоянной пропиской
Вернёмся к туше. Прорыв Реального страшен своей безадресностью: событие случилось — и у него нет места в сети; оно ходит по психике осколком. Вся драма травмы — это поиск адреса.
Теперь смотри, что происходит на Голгофе, если держать наш словарь. Крест — предельный туше: удар, который превышает любую сеть, — смерть как таковая, Реальное в его чистом виде. Но — и здесь вся сила христианского утверждения — этот туше не остался безадресным. Он был принят, выговорен и отнесен: в Гефсимании — как желание, сказанное вслух («да минует Меня чаша сия»); на кресте — как вопрос, выкрикнутый с адресом («Боже Мой, вскую оставил мя еси» — не «тишина», а вопрос к Лицу); и затем — как окончательная перемена статуса самого удара: смерть прошла через Сына и не удержала Его. Прорыв Реального получил постоянную прописку: у самой безадресной из всех безадресных встреч появилось имя, место и исход.
Что это значит практически — для всякой боли, которая нас ждёт? Это значит: когда удар приходит к верующему (или просто к тому, кто вошёл в христианскую рамку), он приходит не в пустоте место. Самый страшный из всех туше уже случился — и по нему проложена дорога: адрес существует, выход существует, тупик уже однажды был проходом. Это не «больно не больно» (по-настоящему больно, и Гефсимания это утверждает); это «больно в мире, где удар уже был вынесен и вынесен до конца». Туше без прописки — разрыв; туше с пропиской — след по дороге, которая уже пройдена. Отсюда и то, что мы сказали ещё в пятой главе, а теперь закрепляем: смерть - уже пройденная дверь; и потому она не последний аргумент ни в одном разговоре о боли.
И отсюда же — раны воскресшего тела. Вспомним, как мы это разобрали: полнота не заделывает срез, а включает его; Христос воскресает с ранами — пробитые руки, прободённый бок — и предлагает: «вложи перст твой». Что это значит в нашей главе? То, что воскресшее тело не отрицает туше — оно несёт его как форма. Раны в славе — это удар, получивший окончательный адрес: не стёртый, не залеченный в знак «этого не было», а принятый в само тело полноты. Для всякой травмы это — предельный горизонт: исцеление не означает, что следа нет; оно означает, что след больше не ходит вслепую — он получил место в той картине, где удар был уже пережит Полнотой изнутри. «Уже совершившееся — ещё неявленное»: наш след ещё болит, и будет болеть, пока идёт время, — но его окончательная прописка уже выдана.
“Восполняю недостаток”
Теперь — стих, который мы упомянули ещё в пятой главе и который здесь встаёт в полный рост. Апостол Павел, сидя в тюрьме, пишет колоссянам странную вещь: «Ныне радуюсь в страданиях моих и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых».
Странность здесь видна сразу: чего «недостаёт» страданиям Христовым? Разве крест был неполным — и требовал добавки от Павла? Богословы спорили об этом столетиями; в нашей схеме ответ напрашивается с той ясностью, какой мы достигли. Недостаток страданий Христовых — не в Голгофе. Недостаток — в адресации: крест случился однажды, в одном теле, в одном месте истории; а Реальному, которое он адресовал, — болящему миру — нужны адреса здесь и теперь, в каждом времени и в каждой плоти. Павел не «добавляет страданий» к искуплению; он делает доступным то, что уже совершено: его собственная боль, принятая и адресованная, становится каналом, по которому крестовая логика проходит в его время. Это и есть «восполнять недостаток»: не добавлять к полноте, а проводить полноту в места, где её ещё не видно.
И заметь, как это переворачивает обыденное понимание страдания. Страдание само по себе ничего не строит — мы говорили это в пятой главе, повторим на грани предостережения: боль не «имеет смысл» потому, что смысл впрыснут в неё; садизм, мазохизм и мораль «терпи — станет благороднее» одинаково лживы. Смысл не в боли — смысл в адресе, который боли дают. Одна и та же боль может остаться oсколком, который разносит жизнь (и тогда она — просто наслаждение без выхода), а может быть выговорена, отнесена, включена в путь — и стать каналом: тем местом, где страдающий начинает быть доступен другим страдающим, потому что он прошёл и знает дорогу. Разница между этими двумя судьбами боли — не в интенсивности удара и не в благочестии пострадавшего; разница — была ли дана форма, был ли найден адрес, вошёл ли прорыв в сеть как путь.
Есть образ, в котором всё это сказано без единого слова.
Пьета
Возьмём самую известную скульптуру истории: юная Мария держит на коленях снятое с креста тело Сына. Микеланджеловская Пьета — мрамор, в котором безмолвно записано всё, о чём мы говорили.
Смотри, что держит этот образ. Мать держит на коленях самое предельное из всех туше — смерть сына. У неё нет объяснения (первое искушение ей недоступно: она не говорит «так было нужно», её молчание — не богословие, а чаша). У неё нет замещающего образа (второе искушение закрыто: она не смотрит в красивое — она смотрит на то, что есть). И она не молчит во тьме запирания (третье искушение закрыто: этот образ существует потому, что Церковь — собрание верующих — сделала скорбь видимой, вынесла её в камень, в музыку, в язык иконописи: Реальному дан адрес в общественной форме, а не спрятан в частную тишину). Пьета — это третье правило узла, высеченное в мраморе: удар, который держат, показывают, но не присваивают.
И — деталь, которая решает всё. Пьета — не сцена разлуки. По преданию и по самому строю образа, это не момент «до воскресения» и не память о прошлом: Мария держит тело Сына так, как держат того, кто жив и вернётся, — и художники веками искали, как передать это двойное время: тело мёртвое, держание — живое. Пьета стоит в сердце «уже — ещё не»: смерть произошла по-настоящему, и держание уже пронизано тем, что смерть не удержала. Это скорбь, в которой присутствует Воскресение, — не как отговорка («не плачь, он Воскрес»), а как то, что делает скорбь честной: можно плакать во всю силу, потому что плач не ставится на счёт потери веры. Христианская скорбь — это Пьета: полное горе и полное держание в одном жесте.
И заметь последнее: Мария в этом образе — не та, кто «справилась», и не та, кого утешают. Она — та, кто стоит рядом с удали другого. И это выводит нас на последнее различение главы.
Милосердие против жалости
Жалость — это, казалось бы, добродетель. Присмотримся — и увидим, что у жалости есть тень, а у милосердия — нет.
Жалость жалит сверху: она ставит страдающего в позицию объекта — того, о ком жалеют, как жалеют о сломанном. Структура жалости такова: я — цел, ты — дыра; я смотрю на твою боль — и в этом взгляде уже есть расстояние, которое не преодолевается вздохами. Жалость часто присваивает: она делает чужую боль материалом своего сочувствия — красивого, вкусного, укрепляющего образ себя («как я сострадателен»). В наших терминах: жалость — это дорешивание другого (правило первое нарушено) плюс замещение его боли образом (второе искушение принято). И потому она не удерживает узел — она его раздаёт: страдающий, которого жалеют, чувствует это точно, как ни выразить словами, — его сделали декорацией чужого великодушия.
Милосердие устроено иначе. В корне слова — «милость», и вся христианская традиция держит его с одной оговоркой: милость — не от позиции целого к позиции дыры, а от позиции, разделенных общим знанием о дыре проделанной горем. Милосердствующий не притворяется целым: он стоит перед страдающим как человек, у которого та же природа, те же пороги, тот же избыток и своя необработанная боль. Он не «жалеет» — он встаёт рядом и берет на себя часть адреса: выслушивает без объяснения, молчит без запирания, сидит у постели, ест с вдовой, говорит об умершем по имени. В лакановском словаре это звучало бы так: он не занимает позицию Субъекта-который-знает; он признаёт, что у страдающего — своё Реальное, которое нельзя дорешить, — и остаётся рядом как свидетель, а не спасатель. В богословском — то же самое: милосердие — это участие, а не посещение сверху; оно помнит, что «какую меру меряете, такой и вам будет», и что однажды сам милосердствующий будет лежать на том месте.
Пьета ещё раз — на этот раз как мера милосердия: Мария не «жалеет» Сына и не «помогает Ему справиться». Она держит. Разница между жалостью и милосердием — разница между взглядом на чужую боль и руками, которые взяли на себя вес чужого тела. Первая смотрит; вторые держат. Узел, как мы говорили всю книгу, не держится взглядами.
Что мы узнали в этой главе
Сведём.
Нехватки две, и их нельзя смешивать: структурная — фон, способ здешнего бытия, встроенный в форму зазор, с которым живёт этика; травма — событие, зазор, не успевший встроиться, удар, который не нашёл знаковой формы и потому ходит в психике осколком, повторяясь без смысла. Сеть знаков, в которой живёт обычное время, — automaton; удар, который сеть не ждала, — tuch;, прорыв Реального; психика после удара снова и снова подставляет место прорыва, пытаясь дать ему задним числом форму, которой не было.
Боль — jouissance без выхода: интенсивность, у которой нет русла; и потому она навязчива, тотальна и требует всей картины. Не держимая формой, она толкает в три искушения: объяснение (присвоить удар умом), замещение образом (закрыть дыру красивым), замалчивание (запереть Реальное в теле). Против всех трёх — Иов: книга, в которой Бог осуждает не вопящего, а объясняющих; живой адрес выше правильной теории. Скорбь — честная работа обхода дыры кусок за куском; меланхолия — путь, на котором адреса не дали и потеря обернулась нищетой самого «я»; скорбь нельзя ускорить, но можно защищать — временем, словами, обрядами. Христианская скорбь отличается не отсутствием горя, а основанием: не скорбим, как не имеющие надежды, — потому что предельный tuch; уже прошёл через Того, кто не остался в нём; крест — tuch; с постоянной пропиской, и смерть — пройденная дверь, а не последний аргумент. Раны воскресшего тела — образ исцеления, которое не стирает след, а даёт ему окончательное место. «Восполняю недостаток» — не добавка к Голгофе, а проведение уже совершенного в новые времена и плоти: боль сама по себе не осмысленна; осмысленным делает её адрес. Пьета — третий правило узла в мраморе: держать, показывать, не присваивать. И милосердие — против жалости: не взгляд сверху на чужую дыру, а руки рядом, которые берут на себя часть чужого веса, помня, что сами стоят на той же земле.
Теперь нам осталось последнее. Девять глав строили систему: избыток, форма, отсечение, зазор; желание, влечение, сублимация; срыв, этика, боль. Но во всей конструкции оставалось одно кольцо, о котором мы говорили только издали — то, которое держит все остальные, не будучи ни одним из них. О нём — заключение: о благодати как четвёртом кольце, о притче о девах как образе готовности, и о том, что встреча, к которой мы шли со светильниками, уже идёт навстречу — в истине настоящего.

Заключение. Благодать как четвёртое кольцо

Узел, который не держится на трёх

Начнём с образа, который Лакан предложил в последние годы жизни и который оказался самой зрелой метафорой его учения. Он отсылает к открытию математиков, чьё имя стало нарицательным для безошибочной строгости: Бурбаки (коллективный псевдоним группы математиков). Существует, сказали они, узел, состоящий из трёх колец, в котором ни одно кольцо само по себе не замкнуто на два других — но все три держатся вместе, как три звена цепи, если убрать хоть одно, развалятся все. Колца не связаны попарно: нет такой пары, которая держалась бы без третьей. Связано всё — только сразу всё.

Лакан сделал из этой фигуры карту человеческой души. Три кольца его узла мы знаем по всей этой книге, как: Реальное — то, что не вмещается в знаки, избыток, Вещь, прорыв; Символическое — форма, язык, закон, отсечение; Воображаемое — образ, целостность, зеркало, идол. Мы и шли все главы по этим кольцам: Реальное давит изнутри (глава 5), Символическое отсекает (глава 2), Воображаемое заманивает целостностью (глава 4). И узел держится: живой человек — это три кольца, завязанные друг с другом так, что ни одно не разваливается и ни одно не глотает остальные.

Но Лакан заметил нечто честнее красивой схемы: некоторые узлы из трёх не держатся. У некоторых людей — и иногда у целых эпох — трёх колец недостаточно. Реальное, Символическое и Воображаемое не завязываются: форма не состыковалась с избытком, образ не сшился с законом — и узел ползёт. Мы видели это в главе 8: психоз — не поломка внутри узла, а несостоявшаяся связка. И тогда Лакан ввёл четвёртое кольцо — он назвал его “sinthome” — слово, которое у него имело два лица: и «симптом» (то, что болит и выдаёт), и «символ» (то, что держит). Sinthome — это добавочное кольцо, которое навязывается к трём и делает узел завязанным там, где трёх не хватило. У Джойса, который был для позднего Лакана главным примером, таким кольцом стало писательство: человек, чья психика не держалась обычными опорами, завязал себя письмом — и держался им.

И вот последний ход нашей книги — тот, к которому мы шли от первой страницы. Если у человека есть четвёртое кольцо, завязывающее узел, — то есть ли оно у человеческого узла как такового, у нашего общего положения между избытком и дырой? Мы ответили на этот вопрос в десятой главе издали, теперь назовём прямо.

Четвёртое кольцо — благодать.

Что значит вплести четвёртый виток

Прежде всего — чего четвёртое кольцо не делает. Оно не отменяет узел и не заменяет его: благодать — не «добавка к трём», как мы говорили с самого начала этого замысла, и не снятие того, что выстроено. Нехватка остаётся; форма остаётся; зазор остаётся. Четвёртое кольцо не убирает ни одного из трёх — оно вплетается в них и делает их связкой там, где связка не держалась бы одной.

Смотри, как это ложится на всё, что мы нашли.

Нехватка — она у нас теперь двойного происхождения: структурная (тварность, способ здешнего бытия) и событийная (рана разрыва). Благодать не отменяет ни той, ни другой: тварное остаётся тварным, раны воскресшего тела остаются ранами. Но она делает с нехваткой то, что не может сделать ничто изнутри узла: даёт ей исход. Смерть — пройденная дверь; тупик — уже проход. Это не наше достижение, это данность, полученная до нас, — и потому это именно благодать, дар, а не заслуга.

Форма — она у нас держала избыток через отсечение; и мы видели, что всякая форма может стать идолом, а всякая опора — отступить (глава 8). Благодать не отменяет форму — она даёт форме её верное направление: не вверх к собственной полноте, а вниз, к служению и дару, со светильником и с маслом в сосуде. Путь вниз, оправданный встречей.

Зазор — самое драгоценное и самое хрупкое кольцо. Мы учились его держать (глава 9), мы учились не закрывать его ни идолом, ни силой, ни удобством. И вот что делает благодать с зазором: она не закрывает его, а держит открытым изнутри — тем самым способом, которым Полнота присутствует в здешнем: присутствием-через-отсутствие. Мы писали это в пятой главе о Боге; теперь можно сказать до конца: благодать — это когда вечно присутствующее-через-отсутствие вплетено в наш узел как действующее, а не как идея. В крещении, в разломлённом хлебе, в прощении, в слове, ставшем истиной, — там четвёртое кольцо уже привязано к трём, и узел держится не нашей твёрдостью.

И потому — итоговое различение, которое вынесено в заголовок этой книги. Мы много раз слышали соблазн, который называли ложным преображением: требование полноты без среза, «всё в мгновение», закрыть дыру силой. Против него у нас есть точная формула — и это итоговая формула всей книги:

Полнота не восстанавливается — она удерживается.

Нельзя вернуть доотсечённое: его никогда не было как объекта, и попытка вернуть — путь в идол или в срыв. Нельзя насытить влечение: петля не закрывается добычей (глава 6). Нельзя дорешить ни свой узел, ни чужой (глава 9). Но можно держать: зазор — освещённым, желание — исцелённым и не уступленным, Реальное — адресованным, прохождение — незакрытым. Полнота, к которой мы принадлежим, не есть состояние, которое мы когда-нибудь достигнем и которое будет у нас; она есть тот, кто уже сошёл в форму и держит форму изнутри, — и потому она вплетена в наш узел “уже”, и будет явлена — «уже совершившееся, ещё неявленное».

Заметь, что эта формула прощает нам последнее — то, чего не прощает никакая идеология цельности. Если полнота не восстанавливается, то наши провалы не отменяют дела; если она удерживается, то удержание — не героизм, а верность. Мы не обязаны быть целыми; мы обязаны не предавать шов. Это одновременно легче и строже любого гуманизма: легче — потому что от нас не требуется то, что может только Бог; строже — потому что предать шов теперь нельзя, ссылаясь на «незавершённость проекта».

Притча в конце пути

Вернёмся к десяти девам — теперь с полным словарём книги.

Десять дев — десять узлов, одинаковых снаружи: у всех светильники, у всех ожидание. Различие — в сосудах: у половины есть масло, у половины нет. Масло — то, что нельзя купить в полночь у соседа: собственное наслаждение, проделавшее собственный путь через собственную форму; наслаждение, которое не застаивалось в петле, а проходило через русло; годы, в которые избыток ходил не вслепую. Светильник — форма, которая может гореть только маслом: сублимация без сосуда гаснет в момент встречи. Полночь — туше: крик, который нельзя назначить по расписанию. Жених — Тот, Чьё присутствие в здешнем всегда было присутствием-через-отсутствие и чьё пришествие — не «переезд в другую комнату», а окончательное открытие Того, кто встречался в середине пути.

Всё, что построено в этих главах, — это искусство наполнять сосуд до полуночи. Ни одна глава не учила «стать целым»; все они учили одному: вплетать в свой узел четвёртое кольцо — каждый день, капля за каплей, через честную форму, через адрес для невыносимого, через верность желанию, через милость, которая держит, а не жалеет. Узел держится уже. Встреча идёт навстречу.

И потому последняя строка книги не о нас. Она о том, на кого завязан наш узел: “всё из Него, Им и к Нему” — узел, в котором избыток, форма, зазор и благодать держатся потому, что держатся в Том, кто есть полнота-как-давание: не склад, не резервуар, не результат без пути — а источник, который никогда не перестаёт давать.


Глава-связка. Формула узла: тетраэдр и его работа

Зачем книге фигура

Вся эта книга шла рассуждением: от избытка к отсечению, от отсечения к нехватке, от нехватки — к желанию, влечению, сублимации, срыву, этике, боли. Но рассуждение, даже удачное, оставляет читателя с вопросом: а как всё это вместо? Не «что происходит», а «как устроено одно с другим»? Для такого вопроса нужен не текст, а фигура — то, что можно увидеть целиком, обвести взглядом. В этой главе мы даём фигуру и показываем её работу — на примерах, от повседневных до предельных.

Напоминание построения. Четыре вершины: Избыток (Реальное), Форма (Символическое), Образ (Воображаемое), и четвёртая — Сын с сердцем Богородицы, живая позиция, в которой узел завязан изнутри человеческого. Центр — благодать: не пятая вершина, а точка связки, через которую проходят все опосредования и которая не видна ни с одной грани. Шесть рёбер — шесть типов связи между вершинами. Четыре грани — четыре больших состояния человеческого: верность, красота, вера — и срыв, грань, на которой четвёртой вершины нет.

А теперь — механика. Будем разбирать её так, как разбирают механизм: сначала общий принцип, потом каждый узел, потом — испытания.

Общий принцип: две дороги между любыми двумя точками

Главное, что нужно увидеть в фигуре: между любыми двумя вершинами есть две дороги. Прямое ребро — и путь через центр. Прямая дорога — это то, что работает само, по своей логике, без участия благодати. Дорога через центр — то же самое отношение, но прошедшее опосредование, получившее направление и меру.

Пример: между Избытком и Формой прямое ребро — отсечение. Оно работает у всякого человека, даже не знакомого с этими словами: тело наталкивается на правило, избыток дозируется. Но то же ребро, пройденное через центр, — отсечение как дар: форма воспринимается не как кнут, а как русло, и человек держит её не из страха, а из верности. Снаружи поведение может быть одинаковым — человек соблюдает границу. Внутри — два разных мира: кнут и дар, страх и верность. Фигура фиксирует это различие, которое нельзя увидеть снаружи: одна и та же связь существует в двух качествах, в зависимости от того, лежит ли её путь через центр.

И вот метадокс центра, который теперь можно сформулировать строго: центр не наблюдаем — но его присутствие или отсутствие определяет качество всех шести связей. С центром — та же жизнь и другой вкус. Без центра — та же жизнь и другой исход.

Шесть рёбер: каждое в двух качествах

1. Избыток — Форма: отсечение. Прямое качество — закон как ограничение, кнут, «терпи». Сверх-Я в его безмерной форме живёт именно здесь. Через центр — форма как дар и русло: правило не душит наслаждение, а ведёт его. Пример из жизни: двое воздерживаются от того же самого — один из страха наказания, другой из верности пути. Внешне одинаково; по фигуре — это ребро с центром и ребро без центра. Различие проявится под нагрузкой: первый сорвётся в тайное или в озлобление (наслаждение, не нашедшее русла, вернётся петлёй — глава 6); второй будет держать границу и при этом не потеряет живости, потому что его избыток идёт по кругу, а не застаивается.

2. Форма — Образ: фантазм. Прямое — рама, которая сшивает закон и видимость и запирает: сценарий, вечное повторение. Через центр — рама, освещённая изнутри: образ, который не притязает. Пример: человек, чей фантазм — «я нужен, пока полезен». Прямая дорога: он всю жизнь зарабатывает своё место службой — и всякая смерть этой функции переживается как смерть его самого (это путь в меланхолию, глава 10). Через центр: та же позиция «служу» переосмыслена как дар — служение не купило ему место в желании Другого, а стало его собственным путём; тогда конец функции — не конец его. Содержание то же, качество ребра другое.

3. Избыток — Образ: влечение. Прямое — петля, навязчивость: ходьба кругами вокруг осколка. Через центр — сублимация: петля становится путём. Пример: человек, у которого годами ходит круг «включил — листал — закрыл — снова включил». Прямое ребро держит его: круг воспроизводится. Через центр — тот же избыток получает контур: то, что было перематыванием, становится практикой, где наслаждение дозируется формой и выходит в слово, в дело, в видимую вещь. Заметь: не «отказ от экрана» — отказ работал бы через ребро Формы (кнут) и дал бы ту же петлю в новом месте. Работает изменение качества ребра Избыток—Образ: осколок вознесён, а не запрещён.

4. Избыток — Сын: исход. Прямого качества у этого ребра нет — и это принципиально: без четвёртой вершины избыток не имеет исхода, только обходы. Через вершину — Воплощение как схема любого исхода: наслаждение проходит через человеческое приятие и выходит даром. Пример повседневный: человек в остром горе, с избытком, которому некуда деться. Прямая дорога — петля (непрекращающийся ход вокруг пустого места, глава 6) или разрыв (взрыв, болезнь, адрес у Реального не найден — глава 10). Дорога через вершину: горю дано слово с адресом — плач, обращение, исповедь, разговор с тем, кто может держать; избыток проходит через человеческое, как через позицию «да будет» — и выходит служением: скорбящий, прошедший свой удар, становится тем, кто умеет стоять рядом с чужим ударом. Мы видели эту механику в «восполняю недостаток» (глава 10) — теперь она читается как ребро фигуры.

5. Форма — Сын: исполнение. Прямое — закон как внешний кнут или как столб с таблицей. Через вершину — закон прожит изнутри: не «не убей» как строка, а «не убей» как форма любви, которая стала пониманием, зачем живёт граница. Пример: отец, который запрещает сыну. Прямое ребро: «так нельзя, потому что я так сказал» — форма без центра, кнут; сын подчинится или обманет. Через вершину: запрет, за которым видно само желание отца к благу сына — форма, прошедшая через Лицо; сын получает не строку, а путь. Это и есть различие между буквой, убивающей, и Духом, живящим, — в геометрии одной связи.

6. Образ — Сын: икона. Прямое — идол: образ, объявивший себя содержанием. Через вершину — икона: образ, держащий зазор. Пример: фотография умершего. Прямое ребро — идол: картина стала субститутом (заменитель) человека, и живые разговаривают с ней, не двигаясь по своему пути скорби. Через вершину — икона: тот же портрет стоит в доме как место памяти и обращения; образ не заменяет — он направляет. Внешне: в обоих случаях на стене фотография. По фигуре: два разных ребра.

Так работает первое свойство фигуры: она различает то, что снаружи неразличимо. Одинаковые поступки — разные ребра; и качество ребра, а не форма поступка, определяет судьбу.

Четыре грани: четыре состояния

Теперь — лица. Каждая грань — состояние человеческого, задаваемое тремя вершинами.

Грань верности (Избыток — Форма — Сын).  Здесь живёт этика главы 9: желание не уступлено и не форсировано, форма не кнут и не сдана, путь имеет адрес. Тест этой грани — Гефсимания: все три вершины работают в одном жесте. Пример из жизни: человек, который годами держит дело, которое никто не благодарит, — не потому, что обязан (кнут), и не потому, что им движет навязчивость (петля), а потому, что дело для него — место, где его избыток проходит через форму с адресом. Формально это выглядит как дисциплина; по фигуре — грань верности.

Грань красоты (Избыток — Образ — Сын). Сублимация в её полном виде: избыток вознесён через образ, образ держит зазор. Пример: стихи, написанные из утраты, которые читают другие и в которых узнают своё. Поэта утрата не пощадила — его грань не в отсутствии боли, а в том, что боль прошла через вершину и вернулась как свет.

Грань веры (Форма — Образ — Сын). Закон и видимость, сотканные в одно: обряд, икона, литургия, дом с молитвой. Здесь фигура даёт точное определение того, что обычно называют «духовной жизнью»: не особые переживания (это ребро Избыток—Образ, и оно легко в идол), а согласованность формы и образа через Лицо. Пример: вечерняя молитва семьи. Прямые рёбра сделали бы из неё либо ритуал-кнут («не отработали — неприятность»), либо картинку-идол («мы такая правильная семья»). Через вершину — молитва остаётся формой, которая признаёт: то, чего в ней нет, больше её.

Грань срыва (Избыток — Форма — Образ; без четвёртой вершины). Единственная грань, где вершины три, а Сына нет. Это психоз, идол, ложное преображение — всё, что мы разбирали в главах 4 и 8. И здесь фигура даёт своё самое важное показание, которое мы сформулировали в заключение: узел может держаться центром без вершины — неполно, подручным материалом, светом издали. Благодать не перестаёт держать ни одного человека; грань срыва — не отброшенность, а связка, работающая без вершины: у Шребера «попытка излечения» — это центр, стягивающий три вершины через материал лучей и богов. Держится — но без вершинного исхода: избыток не находит полного русла, форма не находит Лица, образ не находит иконы. Поэтому срыв — не изгнание из фигуры, а положение внутри неё, из которого возможен вплоть вершинный ход: путь в фигуре никогда не закрыт.

Динамика: полный цикл и три обрыва

Теперь движение по фигуре. Полный цикл мы назвали в заключении; здесь распишем его по шагам и покажем, где он обрывается.

1. Избыток давит. Живое переполнено; jouissance требует движения.
2. Форма отсекает. Прямой выход закрыт; рождается нехватка.
3. Желание встаёт. Осколок занимает ось; субъект хочет — вокруг дыры, но хочет.
4. Петля ищет русло. Влечение ходит по контурам: либо застаивается, либо ищет форму.
5. Приятие. Здесь фигура делает своё главное движение: избыток проходит через четвёртую вершину — через позицию «да будет», через человеческое сердце, вмещающее полноту. Это не заслуга и не техника: это вершина, к которой ребро подводит.
6. Выход даром. Русло: слово, дело, служение, милость. Наслаждение стало путём.
7. Возврат к центру. Прошедшее держится в благодати; узел завязан.
8. Образ светит. Вещь, слово, лицо, икона — то, что прошло путь, становится видимым для других — и цикл повторяется в тех, кто встретил образ.

Три обрыва — три остановки на пути: остановка на шаге 4 (навязчивость: петля без русла), остановка на шаге 2 с перекачкой в кнут (морализм: форма, не пропустившая избыток), остановка на шаге 8 с присвоением (идол: образ, объявивший себя содержанием). И везде механизм один: цикл не прошёл через четвёртую вершину и через центр — он остался в прямых рёбрах. Это, в предельной простоте, вся диагностика, которую даёт фигура: любой застой — остановка на прямом ребре; любое движение — прохождение через вершину и центр.

Испытания: две предельные проверки

Фигура обязана работать на крайних случаях — там, где интуиция говорит неохотно. Возьмём две, обе предельные.

Мученичество. Человека требуют отречься — под страхом смерти; он не отрекается. Что здесь в фигуре? Смотри: избыток — вся интенсивность, вся ценность жизни, поставленная на карту; форма — требование отречения, кнут в его предельной форме. Прямое ребро Избыток—Форма в такой ситуации даёт либо капитуляцию (кнут побеждает), либо героическое упрямство — верность невозможному без адреса, Антигону за краем (глава 9). А через вершину: мученик держит своё «не отрекусь» не как упрямство и не как потребность в себе, а как верность Лицу — его желание адресовано; его избыток проходит через позицию приятия — «да будет» — и выходит не победой (его нет) и не поражением (его нет), а свидетельством: слово, которое после него держат другие. Заметь точность фигуры: мученичество без адреса — это фанатизм, воля к силе, требующая победы (разновидность форсирования); мученичество с адресом — та же верность, прошедшая через вершину, — и различить их снаружи почти невозможно, а внутри это два разных ребра. Фигура различает то, что история смешивает.

Молитва об усопших. Случай, который на первый взгляд не влезает ни в одну нашу схему: живой обращается к умершему — или за него. Разберём по фигуре. Избыток: любовь к умершему, не израсходованная, не имеющая адреса в здешнем — самый чистый пример наслаждение без выхода (глава 10). Прямое ребро — петля: тоска ходит кругами, не находя русла; или меланхолия: адрес не найден, потеря глотается внутрь. Дорога через вершину: избыток получает адрес через Человеке — молитва как слово, переданное Тому, кто прошёл смерть; ребро Избыток—Сын работает в полную силу. Образ: свеча, имя, произносимое вслух, поминальный стол — форма, которая не притязает заменить умершего (не идол), а держит место обращения (икона, ребро Образ—Сын). И центр: вся связка держится благодатью — «у Него все живы» (глава 5): то, что выглядит как разговор с отсутствующим, есть общение в Тот, в котором отсутствия нет. Фигура показывает, почему молитва об усопших работает как русло скорби: она не «облегчает» (не закрывает дыру) и не «возвращает» (не идол) — она даёт избытку живой адрес и включает его в цикл: из тоски — в милость, из петли — в путь. Скорбящий, который молится об умершем, не «отпустил» — он держит, и держание его проходит через вершину.

Обе проверки дали одно и то же подтверждение фигуре: на крайних случаях различие «прямое ребро — ребро через вершину и центр» становится решающим — именно там, где снаружи всё выглядит одинаково, фигура показывает, что держится.

Пределы фигуры

И честность требует назвать, чего фигура не делает. Она — карта, а не территория: живой человек не «раскладывается» на вершины, как не раскладывается на химические элементы его любовь. Фигура не заменяет ни жизни, ни молитвы, ни терапии, ни решения — она только показывает, где в живом звено и где разрыв. Она не даёт прогнозов: одно и то же положение в фигуре может развиваться разными путями, потому что в центре её стоит Свобода — и благодать, и вершина, и наш ответ не вычисляются, а проживаются. И она не сама по себе: как всякая форма, она может стать идолом — читатель, который начнёт «диагностировать» людей по граням и рёбрам, сорвёт узел первым правилом (не дорешивать другого). Фигура — инструмент держания, а не власти; смотреть в неё — можно, смотреть сквозь неё на других — нельзя.

С этими оговорками фигура отдаёт то, ради чего она выстроена: она сводит книгу к тому, что можно держать в голове в трудный час. Когда всё рассыпается, у человека не будет в руках одиннадцати глав — у него будет одна фигура: избыток давит, форма стоит, петля ищет русло; есть Человек, в котором узел завязан; есть центр, которого не видно, но который держит; и есть дорога — всегда через то, чего не видишь, к тому, кто видит тебя.

И потому последняя проверка формулы — не аналитическая, а простая: встань в любой момент своей жизни — в затор, в горе, в соблазн, в усталость — и спроси: где я на фигуре? На каком ребре я стою — на прямом или через центр? Куда идёт моя петля — застаиваться или в русло? И если ответа нет — это тоже ответ: значит, ты на грани срыва, и тебя уже держит центр — тем, что держит и без видимой вершины, ждёт вплоть до пути, по которому узел завязывается заново.

Полнота не восстанавливается — она удерживается. Удержана — тем, кто вмещает. И вмещает Он изнутри, сердцем.

---

Приложение. Словарь терминов

Краткий глоссарий для читателя, который встретил в книге незнакомое слово. Определения даны в том упрощении, которого требует наш жанр, — с опорой на главы, где термин вводится.

Воображаемое — одно из трёх колец психики: мир образов и целостности. Формируется в детстве через «зеркальную стадию», когда ребёнок впервые видит себя как целое — и с тех пор живёт под властью образа: своего отражения, чужого лица, картинки. Воображаемое устроено по линии «я — двойник»: узнавание, соперничество, влюблённость, идол. См. главы 4 и 7.

Символическое — второе кольцо: мир знаков, языка, закона, обещаний и имён. То, что приходит извне и отсекает: нехватка рождается, когда язык вырезает из полноты форму. В Символическом живёт желание; через него работает Имя Отца. См. главы 2, 5.

Реальное — третье кольцо: то, что не вмещается в знаки и сопротивляется всякой форме. Не «реальность» в бытовом смысле, а именно непредставимое: избыток, Вещь, удар. Прямое вторжение Реального уничтожает форму; в травме Реальное прорывается туда, где не успела встать сеть знаков. См. главы 5, 8, 10.

Имя Отца — символическая функция закона и третьего: не биологический отец, а позиция, которая отделяет ребёнка от слияния с первым Другим и вводит его в общий порядок. Действует как присутствие-в-форме-отсутствия: закон работает, потому что отца-как-полноты в комнате нет. См. главы 2, 5, 8.

Форклюзия («вытеснение вне») — механизм психоза: то, что у невротика вытеснено (и потому живёт в знаках), у психотика вообще не вошло в Символическое. Имя Отца не было заключено в порядок субъекта — нехватка не оформилась, зазор не построился. См. главу 8.

Объект-причина желания (objet petit a) — осколок утраченной полноты, «остаток», который остался после отсечения и вокруг которого строится желание. Не цель, а ось вращения: желание не хочет добраться до него, а кружить вокруг. В влечении — точка, вокруг которой ходит петля. См. главы 2, 6.

Jouissance (наслаждение) — избыточное наслаждение за порогом приятного: интенсивность, которая всегда на границе с невыносимым. То, что давит изнутри живого и дозируется формой. В боли — jouissance без выхода. См. главы 5, 6, 10.

Вещь (das Ding) — изначальная полнота, отсечённая до всякого опыта и слова; то, чего «никогда не было», но чего не хватает. Всё желаемое — след Вещи; всякое запретное — дорога к ней. См. главы 7, 9.

Сублимация — вознесение объекта до достоинства Вещи: путь, которым избыток получает русло. Влечение не меняется — меняется объект. Лестница: осколок — образ — слово — икона; развилка — идол. См. главу 7.

Идол — форма, которая объявила себя содержанием: присвоенная полнота, закрытый зазор. Противоположность иконе — форме, которая признаёт свой зазор и держит место для того, чего в ней нет. См. главы 7, 4.

Фантазм — внутренняя сцена, на которой субъект занимает место по отношению к желанию Другого; рама, которая сшивает влечение и желание и держит психику собранной — а заодно запирает её в повторяющийся рисунок. См. главу 6.

Сверх-Я — инстанция совести, которая по Лакану не только запрещает, но и командует: «наслаждайся!». Безмерный императив, общий корень морализма и гедонизма. См. главу 9.

Automaton — сеть знаков, в которой живёт обычное время: рутина, привычки, закономерности, всё повторяющееся само собой. См. главу 10.

Tuch; — встреча, которая сети не принадлежит: прорыв Реального, удар или дар, не предусмотренные никаким сценарием и не находящие места в карте психики. Травма — tuch; без адреса; крест — tuch; с постоянной пропиской. См. главы 10, 5.

Скорбь и меланхолия — два пути утраты: скорбь честно отзывает вклады в потерянный объект кусок за куском; меланхолия не признаёт потери и объявляет потерянным самого себя. Лечение меланхолии — восстановление скорби: дать потере адрес и время. См. главу 10.

Sinthome — четвёртое кольцо, которое навязывается к трём (Реальное, Символическое, Воображаемое) и завязывает узел там, где трёх не хватает; одновременно «симптом» и «символ». В этой книге — благодать: вплетение полноты в человеческий узел, которое не отменяет и не заменяет его, а держит. См. заключение, главы 8, 10.

Pas-tout («не-всё») — логическая структура, по которой Лакан описывает женскую позицию: множество без «целого» и без «всеобщего закона», которое не суммируется в завершённость. Для книги — форма нехватки, которая не закрывается ни в опыте, ни в языке: «не всё» охватывается никаким исключением, потому что исключения не кончаются. См. главы 2, 9.

Кенозис — самоумаление полноты: форма, в которой вечное давание стало видимым — Воплощение, крест. Сублимация наизнанку: не человек возносит форму к Вещи, а Вещь сходит в форму. См. главы 5, 7.

Присутствие-через-отсутствие  — способ, которым вневременная полнота присутствует во временном: опосредованно, дистанцированно, через Сына, знак, дар — никогда напрямую, потому что прямое вторжение уничтожило бы время. Техника иконы и логика Имени Отца совпадают здесь. См. главы 5, 7, 8.

“Уже — ещё не — время христианского узла: Воскресение уже совершилось и причащается в истине настоящего, но ещё не явлено во всём; причащаемое теперь — не завершённое в здешнем. См. главы 5, 10, заключение.