Антология женщины

АНТОЛОГИЯ ЖЕНЩИНЫ

Летела чайка над морем. Летела, разрезая воздух белоснежными крыльями. И не было ей, прекрасной свободной птице, ни гнезда, ни места на этой огромной земле…

Глава 1

Раскисшее осеннее небо. Предчувствие дождя, предчувствие беды разливалось острой давящей болью у самого сердца, заставляя Ингу плотнее стягивать полы старого плаща. Владимир был ее последним шансом начать новую жизнь. В его тихом простом присутствии возрождались, несмело и робко, частички потрепанной женственности. А, может, и простого уважения к себе – одинокой матери двух детей, оставшейся, как и тысячи других женщин, не у дел после развода. И сегодня все это оказалось обманом. Очередной иллюзией, в которую Инга поверила с простотой доверчивой души. Наверное, наш мир, вопреки досужим утверждениям, бессовестно безразличен и унизительно расчетлив. Иначе как объяснить то, что умный интеллигентный мужчина может оставить умную интеллигентную женщину без объяснений, не составив себе труда извинится, даже не взяв на себя грех простой необременительной лжи…
Закрапал мелкий осенний дождик, а через мгновение – настоящий осенний ливень обрушился на пешеходов, неразумно блуждающих в темноте. Без зонтика, с волосами, повисшими мокрыми сосульками, Инга оказалась в кафе. Официантка посмотрела на нее снисходительно и принесла кофе – горячий, с рыхлой дрожащей пенкой от молока. Раскаленная жидкость опалила рот, Инга дернулась и отодвинула чашку. Конечно, чего еще можно было ожидать от этого гадкого дня...
Повозившись, она достала из сумочки потертую пудреницу. Вот если бы снова восемнадцать! Тогда можно с безграничным оптимизмом верить в прекрасное будущее. И ждать, без ропота и сомнений, свою птицу удачи. И, даже если эта птица не с первого раза постучится в твое окно, у тебя есть еще время – мечтать, надеяться, верить. Но что же делать, если вот здесь, в мутном зеркале с трещинкой в правом углу, так четко отражен образ тридцатишестилетней одинокой женщины. Не очень модной. Не очень ухоженной и – несчастливой. На соседнем столике громко звякнула чайная ложка. Так звенят деньги, когда они – есть. Если бы у Инги так звякали карманы, она бы рванула в кругосветное путешествие, поднялась на Эверест, потрепала бы за холку косматого хозяина саванны. Да и много чего придумала. Не может такого быть, чтобы на всем белом свете не нашлось для нее мужчины. Можно немолодого. Но доброго, умного, немножко богатого. Но денег у Инги тоже не было. Ну что же это за фатальное неумение жить? Неумение брать за горло собственную судьбу, пока та не начнет откупаться дарами этого мира? Что за глупая беспомощность перед самой собой, перед напором чужих, не всегда справедливых мнений, да и вообще – перед этой серой, как прокисшее небо, жизнью…
И вот уже в глазах застыли непрошеные слезы. Боясь разреветься прямо на глазах у любопытной публики, Инга выбежала на улицу. А дождь все лил – правда слабее и реже. И по асфальту, резво перепрыгивая порожки, бежала перемешанная с грязью вода. Она быстро набралась в туфли, и весело хлюпала в них при каждом осторожном шаге. Мимо мчались автомобили и короткими перебежками – случайные прохожие. И никому и ничему на этой планете не было дела до одинокой, промокшей насквозь женщины с сумочкой в озябших руках. А Инге отчаянно, до изнуряющей боли внутри хотелось, чтобы кто-нибудь прямо сейчас обнял ее поникшие плечи и от всей души – пожалел.
Вагон метро тисками сдавил ее беспомощную плоть. Кто-то навалился на Ингу грудью, кто-то ловко запихнул под ноги матерчатую тележку на колесиках – и некуда было деться от навязчивого грубого присутствия. Люди задевали ее плечами, сумками, дышали в лицо. И каждый из них, толстый и тонкий, в пиджаке и в потертой куртке, являлся как бы непрошеным участником ее, Ингиного существования на этой земле. И от этого еще больше, еще отчаяннее хотелось зареветь. Инга не выдержала и, отпихнув чью-то волосатую руку, перекрывавшую вход, как железнодорожный шлагбаум, выбежала прочь. Мраморная скамейка – вряд ли очень чистая – была пустой. Инга упала на холодный неприветливый камень и – закрыла глаза. Грохот электричек, шум безучастной толпы, одинокие голоса – яростно обрушились на поверженное тело. Но Инге было уже все равно. Пусть ревет и стенает стихия, пусть бьется в конвульсиях мир. Им не победить того, кто уже оглушен и раздавлен. Не лишить радости сердце, полное безмерной тоски.
Можно ли сильнее обидеть женщину, чем объявить о ее несостоятельности? Не высказать вслух, а молча, неожиданным уходом как бы дать понять, что она не умна, не привлекательна, не интересна. И что даже взрослому одинокому мужчине, потрепанному жизнью, немолодому и не очень-то даже успешному, ее общество показалось утомительным и пустым.
Дома не хотелось ни смотреть телевизор, ни вязать. Что-то сломалось в ее обманутом сердце. Вместе с надеждой ушло ожидание лучшего будущего, стремление двигаться, строить планы, мечтать. Вместо этого пришла долгая, звенящая – пустота. Инга вздохнула и затеяла пельмени. Французы создали кулинарию, как искусство, русские – как целительный бальзам. Капитуляция была добровольной и решительной – Инге больше не хотелось устраивать свою личную жизнь. Хватит с нее детей, работы и быта. Это была безопасная гавань, и она, вздохнув почти с облегчением, окончательно подняла на своем паруснике белый флаг. Но как раз, когда Инга вытирала мучные руки о передник, началась ее новая история любви и – почти – жизни.

Глава 2

Инга – женщина в том классическом содержании этого слова, какое заложила в него мать-природа, пока, отряхивая с гигантских рук мраморную пыль, осматривала произведение своего искусства. Впрочем, по мнению Инги, из некоторой врожденной вредности или просто так, из любопытства, мать-природа, созидая ее, как женщину, несколько переборщила в ваянии нижней части тела и недоглядела в верхней. И оттого, вопреки мировым стандартам, Инга носила кофточки на размер меньше, чем юбочки. Но ощущение мягкой гармоничности и доверчивый взгляд ласковых, серо-голубых глаз были ненавязчивы и приятны.
Тем не менее хронология любовных событий Инги была очень скромная и исторического интереса не представляла. И только одно полузабытое воспоминание выбивалось из колеи ее размеренной жизни.  Точнее, это потом оно стало воспоминанием. Тогда же, в четырнадцать лет, это был кусок ее жизни, выдранный «с мясом» из плоти ее девичьего бытия.
Инга в четырнадцать лет – это такое некрасивое, но с какой-то милой задоринкой лицо, два хвостика по бокам, синее платье с оборочкой. Так вот, платьице было коротким, мыслишки и того короче, а вот любовь, которая пришла в ее жизнь нежданно-негаданно была долгой, серьезной, вдумчивой. Мальчик приглянулся ей очень подходящий. Наплакались те мамы, чьи дочки-тихони-отличницы влюбляются в хулиганов-двоечников. Ингина мама таких забот не знала. Мальчика звали Игорь. Игорек, по-нашему. Обстоятельства, при которых они «встретились», точнее посмотрели друг на друга впервые за долгие годы совместной учебы были до такой степени неприглядными, что позже Инга сочинила себе более подходящую легенду, в которую сама поверила. «Мы в магазине велосипеды выбирали».
На самом деле мужская часть населения 8 класса «Б» решила взять ураганным штурмом раздевалку, в которой обитала девическая часть населения класса «Б». Что они и осуществили с грохотом, криками и, естественно, страшным визгом побежденной стороны. Машка Васильева – девица уже почти на выданье – с могучим торсом и толстыми хваткими руками молотила захватчиков ранцем, Илона навзрыд плакала, и – в общем – вокруг был чудовищный хаос и неразбериха. А Инга отчего-то не плакала и не дралась, а стояла, забившись в угол, прижав к тощей груди платьице. И, когда ее растерянные глаза смотрели на все это отвратительное безобразие, им вдруг встретились другие единственные осмысленные глаза; и было в этом одиноком взгляде что-то такое, от чего у Инги заметалось и забилось сердце. Так возникла эта любовь.
Справедливости ради надо сказать, что то, что начинается гадко, обычно заканчивается так же. Ингина история исключением не стала. Любовь была первая (и этим, в принципе, все сказано), робкая, трогательная. Слезы со вкусом сладости, радость с привкусом горечи – все это было испытано, прочувствовано, пережито и все – односторонне. Этот взгляд в раздевалке, который для Инги значил больше всего на свете, был единственным и последним.
А, если отвлечься от истории Ингиной жизни, и подойти беспристрастно к жизни обычного городского мальчика Игорька, то получится вот что: Игорек, он же Славин Игорь Александрович, участвовал в штурме женской раздевалки не совсем по доброй воле. С ребятами он дружил, дружбу эту ценил и от коллектива не отрывался. Поэтому глуповатая и, прямо скажем, грубая мальчишеская выходка сразу показавшаяся ему верхом тупизма, была ему чуждой. А когда распахнулись двери запретного, и он увидел кое-как одетых, всклокоченных, визжащих дикими голосами девочек, его чуть не стошнило прямо на вымытый школьный пол. Потом, несколько лет спустя эта проявленная им брезгливость окажется чувством гораздо более отвратительным, чем подростковое хулиганство. Он познал женщину, как красивое животное. Не прощал обид и измен и неоднократно был справедливо обвинен в рукоприкладстве. Но это все было уже далеко потом. В школе Игорек был довольно приятным мальчиком.
Но Инга увидела в этом взгляде многое из того, что рождает единство душ и почувствовала дыхание той силы, которая неумолимо тянет людей друг к другу. И в этом была какая-то часть действительности: ведь они нашли друг друга в этом хаосе страстей. Но правда была еще и в другом: гадкий утенок Инга с несформировавшейся фигурой, полными ножками и обкусанными ногтями была Игорю так же неинтересна, как фикус, стоящий на окне в классе. И, если бы этот фикус загнулся от неумелого детского ухода, он бы не вспомнил о нем и через год.
Сначала Инга мечтала. Это был прекрасный период ее любви, потому что никто не может помешать человеку летать в облаках. Конечно, разрешала списывать и робко, с тоской любящей женщины отдавала тетрадки с задачками. Игорь благодарил, но даже не смотрел на нее. Потом, когда уже девочки начали осторожно хихикать, насторожился, но, ничего не понял. Кто их там разберет, этих «баб». Потом была записка, подброшенная в учебник биологии. Игорь нахмурился и долго искал глазами по классу. Ничего не нашел, но получил двойку за «верчение» А потом грянул день, который, если бы Ингу спросили, она бы потихоньку вычеркнула из своей жизни. Ну, стало бы одним днем меньше. Иногда меньше – значит лучше.
Была лабораторная работа - одна из таких тем, которую обычному среднестатистическому человеку не постигнуть и за тысячу лет. Игорь, уже почти по привычке перегнулся через стол к Инге, и она, замирая и дрожа от трогательности момента, втолковывала ему, как построить химическую цепочку. Когда Игорь в очередной раз безнадежно ничего не понял, он сдвинул густые брови, и подсунул ей бумажку.
- Можешь мне написать?
Когда Игорь что-то просил, он всегда немного хмурился и, отбросив со лба прядь темных волос, говорил как-то очень по-взрослому.
- Могу. Я для тебя все могу…
Конечно, это услышали все. Конечно, все ржали, как стадо сытых коней, и даже учительница по химии смеялась в кулачок. Ненависть – самая настоящая - вспыхнула в глазах мальчика, и с такой силой ударила Ингу по лицу, что она отшатнулась, раскрыв побелевшие губы. А потом была перемена, на которой Инге пришлось услышать про себя все. Не стесняясь учительницы, которая только собирала сумку, громко, на весь класс, Игорь дал Инге подробную характеристику, не пропустив ни одного пункта из списка тех качеств, которых Инге катастрофически не хватало для осознания себя женщиной. Лексикон, который пошел у него в ход был такой, что двоечники на последних партах визжали от восторга, а в конце (благо, что вышла учительница) он прибавил еще пару таких слов, с которыми многие из присутствующих в силу возраста еще не были знакомы…
Единственное обстоятельство, которое можно было добавить к этой истории, заключалось в следующем: Игорю как раз в это время очень нравилась девочка из класса. Она была очень красивая и взрослая (чужие люди запросто давали ей 19-20). И именно эта зрелость не только очень нравилась Игорю, но и осторожно наводила его на мысль, что молодая красавица уже перешагнула порог своего детства. И это привлекало его еще больше, потому что сулило познание такого опыта наслаждений, какой был ему незнаком. Естественно, находясь на вершине всеобщего любования, Виолетта давно не общалась со всякими «хлюпиками» и малолетками. А перспектива прослыть поклонником девочки-припевочки Инги прямиком отправляла его в эту позорную категорию.
На следующий день Инга заболела воспалением легких. Наверное, она простудилась, пока шла, расстегнутая, из школы, волоча за собой ранец и тяжелые, хвостом тянувшиеся за ней мысли. Шапка у нее была набекрень, «все уши на улице» - как сказала бы мама. Но та была на работе, и пришла уже поздно, когда температура у Инги была ровно тридцать девять градусов.
Но…все забывается. С долгой мучительной болезнью, с весенними каникулами, пришедшими после нее, как-то все улеглось. Точнее, призабылось в классе. Весна вступала в свои права. В городе прошло несколько концертов таких модных исполнителей, что скорая увозила с каждого из них целую гроздь помятых фанатов. Кто-то в классе раздобыл автограф звезды и теперь целыми днями «целовал песок» по которому она (то есть звезда) ходила. Правда звезда вообще не ходила, а ездила в лимузине или тряслась на сцене, но это все глупости и придирки.
Не забылось все в Ингиной душе. Ингина мама была особа специфическая, но в этот раз - единственный, наверное, в жизни - она сделала такую вещь, за которую Инга была благодарна ей до конца своих дней. Увидев, что с дочкой творится неладное, она не стала ничего дознаваться, а собрала тихонько ее вещички и отправила неизвестно к какой (седьмая вода на киселе) тетке в Геленджик. Откуда взялась эта тетя и куда делась потом, Инга так и не узнала. Зато узнала, что такое море. Как оно шумит и движется. Море трогало, волновало ее душу, перебирало, как голыши, воспоминания, события, мысли. Были в этом море черные камешки: про Игоря и про любовь к нему. Были и белые – про Игоря и про любовь к нему. Ровное монотонное течение волн зализывало ее раны. «Ничего», - шептали соленые барашки, размывая песок под ее ногами, - «ничего»… А дальше нельзя было разобрать – но мнилось в этом сладком шепоте обещание чего-то необыкновенного, важного – чего никогда не было, но только готовилось стать в ее жизни…
Она чертила на песке человечков, с наслаждением погружая пальцы в его зыбкую тягучую плоть, умывалась морской водой. И, когда струи воды стекали ей по груди на обнаженный живот, на колени, в ее молодом нетронутом теле робко, но настойчиво пробуждались воспоминания и первые, еще не увидевшие света, желания. Потому что только теперь, с рухнувшими надеждами, жажда ответной любви, близости, взаимного притяжения воплотилась в ней во всей своей силе. И от того еще сильнее вспыхивала в сердце неразделенная, невыплаканная тоска…
Загорелый до черноты мальчишка, «абориген», подарил ей засушенного морского ежа. Инга разложила платок и, разместив на нем колючее чудовище, разговаривала с ним долгими, переходящими далеко за полночь вечерами. Тихими и беззвучными были эти беседы. На языке четырнадцатилетней девочки еще нет таких слов, чтобы описать боль безвозвратно ушедшей любви, запоздалое разочарование от того, как неоправданно грубо закончился этот первый опыт ее взрослой жизни и первых отношений. Еж, конечно, был еще более немногословен. Он все понимал (как казалось девочке – девушке Инге), шевелил сушеным умишком и жалел ее маленькими стеклянными глазками.
Вряд ли ты когда-нибудь подумаешь об этом, Инга, но как хорошо все-таки, что эта нежданная-негаданная любовь закончилась таким стремительным и безнадежным провалом! А четыре месяца спустя Ингина мама получила обратно вместо своей девочки очень взрослую, значительно похорошевшую под южным солнцем девушку с белокурыми, выгоревшими волосами и загорелой до черноты кожей.
Ингина любовь тоже как будто загорела, то есть выгорела. Только на ее месте остался кривой уродливый шрам. Как всегда после срочных операций, когда клиента швыряют с носилок скорой помощи прямо на операционный стол, а хирург попадает в перчатки обеими ладонями сразу, потому что рядом сидит, ухмыляясь, черная старуха с хронометром в костлявой руке.
Первого сентября Инга шла в школу уже почти спокойно. Она выросла и окрепла, поэтому все детские колготки и платьица-коротышки были завязаны в узлы и брошены на балкон, а Инге были куплены брюки, модные свитера со стразами и платье – почти совершенно взрослое. Ну, и к ним, конечно, появились туфли и великолепная дамская – мама расстаралась – сумка на длинном ремешке. Одноклассники, не видевшие Ингу полгода, прибалдели от такой перемены и повели себя довольно скромно – по крайней мере, про тот случай больше не вспоминали…
Глава 3
Когда у женщины не складывается личная жизнь, ее душа бессознательно стремится к коллективу. Коллектив корпорации, в которой работала Инга, был преимущественно женский, а потому невероятно болтливый и настойчивый. Население кафе, в котором происходило основное количество посиделок, делилось на две категории обедающих. Основное большинство – это женщины, стремящиеся похудеть. Они ели суп, салат и с тоской поглядывали на оппозиционную партию: эти счастливые обладательницы идеального метаболизма заказывали толстые куски шоколадного торта, сливочные круассаны и капучино с корицей. Но это все для тех, кому не знакомы вздохи разочарования в примерочной кабинке.
Инга взяла язык с горошком, и пристроилась к «своим». Жанночка, довольная и загоревшая, вернулась из Египта. Она рассказала уже про отель, еду и море, а также про красивого гида – египтянина, который так усердно показывал ей местные достопримечательности, что вышел скандал с мужем.
Инга слушала, но вполуха, глядя на панорамное окно. На его подоконнике сидела фарфоровая кошка. То ли это была копилка, то ли забытая игрушка с отколотым носом. Когда-то в детстве у Инги был почти такой же мягкий белый котенок. Подарок первого кавалера – мужчины. Мужчина, правда, оказался маловат, ростом немногим выше песочного ведра, но это к делу не относится. Так, прямо во дворе, в песочнице с деревянным козырьком, произошла первая в ее жизни драма любви. Потом котенок долго жил за диваном. Потом у него оторвалась лапка и, кажется, пуговичный глазик. Девочка в белом сарафанчике, в трусиках в синий горошек – кто бы узнал ее сейчас во взрослой одинокой женщине за столиком кафе...
- Инга, ты как? – вдруг спросила Алена.
Инга не сразу расслышала свое имя, но, отвлекшись от мыслей, пожала плечами и неопределенно отвела глаза. О чем было говорить…
- Что, Владимир так и не позвонил?
- Нет.
- Ну и кавалеры пошли! – громко прогудела Ольга, - так что все кафе разом обернулось.
- А муж-то, Алексей, приходит?
Инга пожала плечами.
- Ну так ты позови! – так же громко и удивленно сказала Ольга, вздрагивая пышным бюстом, - Пусть хоть картошки принесет!
- Да причем тут картошка? Тоже мне, мужчина, бросил ее с двумя детьми! Что же он, не понимает, что женщине одной не справиться?
Распаленная южным солнцем и, наверное, до сих пор вспоминающая казус с красивым египтянином, Жанна возмущалась от всей души.
- Семь лет «не разлей вода», а теперь хоть бы навестил. Хоть бы… ну хоть бы картошки принес! – Жанна положительно «завелась».
А Инга слушала, но думала о своем. Почему-то сейчас, после стольких тяжелых лет, она впервые по-настоящему задумалась о бывшем муже, об Алексее. Как бы это ни было странно, но ведь они полюбили друг друга, как истинные мужчина и женщина. И разошлись – по той же самой причине.
Когда косматое четвероногое существо впервые с удивлением встало на задние лапы и оглядело землю с высоты своего нового роста, оно почесало когтем в затылке и сморщило обезьянье лицо. Тогда рядом с ним поднялось существо пониже - с копной смоляных волос и маникюром на руках. С тех пор оба существа редко видели вдвоем (хотя они успели произвести на свет кучу лохматых вертлявых малышей). Существо покрупнее часто видели в гараже, с приятелями на футболе, с приятелями в баре и лежа на удобной модной конструкции из мягких пальмовых листьев. А существо поменьше – на распродажах (она чует их издалека своим великолепным обонянием), в салонах красоты и с подругами в кафе.
Примерно с тех самых времен у мужчины и женщины на генетическом уровне определился строгий порядок распределения интересов. Изредка происходят бурные, не всегда обходящиеся без жертв революции, когда тот или иной индивид пытается жидким, но уверенным голосишком перекричать оглушительный рев движущейся цивилизации. Это происходило, например, когда женщина, задравши юбку (ажно панталоны засверкали) полезла на баррикады и объявила себя «товарищем». Или когда мужчина, напялив розовые лосины, стал искать свой путь в гендерной философии. Все эти тихие и громкие примеры помешательства были Инге совершенно чужды. Она родилась девочкой, преобразовалась в девушку и затем совершенно гармонично преобразилась в женщину. История с Игорем отбила у нее охоту форсировать события своей девичьей жизни, и к девятнадцати годам, к замужеству, она – о, ужас! (хотя, почему, собственно?) была так же неопытна и невинна в вопросах любовных наслаждений, как десять лет назад. Зато все самые нежные чувственные переживания, от которых кружится в сладком томлении голова; все, что глубоко и сложно раскрывается в душе, тревожимой любовью – все это было сполна познано ею, и запомнилось навсегда.
Когда Алексей появился в их доме первый раз, Инга сидела на горшке и громко нудно ревела, размазывая по толстым щекам слезы и яблочное пюре. Увидев перед собой чужого насупленного мальчика в шароварчиках и рубашке с закатанными рукавами, она надулась еще больше, и маленькую квартиру огласил такой безудержный вой, что мама бросила гостей и со словами «Наказание ты мое!» и «Да когда ты угомонишься!» втайне от всех произвела воспитательную работу. Эффект от работы получился великолепный: Инга успокоилась и только незаметно потирала мягкое место… Ей заново повязали бант и усадили за стол рядом – о! это была ошибка – с женой дяди Володи, которой доверили обслуживание целой банды собственных сыновей, племянника Алешку и колобок в кружевном платьице – Ингу. Конечно тетя Наташа с ног сбилась, пытаясь накормить всю эту кучу ребятишек. Ее собственные дети – бравые щекастые парни от пяти до восьми с половиной лет дружно налегали на вилки, и при этом непрерывно опрокидывали на скатерть стаканы, окунали локти в соседские тарелки, толкались, роняли на пол еду и тапочки, и в общем представляли собой совершенный моветон.
Алешка – рыжеватый, нескладный, чувствовал себя неуютно среди кучи взрослых малознакомых людей, но медленно жевал. Зато никакие ложки «за маму», «за хомячка Борьку», никакие обещания погулять и показать «настоящую живую обезьянку» не могли заставить Ингу проглотить хотя бы одну ложку еды. Бедная тетя Наташа извивалась ужом, пытаясь протиснуть сквозь сомкнутые Ингины зубы кусочек пирожка или огурчика – Инга была непоколебима, как скала. Много лет спустя Инга увидела в чьем-то семейном альбоме фотографию того знаменательного дня: надутая девочка с упрямо сдвинутыми короткими бровями, а перед ней тетя Наташа с ложкой и выразительно открытым ртом. Гости ушли поздно вечером, когда Ингу уже положили спать, а ночью родители проснулись от того, что кто-то громко шуршал на кухне. Картина, которую застали обалдевшие родители была следующей: изголодавшаяся Инга сидит на табуретке, отрывает куски от большой белой булки и запихивает в рот.
Потом, на протяжении Ингиного детства, было еще много семейных праздников, когда в доме сочно пахло жареной уткой с картошкой, фруктами и когда на столе появлялась тяжелая хрустальная ваза с конфетами, из которой можно было без зазрения совести стянуть пару «Красных шапочек». Бумажки от этих «Шапочек» неоднократно потом объявлялись за батареей или под матрасом. И, когда уже всякое терпение от предвкушения вкусной еды, шумного праздника заканчивалось, в двери громко заваливалась семья дяди Володи, протягивая цветы, пакеты с мандаринами, печенье в круглой железной коробке с картинками. Сыновья дяди Володи все активнее начинали подпирать лбами косяки дверей, дядя Володя больше раздавался вширь, тетя Наташа как-то незаметно старела, но ощущение шумного говорливого праздника от этой веселой суматошной семьи не проходило. Отношения недоверчивой девочки в вышитом белом платьице Инги и насупленного тихого Алешки были взаимно-равнодушные и спокойные. Потом Алеша – уже высоченный юноша-подросток с ломающимся голосом пропал из поля зрения надолго, пока не появился на пикнике – невероятно взрослый, со спокойным взглядом серых внимательных глаз.
Их первое с Алексеем свидание получилось неожиданно и, как будто, само собою. Инга так хорошо помнила этот день, что, чтобы ни случалось потом в ее суматошной беспокойной жизни, стоило ей замереть и задуматься, как перед глазами поднималась то небо. Огромное – от края до края, синее, как гроздья самых синих полевых цветов. Налитое лазурью так, что больно смотреть глазам. И крошечное, похожее на конька, облачко, задернутое ветром на самый дальний уголочек этого простора. Он принес на своих копытцах ей счастье, этот сделанный из небесной ваты конек-горбунок. А запах душного июньского полудня с порывами резвого шаловливого ветра – от него трепещут ноздри, и в сердце разгорается такая необъяснимая широкая радость, что стоит лишь раскинуть руки и упадешь с головою в огромное – до краев вселенной - счастье. Ветер сдернул с ее головы соломенную шляпу, и та запрыгала по скошенному лугу как живая, да так резво, что догонять ее пришлось бегом, да и бегом-то поторапливаться. Пока Инга бегала за шляпой и брела обратно, запыхавшись от неожиданного бега, в мире и в жизни одного человека произошло событие, о котором Инга узнала уже позже. Это ей казалось, что она, неуклюжая («4» с длиннющим минусом по физкультуре), смешно размахивая руками, прыгает через борозды, от чего колоколом вздувается белый в синий горошек сарафан, открывая круглые коленки. Потому что были другие глаза, ошеломленные, очарованные, в которых бежала по растрепанной траве девушка в белом сарафане, с волосами цвета темного льна. Бежала – будто рвалась в синее небо лебедушка, разгоняя ветер белоснежными крыльями. И когда эта девушка-лебедушка поплыла обратно, осторожно ступая маленькими ногами, то и небо, и ветер, и даже колосья примятой травы заплакали, оттого, что уходила от них красота и любовь их несказанная. Всего этого не знала птица-девушка-Инга, и потому только, смущаясь, спрятав за ухо непослушную челку, присела на краешек покрывала и натянула на коленки строптивый подол.
Всеобщим весельем руководил дядя Володя. Организатор крепкой многолетней закалки, он не суетился, не бегал, а только поворачивался вокруг своего солидного, с правильный спелый арбуз, живота и за шутками и анекдотами руководил процессом.
Скоро на импровизированной скатерти пикника появилось такое разнообразие закусок, что у присутствующих от аппетита все посторонние, не относящиеся к вопросу еды мысли испарились. Угощались: сочными круглобокими пирожками с мясом, яйцами и жареным луком; пирожками с картошкой, от которых за версту шел запах нежной прожаренной ветчины. Закусывали сэндвичами с курицей и хрустящим беконом, разложенными на разном салате и помидорчиках, с крупными кольцами красного ялтинского лука. Заедали селедочкой, поддевали вилками золотистые брюшки шпротин, и запивали всю эту благодать из всех рюмок и стаканчиков. А укомплектовавшись всей этой съестной номенклатурой, развалились от невозможности двигаться, разговаривать, да и вообще дышать, на пледах, и уставились в облака.
Пока все кушали, Инга, проголодавшись, тоже закладывала за обе щеки бутерброды, умудряясь заедать эту вкуснятину то сочным ломтиком помидора, то хрустящим огурцом. Ей налили какой-то сладкой, домашнего изделия наливки, и от нее весело кружилась голова, и  руки еще больше тянулись к пирожкам и шоколаду. В общем, Инга, пользуясь моментом, хомячила без зазрения совести, нимало не думая об этикете и радовалась солнцу, каникулам и собственному аппетиту. Пока не подняла глаза, и не увидела такой взгляд, от которого поплыли в далекие дали все воспоминания о первой неудачной любви, все ненужные мысли и нестоящие события…
Есть такая непризнанная и недоказанная наукой вещь, как женская интуиция. Любопытный парадокс этого явления состоит в том, что зачастую интуитивные откровения можно легко объяснить. Их основание лежит в самом непрактичном качестве женщины: неумении анализировать и «раскладывать по полочкам» полученную информацию. Но стоит только дернуть за нужную ниточку - и картинка собирается целиком. А, поскольку этот процесс происходит бессознательно, кажется, что сделанные тонко, с многократным опережением событий выводы, - настоящее чудо экстрасенсорики. Но бывают случаи, когда мотивы инсайта непостижимы. Откровение рождается само, как дитя непорочного зачатия. И, когда это небо, и запах лета, и эти глаза слились для Инги в одно глубокое предчувствие восходящего счастья, она просто шагнула ему навстречу и, протянув руки, сняла с небосклона свою звезду…
Алексей был довольно высок, широк в плечах и крепок, как молодой дубок. Единственным недостатком были его очень большие, грубоватые на вид руки. Но и эти руки, так же как его глаза, и волосы, и робкие ухаживания Инга полюбила одинаково сильно и не замечала этой дисгармонии… Они побродили по лугу. Алексей находил и приносил ей смешные и приятные вещи: кучу веточек земляники, и Инга слизывала с плодоножек отяжелевшие, переспелые ягоды. Старый трухлявый белый гриб, который пришлось выбросить. Крупный цветок репейника на жирной волосатой ножке. А в полуденном зное, где-то высоко над их головами, висел, дрожа, и разливаясь трелью, серый жаворонок. И что-то тайное, глубокое, невидимое глазу, но остро ощущаемое внутри, созидалось между ними, сплетаясь все крепче; и уже жил среди всей этой благодати их особый отдельный мир, в котором не было места прошлому, но существовало одно только прекрасное, уже ожидаемое будущее.
Когда все расположились на отдых, они легли рядышком – поболтать, но не произнесли за все это время ни единого слова. Было так необыкновенно и немножко страшно от этой близости, от порывов юной безмятежной молодости, которые так явно будоражили их покой. От глаз прямо напротив друг друга, и от того, что рука Инги едва заметно касалась руки малознакомого, но отчего-то близкого человека. Оттого, что ее волосы  как-то незаметно переплелись с его волосами, и еще – оттого, что было потом, но уже как бы случилось между ними в этом мистическом, глазом невидимом мире.
Когда небо заволокли прозрачные сумерки, все разбрелись подышать посвежевшим воздухом, проветрить сонные головы и вскоре – уже собираться домой. В кружении мыслей память Инги не сохранила до конца все, по порядку, события этого вечера. Не помнила она, как и кто собирал многочисленные пожитки; кто со вздохами мыл в ручье посуду и, в том числе, привез ее домой. Ее укачивало в машине, а перед глазами стояло только одно: они идут с Алешей по березовой опушке, незаметно для себя держась за руки. Она перепрыгивает канаву так неудачно, что вскрикивает, смешно хватается за Алешкино плечо, а Алексей подхватывает ее своими сильными руками и ставит на землю. А потом – обнимает – точнее робко трогает ее талию и, неожиданно чувствуя ответный доверчивый трепет юного тела, обхватывает так сильно, что у Инги кружится все перед глазами, и она запрокидывает голову от того, как сильно, с захватывающей страстью он целует ее дрожащие губы. Алексей, Алеша… Он трогает ее лицо, зарывается волосы руками, а она сходит с ума от этих сильных рук, и отдается им так легко и доверчиво, будто между ними все уже совершено и сказано.
Когда они возвращаются на поляну, Инга легко сжимает его руку, угадывает в ней сладкую дрожь – и понимает, чувствует каждой клеточкой своего тела, как тяжело было ему отпустить ее.
Алеша, «мой Лешечкин» - как мысленно она называет его уже вечером того же дня, с ней честен, и во избежание ненужных разговоров рассказывает Инге о себе все. Конечно, у него уже была любовь. Даже не одна, если честно. И конечно было то, что следует незамедлительно за началом отношений. Инга ревнует, опускает голову, но молчит. И опять видит перед собой грубые несуразные руки, которые она… любит.
Инга еще девочка, и поэтому ее маму сильно беспокоит происходящее. Слушая робкие объяснения, она хмурится, мнет салфетку, потом складывает ее «домиком», но молчит. Папа… Что, папа? Он пожимает плечами, слушает невнимательно, потом зевает и – двигается к телевизору. А мама ставит салфеточный домик на стол и говорит со вздохом: «Ну, давай пригласим его в воскресенье…»
Глава 4
«У меня сегодня футбол!» - говорил папа, когда его пытались приобщить к предсвадебной суете, и неизменно ретировался к телевизору. Мама громко театрально вздыхала, всем своим видом подчеркивая справедливое негодование. Но эта стратегия ни разу не возымела успеха. И тогда она устремляла выжидательный, не терпящий возражений взгляд на свою дочь. Бесчисленные свадебные обычаи – принятые когда-то и кем-то, родственники, каждому из которых мама втайне надеялась угодить, тщеславные переживания стремящейся к бесконечному, недостижимому совершенству женщины. Все это было так невероятно запутанно и сложно, что счастливая невеста и, тем более, ее отец, даже не пытались внести ясность в эту карусель намеченных дел. Беспокойные хлопоты продолжались до самого последнего дня и существовали, казалось, уже совершенно самостоятельно, безотносительно к предстоящему событию. Но, вопреки маминым переживаниям, он наступил - этот вечер, предвещающий рождение чуда: когда из двух одиноких душ, соединившихся меж собою, рождается новое творение света: душа, не знающая одиночества...
Настольная лампа под шелковым оранжевым абажуром бросала зыбкие круглые тени на вышитое покрывало, а в стекло тихо, но неугомонно бился колеблемый ветром лист. Алексей включил музыку. Диск, с шуршанием прокрутившись под головкой проигрывателя, ожил – и в комнату, ничем не нарушив ее покоя, влились кроткие томительные звуки.
- Как хорошо…- прошептала Инга и прижалась, привычно и просто к широкой груди своего мужа – давно уже мужа, потому что их супружество – тайно от всех, даже от вездесущего родительского глаза – уже случилось, и эта свадьба была не началом, а продолжением их отношений и любви…
Мама оставляла их с неудовольствием. Собственно говоря – эта была крайняя, вынужденная необходимость.
- Я позвоню, думаю, что успею к последнему поезду, - в который раз повторила она, недовольно оглядываясь на дочь. На Алексея – уже взрослого и, все-таки, - чужого парня, мама так оглядываться стеснялась. А девушка в белом платьице стояла на насыпи и беззаботно кивала вслед, предвкушая неожиданное, свалившееся на них как подарок – одиночество. И мама все-таки приехала вечером. И, одевая тапочки, запыхавшаяся и сердитая, строго оглядела происходящую ситуацию. Но сумрак позднего вечера и старая голубая лампа с порванным балдахином слишком хорошо умели молчать – и не подумали явить миру родившуюся в этих стенах – тайну.
Дача была старой. Толстые бревна, составляющие ее стены, почернели и местами потрескались, но ни время, ни дожди, ни морозы не смогли сокрушить могучую плоть дерева. Высокие кроны яблонь и кусты жасмина почти целиком скрывали дом в густой листве, и только крыша серебристой шапочкой виднелась издали. На поселок медленно опускались сумерки. От тишины, от ощущения необыкновенной свободы, от близости любимого человека было так хорошо, что Инга засмеялась.
- Ты чего?
Она не ответила, и вдруг повисла у Алексея на шее, беспечно прижавшись к широкой груди будущего мужа. И тут же – подхваченная сильными руками – полетела, словно на разноцветной карусели, только белое платье встрепенулось, приоткрыв голые коленки. Счастье – необъятное, безмерное – разливалось в воздухе – и уже тесно было в груди
- Ай!
Крошечная белая туфелька соскользнула с ноги и упрыгала в кусты. Алексея рассмеялся, и, поставив свою девушку на землю, тут же принес пропажу.
- Несерьезная у тебя обувь.
- И о-чень да-же, – звонко продекламировала Инга и вытянула вперед пальчики: Надевай!
В доме было так необыкновенно тихо, что юной невесте, находящейся всю свою жизнь под строгим родительским контролем, это показалось чудом. Сладкий, манящий запах сирени лился в распахнутые окна, растекался дразнящим ароматом. Ощущение свободы и собственной неопровержимой взрослости было так необыкновенно и прекрасно, что хотелось петь. И Инга, сбросив туфли, запрокинула голову и закружилась, широко раскинув тонкие руки – как будто летела навстречу ветру, счастью, навстречу свое женской судьбе. Алексей долго любовался ей, и вдруг мягко, но настойчиво притянул к себе гибкий стан и поцеловал раскрытые губы. От этого у Инги отчего-то дрогнуло и заколотилось сердце, но ощущение неповторимого полета все больше пленило ее душу, и не хотелось ни думать, ни помнить, а только лететь, расправив легкие крылья, над огромной, напоенной любовью землей. И Инга доверчиво прижалась к Алексею - вся, без остатка растворяясь в его желании и его воле…
Алексей погладил светлые растрепанные волосы и поцеловал ложбинку между прижатой к груди рукой и обнаженным телом.
- Ты не боялась?
- Нет.
Нежный, теплый и, все-таки, необыкновенный своей новизной запах волновал Ингу. Запах другого человека - с которым она, волею судьбы или случая, породнилась – и, может быть, навсегда...
Глава 5
«Обстоятельства непреодолимой силы» - так объяснила Инга свое появление на работе на полтора часа позже положенного срока. Алена Ивановна – пунктуальная до легкого отвращения – многозначительно подняла бровь, но промолчала. На самом деле, прямо на пороге квартиры, пока Инга повязывала у зеркала новенький шелковый платок самой модной расцветки, с Темычем произошло то детское недоразумение, из-за которого его пришлось с ног до головы вымыть и заново переодеть. Темыч был не виноват – просто на ужин он выпил целый стакан кислого молока. Но Инга, оскорбленная до глубины души этим моветоном (вот именно сейчас!), рыдая от несправедливости момента, наподдала бойцу. Боец обиделся, что и доказал громким безудержным ревом. От крика и всеобщего плача перепуганная Ирочка заткнула уши пальцами и тоже заревела. И в этом хаосе доведенная до края  мать продолжала намыливать голопопого сына.
Через пять минут Инга завернула сына в полотенце и села на пол, устало прислонившись головой к холодному кафелю. Плащ промок насквозь.  Прическа, которой она посвятила столько бойкого вдохновения – была непоправимо испорчена. По щекам – пунцовым от пережитого скандала текли остатки туши. Инга смазала их рукавом. Темка тоже затих, и в доме наступила тишина. Взрыв эмоций, как и любой взрыв, оставляет после себя черную дыру. Как будто, распадается на атомы загубленная Вселенная.
Поэтому, на работе – не работалось. Проза жизни угнетала. А живая поэзия воспоминаний с каждым биением сердца дышала наперекор всему,
Инга любила березы. С их белыми стволами, мягкой шелушащейся кожицей, которая закручивается трубочкой. С шелестом нежнозеленой листвы. Березовая роща была недалеко от дачи. И – пока еще не было детей – Алексей и Инга часто навещали этот тихий уголок первобытной свободы.
- Алексей!
Инга позвала так тихо, что Алексей не услышал, а скорее почувствовал зов своей любимой.
- Что?
Инга выглядывала из-за огромного ствола старой березы. В серых глазах, озаренных светлыми ресницами, играли легкомысленные «зайчики». Инга засмеялась, спряталась за деревом и тут же показалась с другой стороны.
- Алексей!
Копна мягких, слегка растрепанных волос, золотилась на солнце. Алексей был без рубашки – в одних простых коротких шортах, и от того почему-то казалось, что они дома, может быть даже в спальне, совершенно одни…
Алексей поднялся и, изловив жену, поцеловал долгим глубоким поцелуем, прижимая к себе нежное трепещущее тело. Тонкая лямка сарафана упала с плеча, нескромно обозначив очертания молодой груди. И тут же широкая ладонь накрыла приоткрывшийся кусочек рая, не давая Инге поправить платье. И поцелуи – до тягучей одури, когда все плывет в голове
- Ну что ты делаешь? Не надо.
Но стыдливый несговорчивый шепот поглотило тихое пение девственного леса…
По лодыжке ползла гусеница. Тонкая, зеленая, она складывалась мостиком и ловко продвигалась вверх, покоряя просторы Ингиной ноги.
- Алеша, смотри.
Алексей лежал на спине и, закинув руки за голову, смотрел в небо. Солнце, прикрытое прозрачным облачком, разливалось лазурью, и он щурился от света, приоткрывая то один, то другой глаз.
- Что нашла?
- Червяка.
- Червяк – это серьезно, - согласился Алексей.
- Ну посмотри.
Алексей скосил взгляд и на минуту перестал щуриться.
- Это палочник.
Инга перевернулась на живот и закопалась под мышкой у мужа.
- Ты знаешь всех червяков?
- Конечно!
Ощущение горячего тепла и нарушенной скромности, от которой до сих пор розовели щеки, и огромного необъяснимого счастья переполняло Ингу. Как полно. Как счастливо жить. Как прекрасно верить в любовь. Ждать, терпеливо и долго чуда взаимного притяжения. Чтобы потом, расправив широкие крылья, взлететь выше самых далеких вершин.

Я, как будто, забываю тебя. Иду по бесконечно длинному коридору – прочь от твоего света, и уже не помню дороги назад…

Глава 6

Осень – неудачное время года. Это знает каждый, кто хоть раз в жизни возвращался в холодный опустевший дом. Кто пережил расставание без объяснений – «по-английски». Кто был женщиной – любящей, но не любимой… Желтая листва под ногами слиплась плотным ковром, и на нем вздрагивали от порывов ветра – мелкие лужицы. И, хотя Инга была в сапогах и мохнатом свитере, ей казалось – эта мерзкая холодная сырость поднимается по ногам вверх, охватывая тело неунимающейся дрожью. Кто создал этот мир, в котором правила игры определяет мужчина? Где только с его необдуманного согласия судьба из тысячи одиноких женщин выбирает ту, которой улыбнется  - обманчиво и украдкой. Ту, у которой – не навсегда и ненадолго – будет долгожданное, обещанное ей счастье. И как могло получиться, что существо с нежной застенчивой душой сумело завоевать весь мир, покорить космос, компьютер, атом, но не подчинить себе самую простую потребность женщины – быть зависимой от своего избранника и создателя, от его ответной, такой непостоянной любви.
А навстречу, опустив сердито глаза, засунув в карманы озябшие руки – шли люди. Они спешили, хмурились, злясь на природу, на свое одиночество. Как будто их тоже никто не ждал в пустом охладевшем мире.
- Тема!
В ответ не раздалось ни звука. Зато женщина с клетчатой сумкой, стоящая напротив, обернулась и вежливо заулыбалась.
- Вы тоже своего все время теряете?
- Темик, ты где?
Никакого шевеления.
Клетчатая женщина придвинулась ближе. Было что-то приятное и, в то же время, отталкивающее в полном лице с рыхлой нездоровой кожей, в темных глазах, один из которых был как будто всегда прищурен.
- Я однажды сорок минут искала, все кусты облазила. Так переживала! А ему хоть бы что.
И женщина доверчивым жестом протянула Инге мобильный телефон. Рослый красивый мальчик. Копна темных кудрей на голове. И один глаз незаметно, едва различимо меньше другого. То, что у матери было очевидным дефектом, у сына оказалось изящной нотой в образе юной, почти уже мужественной красоты. Подумав об этом, Инга заревновала. Пухленький Темыч на коротких приземистых ножках с нежным взглядом небесно-голубых глаз был для нее средоточием совершенства. Он вобрал в себя лучшее от обоих родителей. Родителей… Оскорбленный до глубины души настойчивыми, непрекращающимися разговорами о разводе, Алексей собрал свои вещи и уехал к матери в Волгодонск. Уехал, не обещая вернуться. Не оставив даже призрачной надежды на восстановление семьи. Пусть даже в другом времени, на другой, не помнящей зла земле…
Выудив Темика из канавы, Инга стала пробираться к выходу. Но клетчатая женщина не отставала. Видимо с взрослением сына, ей уже не хватало впечатлений в собственной жизни, и она щедро делилась ими с новой знакомой. И ненавязчиво, но с нарастающим интересом – расспрашивала сама. Но все ее старания остались тщетными. Одиночество – бесконечное, истомляющее, - съедало Ингу. Но никакая женщина – даже самая чуткая, умная, порядочная – не могла его восполнить. Оставленная своим любимым женщина, вопреки рассуждениям о роли одиноких дев в истории человечества, ищет другого подателя света…
На выходе из парка располагались аттракционы. Простенькие и довольно старые: карусель с разноцветными лодочками, семейство мышей, движущихся по извечному кругу и одинокий верблюд для малышей. Но сколько необъяснимой счастливой радости они доставляли детям! Умилительно было смотреть, как Ирочка, крепко прижав к груди кокон розовой ваты, взлетает ввысь, повизгивая от восторга.
- Мама, ап-ап!
«Ап!» - это кричал папа, когда Темик, впервые посаженный в кораблик, с сомнением на лице (плакать или нет?) взлетел под облака и опустился на землю. Очень скоро он перестал пугаться, уже сам просился на карусели, и только, серьезно надув щеки, щеки, шептал про себя: «ап! ап!»
- Нет, Темочка, нам не сюда!
Темыч закапризничал и затопал ногами, но Инга упорно тащила его прочь. Не было Алексея, не было этого нескончаемого праздника. Не было денег, чтобы попытаться создать его самой.
Дома Инга обняла сонную долговязую Ирку. Она тоже вобрала в себя лучшее их долгой родительской любви. И то ли от мягких льняных волосюшек, то ли от запаха детской кроватки упрямо щекотало глаза. Инга не выдержала и – расплакалась. Никак, вопреки уверениям и обещаниям – она не могла забыть Алексея. Даже Владимир – романс ее отчаявшейся души – догорел и угас в немом эфире. А зов первой, настоящей, сбывшейся любви, не умолкал и жил в глубине ее потрепанного сердца.

Глава 7

Инга открыла глаза только потому, что неугомонный Темыч, проснувшийся по обыкновению в шесть утра, не дождался внимания родительницы и сам приполз к ней в кровать. Почувствовав рядом активное шевеление мягкого горячего тельца (Темик всегда был как хорошая печка), Инга обняла сына и отчаянно зевнула.
- Темочка, поспи!
Даже сквозь глубокий сон Инга помнила, что сегодня воскресенье и еще   рано требовать от нее исполнения родительского долга. Темик, на удивление, послушался, лег на спину и прилежно занялся левой ногой. Воспользовавшись затишьем, Инга закуталась в одеяло и моментально провалилась в крепкий здоровый сон женщины, измотанной работой, детьми и привычными в ее жизни мелкими неприятностями.



Инга вошла в кухню и оторопела. Вся кухня была в муке и яичных скорлупках, а Ирочка – мастерица и хозяюшка, мешала что-то в огромной пятилитровой миске. Идиллия была совершенная. Даже Темик, сознавая непреодолимый возрастной авторитет сестры, сидел по-турецки на стуле и терпеливо ждал завтрака.
- Мамочка. Мы делаем пилог!
Так это, оказывается, пирог…
Инга с тоской заглянула в миску, отобрала ее и быстро разболтала тесто на блины. Из ничего можно сделать не только шляпку, скандал и салатик – из него также получаются отличные румяные оладушки. Но яркое умиление, которое должна была испытать Инга при виде взрослеющих детей, не наступило, и она только с нарастающим раздражением думала, сколько времени понадобиться прибрать следы несбывшегося пирога. Хмурое настроение матери передалось детям. И все, хотя на то не было объективной причины – мрачно, без аппетита жевали, пока также молча не разошлись по своим делам. И снова навязчиво вспоминалось время, когда милые проделки, а, тем более, восхищающие своей взрослостью поступки детей были поводом к радости. А утренний пирог – как бы он не выглядел в итоге – воплощением семейного торжества. Необъяснимая, а потому недоказанная вина мучила Ингу. Она не могла возвратить и восполнить детям тот же добрый счастливый мир, который был у них с Алексеем. И теперь яростно, шаг за шагом, отвоевывала у самой себя право и дальше считаться справедливой и заботливой матерью. Не смотря на боль. Несмотря на постоянное угнетающее раздражение. Да - она никогда не заменит детям отца. Но и вряд ли когда-нибудь простит это незаслуженное, неоправданное предательство. Со шваброй, веником и отвратительным настроением, Инга принялась за чистоту. Легко быть там – в Волгодонске. Жить свободной, беспечной жизнью взрослого молодого мужчины. Воспринимать мир как приятный анекдот. Высыпаться по утрам. Гулять по городу. Может быть даже встретить кого-нибудь. И произвести на свет новых наследников, которые по достижению пятилетнего возраста будут так же – замирая от важности момента – выпекать по утрам пироги. Осчастливить другую женщину, которая с веником и шваброй будет собирать муку, светясь от гордости и восторга…

Я стану ветром и проберусь в твой дом – туда, где мне нет места - и буду ласкать и трогать тебя, безнаказанно и безвидно. Я стану светом, и с последним лучом догорающей зари проберусь в твою постель, чтобы жадно и бесплотно объять твое тело. Ты почувствуешь мой запах – наверное. Ты подумаешь обо мне – я надеюсь. Ты придешь ко мне завтра – я верю. Ты – любишь меня – я знаю…

Глава 8

Беда подкралась незаметно. И – даже когда маму положили в больницу – она все еще скрывала свою предательскую сущность и казалась небольшой житейской неприятностью. Ну кто из нас не лежал хотя бы однажды среди белых – будто известкой покрашенных - стен, не хлебал с отвращением остывший больничный суп из казенной тарелки, не стоял – будто приготовляемый к расстрелу – в очереди на какие-нибудь нудные процедуры? Все это отвратительное больничное действо, связанное с последующим выздоровлением и счастливым возвращением в лоно семьи давно уже стало будничным и привычным. И потому, когда Инга, смущаясь, здоровалась с соседками, выкладывая на тумбочку шоколад, красную рыбу, мамину ночную сорочку – ей еще по-прежнему казалось, что все хорошо. И, даже когда врач с уставшим лицом много курящего и много работающего человека озвучил ей диагноз – это не прибавило для Инги никакой новой информации кроме подтверждения ее полнейшего медицинского невежества. Ощущение смутной нарастающей тревоги пришло много позже…
Мамина палата была в самом начале коридора, а потому, наверное, суета и бесконечный бабий гвалт, так характерный для всякого скопления женщин, здесь не прекращался никогда. И днем, и даже ночью, несмотря на строжайшие запреты, здесь разливали чай, нарезали бутерброды с толстой, со слезой, любительской колбасой, точили печенье и кидали полные мусорки апельсиновой кожуры. Пухлые, румяные, оставленные безо всякого дела женщины охали, ахали, жаловались громко на судьбу, пускали иногда даже слезу от жалости к самим себе и оставленным без присмотра домашним. Но в этом многоголосом шуме так полно и жадно значилась жизнь, что даже ко всему привыкшие медицинские работники улыбались краешками губ, слушая эту неумолкающую возню. И была в этой палате единственная одинокая тумбочка, с которой не исчезали домашние гостинцы, и на которой ни разу не возникли, брошенные впопыхах, недовязанный носок или газета с кроссвордами. Маме было плохо. И от того, что Инга поняла это неожиданно, почти случайно, это понимание отчаянной запоздавшей болью прокатилось по ее внутренностям и застряло где-то в глотке, не давая дышать. От ужаса Инга сперва как будто онемела, и только сердце тяжело и глухо билось о ребра, сокрушая костную твердь тупыми  ударами. Инга села куда-то – как оказалось потом – на чье-то любовно сложенное рукоделие – и долго молчала, не в силах выговорить ни единого звука, мало-мальски похожего на человеческую речь…
Этот вечер, с первым холодом сырой, отвратительно грязной осени, с нескончаемой дробью крупного дождя в окна, с мутным светом оранжевой лампы – остался одним из самых страшных воспоминаний Ингиной жизни. Ее знобило. Алексей крутился вокруг ее безжизненного тела, хлопотливо и бестолково, и это было так не свойственно ему, вдумчивому и спокойному. Он принес Инге большую чашку горячего чая с медом, расплескав половину по дороге, укрыл шерстяным, очень колючим, пледом. Но все это было напрасно: Инге было холодно и очень тревожно, и состояние острой изматывающей тоски терзало ее изнутри.
С этого дня Инга, безответственно забросив учебу, будто чувствуя, что она еще будет в ее жизни, а вот мама – неизвестно, стала проводить в больницы целые дни, а позже – и ночи. Операция прошла «успешно» Так говорили врачи, глядевшие в серую потрепанную карту чаще, чем в серое, гораздо более потрепанное мамино лицо. Инга с тоской глядела им в рот, верила, ждала осуществления «положительных прогнозов». Но врачи уходили, и вслед их тяжелым шагам все быстрее и быстрее растворялись в больничном шумном коридоре жалкие порывы надежды.
 От нестерпимого предчувствия беды, от беспомощности и просто для того, чтобы не слышать угнетающей больничной тишины – Инга начала говорить. Много, до хрипоты - все, что приходило в измученную голову. Но сквозь ее сумбурное повествование невозможно было не видеть, не понимать, того, что происходило на самом деле. Из ее жизни необратимо, безвозвратно уходила мама…
Мама часто сердилась на жизнь. Так полно и очень емко Инга описала ее характер много лет спустя. Любое безобразие (а таковые не прекращались в жизни безалаберной Инги и ее спокойно-равнодушного отца) задевало маму «за живое». Невымытые руки, оторванная пуговица, джинсы, украшающие парадное кресло – все это было поводом к раздражению и скандалу. Своего мужа – Ингиного отца – мама перевоспитать не смогла, но дочь целенаправленно вела к поставленной цели. Тогда Инга часто досадовала на родительницу, постоянно нарушающую тишину и покой их маленького дома. Сейчас же, глядя в серое, будто прозрачное мамино лицо, Инга мечтала, молилась о том, чтобы мама закатила хоть бы один, самый маленький, самый тихий скандал…
Прошло три долгих мучительных недели. На осенней пожухлой листве лежали уже крупицы твердого, нетающего снега. В больничное окно, не стесняясь ни боли, ни слез, ни больничной тишины, бил порывистый непрекращающийся дождь. Приходил дядя Володя – крупный, шумный, громоздкий – он с хрустом приземлился на тщедушный больничный стул, и едва не опрокинул тумбу, выкладывая на нее сетку крупных – с кулак, румяных антоновских яблок, две золотые груши, позднюю черешню в бумажной, перепачканной соком, коробочке. Яблоки съели потом соседки. Они хвалили, желали «доброго здоровьичка», лукаво подмигивали в сторону двери, за которой скрылся видный еще, с полным радушным лицом хозяин всей этой съестной благодати – но все это было так не вовремя и так не к месту, что казалось грубым.  Часто приходил отец. Большой, нескладный – он почти сливался по цвету с унылым больничным кафелем, ходил неприкаянный, из угла в гол, так что уже у Инги кружилось в голове, и она с досадой просила его идти домой. Бывал, конечно, и Алеша. Но ему было еще более неловко в палате среди чужих неприбранных женщин – и он тоже исчезал, снова оставляя Ингу одну.
Вторая операция сделала «состояние обнадеживающим», но мама едва отошла от наркоза, и уже почти не вставала с постели. Когда предложили третью, Инга подумала и… подписала отказ. Врачи предлагали бороться. Приводили в качестве аргументов статистику и то, что молодая женщина, «еще детей вам нарожает» Но Инга посмотрела на мамино лицо и молча расписалась в графе «родственники». У отца дрогнула, но не поднялась рука. И долгие годы эта злосчастная подпись – как росчерк палача под смертным приговором - преследовала Ингу, пытаясь выгрызть из ее измученной совести запоздалое раскаяние. Но Инга – совсем ведь житейски беспомощная, молодая девочка в белом платьице – молча опускала голову и, сжимаясь изнутри от непереносимой боли, понимала: она не могла поступить иначе. Каждый имеет право на достойный конец. И если надежда – не слепая обезумевшая вера – а осознанная надежда – оставляет родственные души – надо уметь проститься со своими любимыми.
С этого момента Инге настойчиво стало казаться, что в палате появились часы. Они тикали неугомонно и навязчиво, тикали где-то в ее голове, отмеряя последнее, отпущенное им на этой земле время. И Инга уже не скрывала от соседок опухшее от слез лицо.
Похороны были тихими.
Эта зима, вьюжная, очень переменчивая, с дождем под новогодний бой курантов, с хлестким снегом в лицо, когда уже обнаженная, приготовленная к счастью обильного материнства земля, должна была рождать первые ростки на жирной запашистой плоти, была тяжелой и долгой. Учеба отошла как-то незаметно на очень далекий план, и Инга с трудом сдала сессию, едва не вылетев из института. Алешка переживал. Обнимал по ночам ее вялое, неотзывчивое к любовным посягательствам тело, варил по утрам крепкий горьковатый кофе, который Инга пила равнодушно, не обращая внимания на неоднозначный вкус. И самыми тяжелыми – для девушки-женщины-Инги были мысли о том, что мама, уйдя из жизни, забрала с собой слишком очевидно малую часть ее сердца.
В этот день Инга проснулась неожиданно рано. Что-то, видимо, происходило в этом мире и внутри нее, отчего она неожиданно бодро открыла глаза в шесть часов утра. Она тихонько вылезла из кровати и подошла к окну. В короткой рубашонке, с встрепанными светлыми волосами, она прижалась мягкой щекой к холодному стеклу и выглянула во двор. По подоконнику, резво отбивая стаккато, звенела капель. На ветках деревьев – еще совершенно голых и безжизненных – обильно висели капли, многоцветно отражая горячие лучи свежего умытого солнца. И что-то живое, радостное дрогнуло в ее опустошенной душе и стало шириться и крепнуть, пока не захватило целиком все ее существо.
Алексей проснулся поздно, часов в десять, и только от того, что солнечный свет, пробравшись через щель между портьерами, щекотал ему лицо. Он перевернулся на бок и, не обнаружив подле себя теплое привычное тело жены, с удивлением открыл глаза. Ингу он нашел на кухне в окружении вкусных утренних запахов, и по тому, как она робко и счастливо подняла на него серые глаза, смущаясь этой первой оттепели сердца, Алексей понял, что эта жуткая зима закончилась в их жизни навсегда.
На следующий день под удивленные взгляды супруга Инга притащила домой антуриум. Алексей никогда еще (и справедливо, надо сказать) не подозревал за женой садоводческие таланты и потому появление вощеного красавца вызвало у него необыкновенное удивление.
- Пусть будет память о маме, - просто сказала Инга, с любовью оглядывая приобретение. Алексей нахмурился, предчувствуя нехорошее, но Инга только улыбнулась ему, грустно и доверчиво, и потрогала пальцем желтую ость цветка. Антуриум прижился, оживив их комнату красными лопушками листьев, во дворе жарко и жадно, наверстывая упущенное время, светило солнце, а в их жизни наступала новая, зрелая, неповторимая по своей красоте весна…
Глава 9

В ту волшебную весну резкий переливистый звонок так неожиданно нарушил мирную тишину дома, что Инга, не ожидавшая его так рано, почти подпрыгнула. И, поднявшись с четверенек, как была – в смешной короткой маечке, с мокрой тряпкой в руке – бросилась открывать. Алексей довольный, с кучей кульков в одной руке – появился на пороге, наполнив прихожую запахом свежести, ароматного парфюма и хорошего настроения. Оглядев жену, он засмеялся и нежно поцеловал круглый открытый лоб с пушистыми завитками волос. Замирая, Инга прижалась щекой к широкой груди, и несколько мгновений только биение сердца гулко нарушало уютную тишину.
- Это тебе.
- Что?
Огромный букет лаковых, ярко-желтых тюльпанов вынырнул из-за спины и предстал перед носом сраженной Инги. Тугие чашечки бутонов и крупные, уже распустившиеся цветки с пачкающими молоточками тычинок в ворохе длинных, местами растресканных листьев. Инга посмотрела на все это великолепие и вдруг…разревелась. Какое-то новое, не пережитое чувство волной накрыло ее, и крупные горячие слезы полились по счастливому лицу с беспомощным взглядом круглых доверчивых глаз.
- Ты что?
Алексей растерялся и, мигом отложив букет, вытирал широкими ладонями нескончаемый соленый водопад – у Инги до сих пор были заняты руки... Он целовал заплаканное лицо, растрепанные волосы, тревожась и не понимая, как он навлек такое бедствие. А Инга благодарно всхлипывала, но не могла успокоиться и – тем более – объяснить, что происходило теперь в ее душе.
Тюльпаны нашли свое место во главе стола. На сковороде уютно шипели котлеты, распространяя по кухне вкусный насыщенный аромат. Алексей, повязавшись поверх брюк передником, разливал чай, пока Инга наливала в вазочку сгущенное молоко. Простой, ласковый, домашний вечер входил в свои права.
- Огурчики у мамы – просто прелесть!
Алексей с наслаждением выудил из банки соленый огурец и захрустел им в преддверии сытного ужина.
- Давай у тебя на даче посадим? Я сам теплицу сделаю. А в августе…
Этим последним летним месяцем и закончилась многообещающая речь Алексея. А Инга согласно кивала в ответ и ела колбасу – обильно окуная ее в сгущенное молоко. Она кушала с таким трогательным, не разделяющим сомнений аппетитом, обнимая рукой стеклянную вазочку, что Алексей насторожился и, проглотив непрожеванный кусок, осторожно спросил:
- Инга, а ты, случайно, не того..?
Первые месяцы беременности прошли в таком упоении восторга, что Инга едва заметила расцвет буйной, зазевавшейся весны. Все, что происходило теперь в умытой, обновленной природе – было созвучно ее состоянию. Они много гуляли, забираясь иногда в такие дали, что Алексей не сразу находил дорогу домой. Охваченная вдохновением зарождающейся в ней жизни, Инга вдруг стала необыкновенно говорлива – почти до невозможности остановится и побыть в тишине. Но муж не возражал. Он молча и терпеливо слушал, тихо улыбаясь про себя – как улыбаются обычно любимому, очень желанному ребенку. И Инга пела, как соловей: обо всем, что было когда-то в ее жизни, и о том, чего случиться не могло, но жило в мечтах – сладких, как сахарное, облитое розовой глазурью, чудо. Мелкая молодая трава под ногами вилась упругими колечками. Было прохладно и немного сыро, но земля – живая, истосковавшаяся за долгие месяцы холода и одиночества, дышала и пела, отзываясь любящему сердцу девушки в белом платье – счастливой жене и будущей матери…
- Вишни зацвели, - вдруг сказал Алексей.
Инга подняла глаза и остановилась. Тысячи белоснежных цветов взрывались в небо, куполом накрывая мир над их головою. И каждая из кипенно-белых чашечек была средоточием девственного совершенства. Пройдет всего лишь несколько дней, и белым вихрем будут возноситься в небо мириады крошечных лепестков. Они покинут свои ветви и улетят, чтобы дать жизнь щедрому урожаю.
Тому, кто может описать в словах родовые муки женщины, сильно повезло в жизни: он может слетать на луну и обмерить школьной линейкой Мировой океан. А тому, кто захочет рассказать про наш (до сих пор советский) роддом, можно смело писать книгу – послание к поколениям будущего. Название: «Братцы, не делайте так никогда!» Впрочем, попадая в это богоугодное место, будущие мамаши так переполнены мечтами о предстоящем событии, обеспокоены таким количеством мнимых и действительных бед, что многого не замечают, со многим мирятся, а с остальным борются всеми законными и незаконными способами. Помогают чаи с домашними припасами и ночные беседы по душам, когда в неурочный час повествуются сотни таких разных и таких похожих историй.

Глава 10

Тихий, едва слышный звук нарушил глубокую тишину ночи. Он был почти неосязаем, но Инга, с присущей матерям обостренной чуткостью, почувствовала этот зов. Неужели опять… Этот тихий ночной плач был кошмаром молодой женщины. Здоровенькая, крепкая, своим появлением на свет Ирочка принесла родителям гораздо больше радости, чем тревог и печалей. Но изредка, особенно в темные безлунные ночи, тревожимая непонятным, необъяснимым страхом, она вдруг начинала беспокоиться и плакать, часами изматывая себя и новоявленных родителей.
- Алеша, посмотри: Ирочка плачет.
Алексей пришел очень поздно – после смены, когда Инга уже укачала юное наследие. Съел тарелку борща, мгновенно завернулся в одеяло и уснул. Поэтому в ответ раздалось неразборчивое мычание.
- Показалось, наверное. Спи…
- Нет, она плачет. Посмотри.
Алексей медленно спустил с кровати длинные ноги. Сквозь глубокую дрему Инга почувствовала, как он неохотно, зевая и почесывая живот, встал, зашаркал тапочками и, наконец, исчез в детской. Темнота закружила Ингу, подбросила высоко-высоко, так что реальность, оставленная далеко внизу, пропала с глаз.
Вокруг было солнце. Оно касалось земли огненным краем, озаряя луг и отдаленные за ним поля горячим теплом. Мягкая трава непривычно щекотала босые ноги – но от этого было весело и очень забавно. А где-то далеко – за гранью этой светлой земли пел песню неведомый странник. Нежные, похожие друг на друга звуки, едва различимые сквозь дыхание земли - были просты и приятны, и ласкали слух незамысловатой гармонией…
- Эй! – Инга крикнула и засмеялась: было так хорошо и привольно…Но никто не ответил ей, и только песня плыла над лугом…
Инга сорвала лютик. Лаковый, ярко-желтый цветок засверкал на солнце, как драгоценный янтарь.
- Эй-ей-ей!
Она закружилась по траве, вытянув руки к небу – как будто хотела обнять ими весь огромный необыкновенно счастливый мир….
Будильник загудел как корабельный гонг. Инга перевернулась на другой бок и продолжала счастливо спать: у домохозяек свое расписание работы. Прошло минут двадцать, и Инга неожиданно, спросонья сообразила, что Алексей давно уже должен вставать: включить пузатый чайник, хлопнуть дверцей холодильника... Она пошарила под одеялом.
- Алеша, вставай, опоздаешь.
Но Алексей не находился и не отзывался. Инга удивилась, приоткрыла глаза и – никого не нашла. Состояние сладкой тягучей дремы от долгого крепкого сна не проходило – это удовольствие редко перепадает на долю молодых мам, и Инга не спешила с ним расставаться. Но та же песня – однозвучная и баюкающая – продолжала жить уже помимо солнечного луга, доносясь, из соседней комнаты. Инга подтянула коротенькую пижаму и, поеживаясь, вылезла из постели. Алексей был в детской. Он разместился в кресле для кормления грудью, и его большие ноги торчали оттуда почти до середины комнаты. На коленях, завернутая в одеяло, как большая куколка, лежала Ирка. А муж тихо, едва преодолевая сон, пел ей колыбельную, единую для всех народов Вселенной, древнюю как сама Земля. Тишина и любовь, бесконечная, кроткая, дышала в этих нетающих звуках, созидая вокруг особый закрытый мир, в который не было доступа земным печалям.
А время шло, улаживая бытовые невзгоды. Казалось, только вчера из пухлого кокона показались тоненькие ножки, и вот уже долговязая, вертлявая Ирочка празднует полтора годика, крепко обнимая свой подарок: большого поющего медведя. Инге достался плетеный гамак, а Алексею – его давняя мечта и радость – стеклянный парник. Алексей нарезал коробок из-под молока и легкой рукой натыкал в них семян с острыми белыми корешками. Через неделю проклюнулись тугие росточки, а через месяц уже вся квартира утопала в зеленых кущах.
Когда рассаду привезли на дачу, за огурцами ухаживали вместе. То есть рыхлил, поливал почву и подвязывал Алексей. Он любил этот влажный тяжелый воздух теплицы, грядки с жирной черной землей, насыпи перегноя с запахом прелой листвы. И он с удовольствием возился там часами, созидая этот особый маленький мир. А Инга только наступала на раскинувшиеся плети, с недоверчивым удивлением трогала темно-желтые мохнатые цветочки и разглядывала крепкие завязи корнишонов. За все годы огородничества Инга не научилась даже ловко отламывать от черешков огуречные попки. Но, все-таки, огурцы удались на славу. Ирочка – капризуля и привереда – набивала ими полные карманы платьицев. А Алексей и Инга ели их с солью и черным хлебом, в окрошке и в разнообразных салатах.
Однажды, расквартировав спящую Ирку у соседки, они взяли корзинку с огурцами (Алексей сказал, что так будет «по-деревенски») и пошли через огромное колхозное поле к старым знакомым. Они не успели пройти и половины, как небо – с утра чистое, как душа новорожденного – заволокло тучами, и через мгновение крупная капля больно ударила Ингу по голове. Спрятаться от дождя в открытом поле было совершенно негде, и они сели прямо в ломкую душистую траву, накрывшись голубой рубашкой Алексея. Дождь рухнул на землю и загудел мутной стеной. Было страшно и немного весело от того, как дрожало небо, расколотое на части неукротимым небесным огнем. От того, как выл ветер и рвал, задыхаясь, тяжелые свинцовые тучи. И от того, что они были совершенно одни среди разбушевавшейся стихии. Но была одна сила, неподвластная обиженной природе: их преданная чуткая любовь друг к другу. Любовь, которая дышала и множилась, которая накрывала землю. И поцелуи, когда по лицу, по раскрытым губам струятся потоки дождя, и близость мокрых, а потому как будто обнаженных тел, и счастье – огромное, безмерное – все обещало им жизнь – бесконечно долгую и бесконечно счастливую под этим бездонным небом.
К знакомым они так и не попали. Спустя час после начала дождя они валялись на траве и наперегонки хрустели огурцами. Они смеялись, дурачились, строили планы на будущее. Они были счастливы тогда. А высоко над головами из небесной пыли рождалась переливчатая радуга…
Это огуречное воспоминание Инга уже пережить не могла. Слезы бурным потоком струились из ее глаз. И ей казалось – это все потоки того чудесного дождя. И безумное, нечеловеческое одиночество, такое – что хотелось выть, как брошенной собаке – охватило ее…

«Верь мне. Верь так, как будто не было этих лет, бессмысленных и жестоких. Верь так, как будто знаешь: мы победим этот страх. И станем новым творением света – детьми, не знающими одиночества…»

Глава 11
Двое взрослых мужчин на площади в пять с половиной метров – большая редкость в нашей стране. Дядя Володя – уже очень грузный (под сто килограммов) сидел за столом, с трудом помещаясь между ним и кухонным диванчиком. По его скованным движениям и смущенному лицу было видно, как неловко ему было находиться здесь – в тесноте маленького дома. И что теснота другая, сдавившая его щедрую душу, мучила его изнутри. Племяшка – разведена. Брат – прежде сильный, здоровый мужчина, после смерти жены постарел и осунулся. И с каждым новым годом все больше уходил в себя, замыкаясь в своей тихой одинокой жизни.
Конечно, Инга тоже видела это. Рождение внуков тоже не подбодрило отца. Он приезжал редко, привозил что-нибудь к столу. Улыбался, глядя как подрастают малыши. Но и улыбаясь, оставался по-прежнему далеко в своих мыслях - нерадостных и туманных.  Каждый раз, украдкой наблюдая за его рассеянным взглядом, отмечая новые проблески ранней седины, Инга клятвенно обещала себе, что будет уделять больше внимания этому взрослому, большому человеку, потерявшемуся в жизни без женской опеки. Но каждый раз дети, какие-то дела и заботы отвлекали ее от исполнения этих клятв. И сегодня, взглянув на отца, она снова увидела, как сильно и нехорошо он изменился с дня их последней встречи. Но у нее не было сил подумать об этом.
- Племяш, может, порежешь…
Дядя Володя не договорил и неожиданно замолчал, провалившись в тягостную задумчивость. Инга достала из холодильника колбасу, вынула нож из ящика, но, как будто, забыла, зачем – и просто положила на стол. Отец рассеянно начал резать, но на полдороге застыл и уставился в окно. Тишина, полная безнадежной тоски, повисла в маленьком доме. И не было ничего, чем они могли бы друг друга ободрить. За оком, медленно наползая на дворик с детской площадкой, наступали сумерки.
Незаметно для всех в кухню вошла Ирочка.
- Мама, колбаса!
И залезла деду на колени. От этого звонкого голоса, от присутствия маленького живого существа повеяло свежестью и все как будто очнулись.
- Ирочка, будешь кушать?
Инга засуетилась, а отец рассеянно погладил внучку по голове. На его губах блуждала слабая улыбка. Но тот же взгляд, потерянный, далекий не покидал его уставшее лицо.
Инга не знала, чем накормить такое нашествие мужчин, и наварила пельменей. То, что они были из магазина и очень дешевые, не заметил даже дядя Володя, любитель сытной жирной домашней стряпни. Гости вяло ковыряли вилками, без аппетита жевали. А Инга вспоминала как много лет назад она, двадцатилетняя хозяйка маленького дома, впервые принимала на этой кухне своих дорогих мужчин. Шумной веселой толпой гости ввалились в двери и долго чистились, мылись от присохшей глины и речной травы. Рыбалка удалась «на славу». То есть, как сказала бы мама: вес пойманной рыбы был больше веса бутербродов, употребленных за этим занятием.
- Ну, племяш, корми мужиков! От, молодец! – грохотал дядя Володя, как будто командовал целым полком вертлявых неугомонных девушек по имени «Инга». Но он по-другому не умел. А молодая хозяйка, зардевшись от смущения и ответственности момента, уже доставала завернутую в пять одеял кастрюлю с бараньими котлетами. Было шумно и очень весело от того, что мужчины никак не могли уместиться за крошечным столом, и цеплялись друг за друга локтями, и шутили – грубовато, по-свойски. И так необыкновенно волнующе было ловить украдкие взгляды Алексея, переполненные очевидной нескрываемой гордостью за жену. Смеялись, отрезали «от живота» ломти серого деревенского хлеба с твердой хрустящей коркой, уговорили полную кастрюлю котлет. И потом почти до полуночи, перевернув на уши весь дом, варили из окуньков настоящую, походную уху. Как безусловно было это простое человеческое счастье. И сколько большого, непоправимого горя случилось с тех пор…
Разошлись поздно и как-то бестолково. От гостей не последовало никакой помощи. И сама Инга уже устала от заботы о своих родных. И, проводив мужиков, пошла в детскую. Ирочка уже спала, забравшись на кровать прямо в платье и туфельках, а сын все возился в углу, неугомонно тарахтя сломанным трактором.
- Темочка!
Мальчик обернулся к матери и, крепко держась на толстеньких ножках, показал довольный беззубый рот.
- Поди сюда, сынок!
Темик послушно затопал башмачками и залез Инге на колени, прижавшись к груди пухлым тельцем, от которого до сих пор пахло молоком и упоительно сладким ароматом безмятежного детства. Детства, которое бывает только в настоящей, очень счастливой семье. Но сын был еще слишком мал, что понять: такой семьи у него больше не будет никогда…
Глава 12

Говорят, все на свете можно исправить. Наверное, если взять излишние объемы от нижней части тела и как-нибудь применить к верхней… Инга снова с нарастающим раздражением оглядела отражение в зеркале. Для этого надо обладать, по меньшей мере, магическими способностями. Коих у нее не наблюдалось. Конечно, Инга могла не спать сутками, когда болели дети и одновременно производить двумя руками тысячу ловких операций, но это были скорее вынужденно приобретенные способности, чем врожденный талант. Инга дернула вниз юбку, но никаких существенных результатов этим не добилась и, еще более угрюмая, чем вначале – двинулась в столовую.
- Правильный бутерброд – это лист салата, сбрызнутый оливковым маслом! Заруби себе на носу! - сказала Жанна, критически оглядывая коллегу. - Ты не пробовала пророщенное зерно? Я тебе принесу. Увидишь: это – прелесть!
- Я же не жук в коробочке…
Жанна обиделась и потеряла вдохновение.
- Ты, я смотрю, хочешь все и сразу: и мужчину и шоколадку. Так не бывает!
"Но ведь так было," - подумалось Инге
Она отвела взгляд и замолчала.
- Тогда посещай баню. Три килограмма как с куста!
«Баня? У нас же есть баня – на даче», - это брошенное вскользь, между делом, слово, снова всколыхнуло воспоминания. Как будто со щелчком включился старый проектор, зашуршала пленка, и перед внутренним взором Инги замелькали кадры семейного видео.
-Алексей!
В ответ раздался только звук, когда с размаху, от души шваркнут по раскаленным камням ковшом ледяной воды. Инга подтянула полотенце под мышками и, осторожно скрипнув дверью, заглянула в парную. Сытый молочный пар стоял облаком от потолка до самого пола. Сырой раскаленный воздух обжег Инге лицо и мгновенно окутал легкие, так что она чуть не задохнулась от неожиданности и жаркого тепла. Алексей сидел на полке и с очевидным наслаждением поддавал веником. От хлесткого звука мокрых листьев по голому телу было непривычно и странно - даже спустя столько лет «банных воскресений». Алексей бил сильно, размашистым движением, и даже в таком банном, непарадном виде чувствовалось, сколько силы и упрямой воли в этом большом человеке.
Алексей обнаружил жену и от неожиданности опустил руку, улыбнувшись доверчиво и робко – как улыбаются маленькие дети. Никто кроме Инги не мог знать за Алексеем этих редких минут его жизни, когда Инга случайно и редко заставала мужа врасплох.
- Ты чего?
Инга смутилась и покраснела. Ее полные, покрытые испариной плечи, грудь, выдававшая материнство, покрасневшее лицо с мокрыми завитками волос. Располневшая, потрепанная родами, простым невниманием к себе как к женщине – она до сих пор была для него девушкой в белом платье, с волосами темного льна - любимой и единственной. И то же любование в его глазах, и запах сирени из окна – все было как тогда, много лет назад, в их самую первую ночь...
- Эй, ты меня слышишь? – громкий голос Жанны как будто оборвал кинопленку, выдернув Ингу из череды воспоминаний.
- Да, да, - рассеянно ответила Инга, без удовольствия покидая свой личный кинозал.
Суп-пюре уже загустел и схватился, поэтому пришлось доедать его холодным, сняв с поверхности застывшую пленку. Макароны с сыром выглядели еще более грустно, и Инга молча отодвину их в сторону. Обед закончился, но коллеги, не удовлетворившись им, решили сбегать еще за вкусным кофе. Ингу тоже позвали, но она знала, что этот марш-бросок продлится минут тридцать, и то, если в магазине напротив не началась распродажа шарфиков. И отказалась.
- Если Алена спросит, мы в туалет! – проинструктировала ее Жанна, пряча по карманам кошелек и телефон.
- Втроем что ли? – скептически уточнила Инга, но ее голос унесло ветром, рожденным поспешным бегством всей троицы.
День пошел на спад, заразив всех сонной непреоборимой ленью. Рабочая активность стремительно падала, а желание вздремнуть тихонечко за столом, не привлекая всеобщего внимания, неумолимо возрастало, и скоро в офисе наступила непривычная для него нерабочая тишина. В кабинетах опустились жалюзи, и только настенные часы в холле мерно тикали, терпеливо подгоняя конец рабочего дня.
В кабинете было пусто. Видимо, распродажа шарфиков все-таки началась. Кто-то распахнул все окна, и желтые осенние листья мирно сыпались на широкий подоконник, а то и просто на пол. Инга заняла свое место, но тишина и золотые блики снова закружили ее, увлекая в водоворот воспоминаний. Она положила голову на локоть и прильнула к столу. Ощущение сладкой навязчивой дремы росло, и спустя только несколько минут уже невозможно было ни остановить, ни – даже – задержать эту глубокую потребность сна…
Желтые листья, едва еще только тронутые по краю дыханием поздней осени, устилали аллею зыбким многослойным ковром. Они летали в воздухе, кружась под порывами ветра, мягко касались земли и тут же, охваченные новым порывом, взвивались ввысь, преодолевая законы тяготения. Ирка неслась впереди, восторженно повизгивая, ловя их руками, и казалось, что она, шустрая, невесомая, сейчас и вовсе унесется вслед за осенним ветром, и только болтающиеся резиновые сапоги удерживают ее от этой веселой затеи. А Темыч – тогда еще даже безымянный, существовавший больше в проекте, чем в природе – обитал в Ингином   животе и транспортировался медленным шагом под строгим присмотром своего будущего отца. Инга сильно располнела со своей второй беременностью, но, вопреки собственным страхам, удивительно похорошела. Состояние покоя, подкрепленное опытом материнства, переполняло ее изнутри, и вся она – отяжелевшая, иногда уже беспомощная, - светилась от переполняющего ее, ни с чем не сравнимого счастья. Солнце щекотало ей ноздри, и она жмурилась от света, слушая бесконечную хлопотливую речь Алексея: что-то купить, переделать, построить веранду на даче, срочно выбрать сыну велосипед…
- Почему сыну? У нас же будет девочка.
Алексей обиделся. Инга поняла это сразу по тому, как в его серых счастливо-солнечных глазах разом вспыхнула гроза. И тут же поняла, почувствовала сердцем, что значило для него – для мужчины – иметь мальчика. Сына! Что значило принести из роддома этот драгоценный кулек с продолжателем рода. Идти по улице, примеривая свои шаги к крошечным движениям малыша – а прохожие улыбаются им вслед, глядя на двух мужчин: очень большого и очень маленького. Она увидела, как будто разом, и эти рыбалки, и футболы, и работу, к которой не приспособлены девичьи ручки, и мужские разговоры вечером у костра. Увидела и растерялась…
А вечером Инга расплакалась. Пока Алексей намыливал долговязую Ирку, пока мылся сам, долго, до красноты растираясь мочалкой, Инга уткнула голову в подушку и зарыдала. Кто знал, как ей – молодой матери, хотелось снова надеть кружевные носочки на брыкающиеся ножки, как хотелось причесать мягкие льняные волосюшки, вплести в них ленту, поцеловать голубые глазки с длинными ресницами. Когда пришел замученный укладыванием дочери Алексей, Инга затихла и притворилась спящей. Но он не лег. Долго стоял у окна, вглядываясь вдаль – как будто там, на сером осеннем небосклоне был ответ на его непростой вопрос.
А спустя три месяца под всхлипывания собственной мамы на свет появился он – круглощекий орущий бутуз с мягким пухом волос на голове, с голубыми глазами и длинными темными ресницами…
Его назвали Темкой. Кто и почему придумал это имя – счастливые родители не упомнили.  Но имя так точно приклеилось к крепкому беспокойному мужичку, что спустя две недели уже не представлялось, что Темыч мог быть кем-то другим.
С сыном было тяжело. Он плохо спал ночами, поднимался с рассветом и постоянно звал маму – не потому, что не умел себя занять. Напротив, он все время рассказывал ей про огромный разноцветный мир, который дышал, двигался, жил вокруг. Инга проводила с ним целые дни, редко и скудно выкраивая минуты для себя. А часто сидела с ним глубокими вечерами, сонная и измученная, неизменно затрагивая время, когда из окошка уже светила полная сыроватая луна. Маме с неплохим опытом, ей только теперь пришлось узнать, что такое быть привязанной к кроватке невидимой веревочкой, за которую то и дело дергает нетерпеливый пухлый кулачок. Крошечная трехлетняя Ирочка часто сидела с братцем, но ничем помочь не могла – разве что выудить соску из-под кровати или притащить подгузник…
Глава 13

Принято считать, что радости от двух маленьких детей ровно в два раза больше, чем от одного. Но, как неожиданно для себя выяснила Инга, в этой формуле позабыто одно значение: проблем тоже становится больше. Раза в два. Или в три. И, раздавленная этой бытовой арифметикой, она не раз доходила до предела своих возможностей. И тогда все, что хотелось ей в этой жизни – это сесть неподвижно, почти не дыша, и смотреть в одну точку. Отношение к окружающему в такие минуты доходило до высшей степени индифферентности. И пусть мир вокруг живет, движется, ревнует, любит, даже ненавидит, не затрагивая ни единого нервного окончания ее истерзанной души. Все окружающее перестает интересовать до такой степени, что кажется – провались оно все немедленно, ежесекундно в тартарары – ни единый мускул на ее лице не переменит своего равнодушного положения. Обычно такие критические состояния наступали вполне предсказуемо, а их предвестники вежливо напоминали о том, что точка кипения давно пройдена, и в жизненном котле неумолимо приближается взрыв.
В тот день Инга сидела на кухне и смотрела в окно. Мало того, что все сегодняшние дела были неоправданно перенесены на завтра, ей давно уже следовало заняться ужином, и уложить спать детей, и, вообще-то вспомнить, что она женщина и имеет право на личную жизнь. Темыч со своими зубами вынул ей всю душу. Он гудел, мычал, несколько раз принимался плакать, ничего не ел и перевернул на уши весь дом. Кастрюли лежали на полу, молоко стояло на окне, а игрушки, книги и кухонные полотенца лежали вперемешку на полу. Ворох неглаженого белья на кресле возвышался, как Эверест. Заброшенная бесхозная Ирочка надулась, забралась в угол с косматым коричневым зайцем и оттуда нудно бурчала о своей горькой жизни – уже часа два или три. Следовало, конечно, приласкать ее и утешить, но у Инги не было на это ни сил, ни желания. Втайне она ждала прихода Алексея. Он достанет из угла Ирочку, погоняет в машинки с Темычем. И, когда в замочной скважине повернулся ключ, Инга с облегчением вздохнула и откинулась назад.
- Инга, ты нашла мои часы?
Часы оставались в ванне – пока не попали в руки к вездесущему Темычу. С тех пор их никто не видел. Конечно, она даже не вспомнила про них. Но… почему часы?
- Нет.
- Инга, я просил!
- Просил.
- Ты сидишь дома целыми днями, и я третий день прошу тебя найти мои часы!
- Сидишь дома? Да ты знаешь, что тут творится?
- Знаю, но свой сериал ты наверняка посмотрела.
Инга смутилась: она успела на два сериала и половину «Модной эпопеи», пока дети спали. Но это было ее, выстраданное время. Неужели он не понимает?
- Да, я знаю: у тебя сегодня по конституции вообще выходной!
Алексей хлопнул дверью и ушел.
От неожиданности Инга оторопела. Потом побежала за мужем и, всхлипывая и путая слова, начала ему что-то объяснять. Но он снова сказал ей в ответ несколько резких слов и, отмахнувшись от назойливой мухи, включил хоккей.
Ночь подкралась незаметно. Черное небо, зябкий холод из окна и глухая отчужденная тишина давили на сердце. Ощущение безмерной, невыплаканной тоски от того, что ее не понимали, переполняло Ингу до краев, переливалось, как из невидимой чаши, наружу. Громко жужжала, щелкая железными застежками комбинезона, стиральная машинка, и этот непрерывный навязчивый шум перебивал мысли и не давал Инге сосредоточиться на своем горе. Он не понимал ее. Не понимал категорически, может быть даже принципиально, определив ее поведение как каприз, блажь, как женское недомогание, влекущее за собой непредсказуемые и не вполне адекватные последствия. И эта последняя часть оскорбления, брошенная ей в лицо, подломила Ингу. И в ее голове – впервые за долгие годы их знакомства возникло подозрительное ощущение, что Алексей и раньше НЕ ПОНИМАЛ ее. Пересмотреть всю семейную жизнь с этой позиции казалось невероятным, просто чудовищным. Представить дни их душевной близости фарсом, приспособленческой реакцией мужа на неумолимые жизненные обстоятельства – значило как будто умереть и начать жить заново, в новой, незнакомой агрессивной среде, в которой Инга никогда не жила и жить не умела. С масштабностью такого рода Инга никогда не сталкивалась. Девочка в белом платьице – с длинными светлыми ресницами, с глазами цвета осеннего неба, в которых играли, переливаясь, искорки света – ей не было места на этой суровой несговорчивой земле…
Инга с детьми была на даче, когда Темик уже пытался ползать, смешно отталкиваясь по очереди обеими ножками, и тарахча, будто заводил невидимый двигатель. Было так жарко, что воздух стоял неподвижно до самого горизонта, и над головой висело зыбкое прозрачное марево. От жары не хотелось ни двигаться, ни есть и даже дышалось через раз.  Вертлявый и неугомонный Темыч – и тот раскинулся на кровати, вздрагивая во сне пухлым тельцем; ко лбу у него прилип мокрый от пота темный завиток. Инга потянула на себя простынь, которой укрывались за ненадобностью в одеяле, и перевернулась на бок. Несмотря на усталость, накопленную многолетним материнским трудом, ей не спалось. И отчего-то, хотя и лениво и невнятно, думалось о многом таком, о чем невозможно поразмыслить во время суетливой повседневной беготни. А мысли, рожденные горячим июльским полуднем, были непривычные и не очень веселые. Впервые за годы своей довольно успешной домохозяйской деятельности Инга подумала о рутине. О том, что ее жизнь, как неудачный роман, можно пролистать посередине, минуя многие страницы дней, и успешно читать дальше, не теряя логической нити.
Вечером приехал Алексей и забрал их в город. Он торопился – боялся вечерних пробок, поэтому быстро покидал в машину вещи, посадил детей, и они унеслись. Он был недоволен, отчего-то сердит. И Инга, искоса поглядывая на мужа, впервые подумала, что они, по большому счету – для него нахлебники. Беспомощные создания, которых надо обеспечивать, возить на дачу и обратно. О которых невозможно постоянно не думать, потому что без Алексея они попросту пропадут. По дороге заехали посмотреть плитку для кухни. Пока Алексей выбирал образцы, что-то спрашивал у продавца, Инга облокотилась на финскую раковину в «веселый» фиолетовый горошек и бесцельно уставилась в пол. В салоне играла музыка. Что-то знакомое – из школьного музыкального репертуара. Конечно, никто из класса не запомнил композитора. Но глубокие трогающие звуки органа – слишком взрослые для детской несмысленной души, жили где-то глубоко внутри. И сейчас отозвались в сердце пронзительной тоскующей болью. Когда же она – девушка в белом платье, любящая и любимая, стала одной из тех несчастливых женщин, которых и так слишком много на этой безразличной земле.
Крупные, не забывающиеся ссоры начались, когда Артемке исполнилось полтора года. В тот день Темыч сидел за своим детским столиком, жадно глотал кашу и одновременно громко пел песню собственного сочинения. В такт мелодии он подпрыгивал на стуле, поддавая снизу по столешнице то одной, то второй ногой. Инга, безучастная ко всему, кормила его большой ложкой (благо позволяли аппетиты) и думала только о предстоящем сне. Алексей хмуро обозрел представившуюся ему картину, и спросил, когда освободят кухню. Инга огрызнулась, и в ответ неожиданно получила громкую нотацию на тему детского режима и некормленого мужа. Измотанная, в сером халате наперекосяк, Инга вскочила с табуретки, и, сгорая от злости, начала кричать какой-то бред – так что и сама потом не могла вспомнить, чего наговорила Алексею. Но в тот момент ей стоило немалых усилий сдержаться и не бросить ему в лицо тарелку с недоеденной кашей – как последний и неопровержимый аргумент.
Конец этого дня прошел как в густом черном тумане. Инга помнила только, как неистово рыдала, укладывая спать сына, и как он таращил на нее круглые голубые детские глаза. Почти в два часа ночи, вконец изнемогшая от крика, от удушливой боли, Инга уснула на Иркиной кровати, укрывшись кусочком одеяла…

Глава 14
Семейный календарь послушно перелистывал страницы, но исправить ничего не мог, и только неодобрительно молчал, являясь невольным свидетелем происходящего. И, если раньше ссоры были короткими периодами в цепочке ласковых дней, то теперь они почти целиком занимали их будни, расползаясь жирными кляксами по его литкам, оставляя супругам лишь крошечные островки прежних доверительных чувств.
- Алексей!
Но муж молчал, громко хлюпая чаем. Вчерашняя газета, открытая на спортивной колонке, лежала громоздким ворохом. И было что-то неправильное в этом звуке, с которым Алексей сильно, с наслаждением втягивал в себя горячую жидкость, и потом шумно – после каждого глотка – выдыхал полной грудью. И необъяснимая, незаслуженная жестокость его молчания выбивала Ингу из привычного ей состояния доверчивого покоя.
- Алексей!
Она позвала громко, нервно, едва сдерживая нарастающую обиду. И эта непривычная интонация кольнула Алексея.
-А? Чего тебе?
Еще мгновение его взгляд был погружен в спортивные новости, и, наконец, муж поднял от газеты не слишком довольное лицо. У Инги дрогнули губы: так много важного и необыкновенно серьезного накопилось в душе и памяти со времени их последнего «тихого разговора». Но холодные серые глаза мужа смущали ее. И в один миг все, что кипело внутри, жаждало утешения и участия - показалось ей несущественным и пустым. Отрезанная от реалий общественной жизни, Инга создала из маленькой двушки свой новый огромный мир, который стал средоточием ее жизни. Но все события этого мира, все его маленькие и большие радости, его горести и сомнения были изо дня в день так похожи между собою, что взгляду стороннего человека, живущего яркой разнообразной жизнью, они показались бы однообразны и скучны. Конечно, яблочное пюре, порванные штанишки, и, даже новое слово, сказанное беззубым ртом, - не могли конкурировать с большими олимпийскими играми, да и вообще – событиями мирового масштаба. Но отрицать значение этого мира – было все равно что ставить в ничто весь смысл ее существования на этой земле. Весь тяжелый, ежедневый труд матери и любящей жены становился малосодержательным и пустым.
- Нет, ничего…
- Ты так зовешь всегда, как будто на дом метеорит падает!
И Алексей снова углубился в чаепитие и газету.
Метеорит? Да, лучше пусть упадет метеорит! От щемящего ощущения навязчивой тоски Инга ушла в спальню. Ноющая боль разрывала ей душу.
Сыроватый сумрак спальни. Тяжелые портьеры, наглухо закрывающие солнце. В их густом согревающем мраке так часто совершалось действо глубокой доверчивой любви. Надо будет сменить их. Что-нибудь более воздушное, открытое. Больше дневного света, меньше воспоминаний, тяжелых своей счастливой радостью…
Они, вроде, помирились. Вроде, даже запланировали поход в семейное кафе. Вроде, даже было вкусно и уютно, и даже неугомонный Темыч вел себя вполне даже прилично, но… все это было НЕ ТО.
После легкого ужина принесли пузатый чайник и чак-чак в низких стеклянных вазочках. Чак-чак оказался жирным и таким сладким, что даже Инга – сладкоежка с многолетним стажем – поморщилась. Но дети, как известно – любят сахар в любом виде, и спустя полчаса даже аккуратная Ирочка сидела чумазая, а Темыч – тот и вовсе извозюкался до неузнаваемости. Инга облизнула медовые пальцы, но от этого движения почему-то стало еще более неприятно и горько.
Инга вздохнула и посмотрела на Алексея. Глядя на его отсутствующее лицо, она почему-то вспомнила их встречу. Худой, высокий, немного нескладный. Алексей, Алеша… Как же она любила его тогда! Теперь он ощутимо раздался вширь, возмужал, стал серьезнее, интереснее. А любит ли она его так же, как тогда, шесть лет назад? Эта мысль остро кольнула Ингу в мозг и от того, на нее неожиданно не нашлось немедленного ответа, Инга испугалась и засуетилась. Мать двоих детей никогда не останется без работы. Пока Темыч размазывал остатки угощения по лицу, Инга думала, что придется, все-таки, вести его в туалет – а то еще прилипнет к сидению в машине.
У гардероба, пока Алексей застегивал детям курточки, Инга подошла к огромному, в полстены зеркалу. Есть такое направление в искусстве: «белая живопись». Инга не очень представляла себе, что это за удивительное действо, но отражение в зеркале представляло собой красноречивый образец «серой живописи». Серое платье, серое пальто, серые глаза, в которых можно было прочитать от начала и до конца всю историю ее бесконечно серых будней. Вся ее долгая, в общем-то счастливая жизнь с кучей радостей: от больших до самых маленьких, отражалась в зеркале совершенно монохромно в цвет хорошего асфальта. Это открытие ошеломило Ингу. Она молча просидела всю дорогу домой, молчала весь вечер и, провозившись на кухне, в десять часов вечера, под удивленные взгляды Алексея также молча легла спать. Холодное зябкое утро с прозрачной дымкой тумана не знало ответ на вопрос: стоит ли так отчаянно бороться, так мучиться за серую, ничем не примечательную жизнь?
В попытке хоть немного отдохнуть от дома (хотя это даже звучало абсурдно), Инга вернулась на работу на два дня в неделю. Но, как ни странно, часы, проведенные в офисе, настолько разительно отличались от бытового хомута, в который она ежедневно впрягалась дома, что эта передышка вовсе не принесла покоя. Напротив, очевидный контраст еще глубже растравливал душу, отчего в голове впервые поселились крамольные мысли. И в этот день столовая снова превратилась в зал заседаний женсовета, который, несмотря на отсутствие официального статуса, всегда вершит судьбы человечества.
- А надо как у оленей. Знаете, девочки, у них же матриархат!
У Жанны на пальце было кольцо: серебряная лягушка «в прыжке». Когда Жанна тараторила, то часто и так быстро взмахивала руками, что у Инги перед носом прыгало целое стадо серебряных лягушек.
- Инга, ты за матриархат?
- Что?
Идею о матриархате Инга встретила без всякого энтузиазма. Образ женщины на баррикадах был скорее комичным, чем жизнеутверждающим. Инга представила себе эту картину: она командует на работе, дома, в постели… проще уже сразу стать мужиком. Но перемена пола в Ингины планы не входила. Она тронула чашку с недопитым чаем, но в задумчивости не отхлебнула, а только слегка пригубила. Серая. Совсем серая. Как же это случилось? Ведь все было так хорошо. Вначале. А Алексей? Неужели он ничего не видит, замечает? Инга вспомнила его равнодушный взгляд в кафе. Нет, он тоже устал. От нее, от какой-то бесконечной серой безысходности, может быть даже – от детей.
- Инга, ты спишь что-ли?
Деловитая пухлая Ольга, Жанна, Зуля-татарочка… все смотрели на нее так весело. Улыбались, подтрунивали. И только Алена смерила внимательным взглядом умных прозорливых глаз. Взглядом женщины, имеющей за плечами немало расставаний.
- Мы, наверное, разведемся.
«Что?», «Как?», «Ты шутишь?» - осыпалось на разные голоса.
Хороши шутки… Три пары глаз вонзились в нее разом, три остреньких язычка дрожали в истоме в предвкушении пикантных подробностей. Три мозговых моторчика уже строчили сенсационные новости, сплетни и короткие эссе под рабочим названием «Некролог любви»…
В коридоре Ингу изловила Алена.
- Ты точно решила?
- Да. Наверное…
- Дело твое, конечно, но смотри, не намудри лишнего.
По обрывкам разговоров, случайно услышанных ею, Инга знала, что ее начальница не всегда была Аленой Ивановной. Лет двадцать назад она была просто Аленкой – молодой мамой и любящей женой. Женой, правда, недолго. Кто и почему был тогда виноват – уже не играло роли. Оставшись совершенно одна, молодая мама и бывшая жена стиснула зубы и упорно и долго шла к своей цели. Зато теперь рядом с ней стояла начальник отдела, сильная деловая женщина, за которой иному мужчине идти как до Китая пешком. Что же выйдет из нее, из Инги? Если не смотреть пессимистично в будущее. Если сделать себе комплимент, подумать, помечтать, то… То ничего не будет. Не станет она ни космонавтом, ни балериной, ни главным бухгалтером. Да и не нужно ей все это. А нужен мужчина: добрый, заботливый, родной. Чтобы любил ее такую, какая она есть: без макияжа, растрепанную, в домашних тапочках. Располневшую, просто уставшую. Любил и желал. Как Алексей…
Внезапно, бесцеремонно ворвавшись в сон дерзкими переливами, в кабинете зазвонил телефон. Инга вздрогнула и, не сразу сообразив, что происходит вокруг, проснулась. И, надо сказать, весьма вовремя, потому что в коридоре уже слышались торопливые шаги возвращающихся коллег. Настенные часы в холле всё так же тикали, монотонно и равнодушно. А за окном поздняя золотая осень кружилась в прощальном вальсе.

«Я не знаю, не могу объяснить, что ты значишь для меня. Я просто хочу быть рядом. Видеть твое лицо. Слышать твой голос. Мне так тревожно в этом чужом сумасшедшем мире. И так доверчиво и покойно чувствовать твои руки, твою обволакивающую ласку. Будь рядом со мной. Будь во мне своим неизменным присутствием…»

Глава 15
В конце сентября Инге полагался кусочек отпуска. Она подумала и поехала на курорт «эконом класса» - на дачу. Но погода с самого начала не задалась, и дети – вместо того, чтобы наслаждаться благами подмосковного отдыха – сидели дома. Дождь лил, не переставая, почти неделю. За это время природа, и без того изнывающая от сырости, притихла и, как будто, отупела. Поникли отяжелевшие ветви яблонь с остатками поздних плодов, прибило к земле цветы. И только молодые сирени, упругие и крепкие, упрямо тянулись к небу – к источнику живительного света, наглухо задернутого тучами. Дождь стекал с крыши в большую ржавую бочку, бил в окна, шуршал и возился под дверью, как будто стесняясь зайти…
Инга пила чай. Он давно остыл и покрылся мутноватой пленкой от колодезной воды. Зябкая сырость, охватившая природу, действовала на нервы. Но этот монотонный шум снова оживил в ее памяти картины, которые Инга, несмотря ни на что, бережно хранила в душе.
Та, последняя осень их счастья тоже была суровой и дождливой. Но они навезли из города вкусностей, включили обогреватель, и жили припеваючи – как четыре поросенка до нашествия волка. А, едва дождь притих, – Алексей потащил всех в лес за грибами. Инга сомневалась, но муж сказал, что в такую погоду нет ни слизняков, ни грибников – и ничто не может помешать им собрать богатый грибной урожай. Инга пожала плечами и достала всем сапоги.
Дорогу развезло, и поэтому сначала пришлось долго пробираться через пласты жирной вывороченной глины: видимо недавно тут еще проехал грузовик. До краев напитанная влагой земля чавкала под ногами. И только под покровом леса оказалось хорошо и почти что сухо.
 Ходили очень долго. Инга уже устала, Ирка клевала носом и только неугомонный Темыч упрямо шлепал за отцом, смешно топая ногами. Они набрали уже целую гору ловких, с рыжей пестроватой шапочкой опят, Ирка несла в крошечном кузовке подберезовик, и даже Темка добыл здоровенный лопоухий мухомор, после чего пришлось долго оттирать его руки влажными салфетками. Мухомор Инга выбросила, и долго еще потом лес оглашался безудержным ревом обиженного грибника. Пора было уже отдохнуть, да и вообще, по молчаливому мнению Инги, закругляться со всей этой лесной затеей, но Алексей, которому не страшны были ни кусты, ни дороги, бодро шагал впереди, круша опавшие еловые ветви. Наконец, Ирка, у которой уже заплетались тонкие, синими макаронинами, ножки, споткнулась о поваленное бревно и полетела, как пестрая шумная птица, только не вверх, а вниз – на мягкую, укрытую многолетней еловой постелью, землю. Инга обсмотрела дочь, утерла соленый водопад и про себя (испытывая неумолимое чувство вины) вздохнула с облегчением: грибной поход за счёт последнего своего происшествия резко повернул к концу.
Огромный ствол березы, на котором они расположились, был густо покрыт мхом и всякой лесной живностью. И потому, не успели они как следует разместиться, из всех трещинок и дырочек побежали, в панике и негодовании, разномастные козявки. Ирка, забыв про разбитый нос, вцепилась в кору поверженного великана, с восхищением и восторгом изучая необыкновенные примеры фауны или флоры (Инга плохо разбиралась в биологии). А Темыч положил маме на локоть тяжелую голову и неожиданно для всех – и даже для себя – уснул. Необыкновенный лесной воздух – чистый, напоенный ароматами хвои и простой травы, которая так чудесно пахнет в своей природной среде. Дыхание старого леса, и это беспечное обещание безграничного семейного счастья согревало душу жарким осенним теплом.
Но холодный пронзительный ветер со свистом ворвался сквозь дверную щель, прогнав воспоминания и заставив Ингу поежится и покрепче затянуться в теплый, еще мамин, платок.
Мрачная суровая осень. Вопреки календарю природы она не заканчивалась уже два бесконечно долгих, бессмысленно тяжелых года. И не было ни просвета, ни простой надежды на то, что когда-нибудь, пусть через год, пусть даже через десять лет, все станет, как прежде.
Вечером третьего дня неожиданно выглянуло солнце, и все пошли гулять в сад. Сад был большой, местами запущенный, засаженный яблонями и малиной – это было единственное, на что решилась мама, наблюдая безучастные к сельскому хозяйству лица своих домашних. «Если вам ничего не надо, то и мне тоже!» - сказала она, взывая к общественной совести, но в ответ услышала только одобрительное зевание собственного супруга. Инга, не имевшая права голоса, в знак поддержки уютно закопошилась в гамаке.
- Тогда я умываю руки! – произнесла мама историческую фразу и направилась к умывальнику с выражением гордого негодования. С тех пор, кроме раскидистой смородины, которую Алексей рассадил вдоль дорожек – здесь все осталось по-прежнему. Густая нестриженая трава полегла и сплелась в мокрый густой ковер, идти по которому было не очень-то приятно. Ирочка подобрала платьице и осторожно ступала ножками, едва касаясь земли. Тоненькая, ладная… Алексей воспитал из нее принцессу. Тосковала ли она по отцу? Тосковала и любила. Но из какой-то врожденной детской чуткости молчала. С уходом Алексей она стала серьезнее, как-то взрослее. Уже давно, когда Ирочка только начала запоминать первые буквы, Инга уже подолгу и счастливо мечтала, как они вместе буду провожать ее в школу. Купят ранец: розовый – самый модный. И ручки с картинками. И школьный сарафан. Но вышло иначе. Кто бы мог подумать тогда, что этот последний год перед школой Инга будет разрываться между детьми и работой. Что-то не сумеет, что-то забудет.
- Мамочка!
- Что, дорогая?
- Ничего.
Ирочка дала ей теплую сухую ладошку, и две женщины: большая и маленькая, пошли вместе, отыскивая тропинки в мокрой зябкой природе.

Глава 16
Наверно, от сырости и (въедливой непобедимой) прохлады, все пораньше отправились спать. Завернувшись в теплое одеяло, было легче побеждать эту осень и тоскливое настроение, которое она неизменно нагнетала своим негостеприимным (видом.). Темная ночь быстро задернула небосклон беспросветным покрывалом, сквозь которое едва только пробивались лучиками далекие и тоже холодные звезды.
От резкого перехода из света в глухой непроглядный мрак, Инга остановилась и, как будто, опешила. За спиной уютно горело окно веранды, а всего в нескольких шагах от дома она уже не увидела собственной вытянутой руки. Прямо по тропинке – через едва заметные в темноте отцветающие кусты левкоев. Потом немного направо – и будет «дом размышлений». Песок и мелкие камешки похрустывали под ногой. Инга на ходу отломила стручок левкоя и размяла между пальцами до острого пряного запаха. Какая тишина! Так свежо и тихо бывает только за городом, в дачных поселках – где глубокими долгими вечерами все уже продвигаются ко сну, не слышно птиц, нет домашних животных…
Левкои закончились, но домика не было. На участке в одиннадцать соток, где ничего не менялось с самого дня основания не так-то просто заблудиться. Инга обернулась – и не увидела света. Глубокий мрак – бесконечный, как сама Вселенная, накрывал землю плотным куполом. И ни одной живой души, ни единого, даже далекого огонька не было видно в этой зловещей мари. Дикий, животный страх накатился волной, и холодящий кровь ужас сдавил сердце когтистой лапой. Инга закричала и – проснулась.
Мучительное бдение длилось до пяти утра. А на рассвете разразилась гроза. Первый раскат грома ударил прямо в покатую крышу, отчего Инга мгновенно открыла глаза. Черная беспросветная ночь накрывала землю, и в этом глухом мраке сверкали, загораясь в окнах, огненные стрелы. От шума проснулась Ирочка и заплакала, испуганно и громко, на весь дом. Инга, босиком пробежав по холодному полу, бросилась к дочке и обняла вздрагивающее от страха маленькое теплое тело. От раскатов грома звенели стекла, и, казалось, что весь старый дом ходил ходуном, рискуя каждое мгновение развалиться на части, бросив на произвол судьбы своих несчастных обитателей.
- Мама, - выключи гром!
И Инга, едва сдерживая слезы, гладила мягкие послушные волосы и все сильнее прижималась к теплому комочку жизни – как будто сама, испуганная и потерянная искала у нее помощи и защиты. Тревога висела в воздухе, билась порывами холодного ветра. Тревога пробиралась под одежду, под кожу – туда, где рвалось, исступленно и нервно, беззащитное Ингино сердце. Говорят, что сердце человека размером с его собственный кулак. Если так оно и есть, то ее собственное, величиной с крохотный, почти детский кулачек, не справлялось с ролью одинокой женщины и одинокой матери. Ощущение тревоги перемежалось с приступами слепого отчаяния, складываясь в такое острое состояние тоски, что хотелось выть, как брошенной собаке…
Утро после грозы было холодное и хмурое. Жалкие остатки солнца с трудом пробивались через тучи, и, казалось, что на часах не более четырех-пяти утра, хотя время близилось почти к обеду. От сырости, от ночного бдения все были сердитые. Инга сварила молочную лапшу, и дети медленно хлюпали макаронами, а сама она только повозила ложкой и отставила тарелку. Темыч – мореплаватель, плохо управляясь с ложкой, пил молоко прямо через край, пока (и это было вполне предсказуемо) не вылил на себя все содержимое завтрака. Инга с раздражением отставила пустую тарелку и подвинула ему свою. Но Темычу, обвешанному лапшой, это почему-то не понравилось. Не умея высказать веское мужское слово, он громко крикнул и стукнул по столу кулачками, отчего вторая порция едва не последовала за первой. Инга забрала у сына завтрак и отвернулась. Пусть сидит голодный, если хочет. Но Артем громко обиженно заревел, дрыгая ногами: он хотел чистую рубашку, еду и добрую маму.
- Прекрати!
Темыч, конечно, не прекратил, и, все-таки, получил по попе, поэтому почти до обеда домик в яблоневых кущах оглашался громким протестующим ревом. Ирочка, всегда притихавшая во время ссор, подошла к матери и приласкалась.
- Хочешь новые краски? Будешь рисовать?
Ирка согласилась и сползла с коленок. А Инга, выдав обещанное снаряжение, под нескончаемый вой маленького скандалиста вернулась обратно. И никому в жизни, даже самой себе, она бы не могла признаться, как хотелось ей в эту минуту остаться одной, без детей. Уйти, не думая ни о чем, по пустой раскисшей дороге в другой счастливый мир, где она сможет снова бесконечно отдавать детям радость, которой переполнено сердце любимой женщины…
Через день Инга собрала детей и сбежала в город. Переполненная электричка встретила почти многодетную маму без энтузиазма. Утомленная Ирочка склонила голову ей на колени, на правой руке камнем повис спящий Артемик, который к этому моменту набрал уже семнадцать килограммов полезного веса. Под ногами стояли чужой чемодан и кошка в плетеной корзинке. От удушливого запаха и всеобщего раздраженного неодобрения, висевшего в переполненном вагоне гудящей завесой, было тяжело и противно. Но Инга (впервые, наверное) не обращала на это внимания. Она вдруг поняла, что устала бороться со злом. Что от боли, которая живет и множиться в ее сердце, ей никогда больше никогда не стать той-же безмятежно счастливой девушкой в белом платье. Любящей матерью, любимой женой. И нет дороги назад. А есть только туманное, весьма неопределенное будущее, которое в большинстве своем зависит от нее самой. Сможет ли она понять, оправдать, простить. И тогда будет легче. Жить, верить в хорошее и ждать…
Тихая их малогабаритная двушка, в которой самым шикарным предметом интерьера был подаренный родителями на свадьбу гардероб. Тогда предполагалось конечно, что пройдет совсем мало времени, и молодая семья приобретет недостающие предметы мебели, да и вообще – новые квадратные метры в каком-нибудь зеленом районе. Но шли годы, и как-то так получалось: приобретались предметы простые, житейские. Компьютер, холодильник на дачу, платья, свитера, дети. Да и последний, обозначенный в номенклатуре, элемент, повлек за собой такую массу бесконечных неожиданных трат, что все неуемные амбиции, да и вообще – душевные потребности - улеглись в долгий, слишком далекий ящик. Туда, где лежали, наверное, заброшенные предками планы городов – спутников. Но Инга никогда не жалела об этом.
Проговорив три ночи подряд с подушкой, Инга затеяла генеральную уборку. В старом халатике, который вечно распахивается на груди за неимением пуговиц, босая, с волосами, спутанными в некое подобие пучка, она лазила по стремянке с тряпкой в руке, иногда даже вставая на цыпочки и протирала книги. Книжки в доме Инги были преимущественно старые, лохматые, помнящие еще то время, когда Инга, пребывая в бессознательном возрасте, пробовала их на зуб. С тех пор, во избежание повторения со стороны подраставших детей, книжки были далеко и надежно упрятаны по шкафам. И оттого, наверное, забытые и заброшенные всеми, оставленные без малейшей надобности, они совершенно пожухли, обросли пылью и выцвели. Инга скользила тряпкой по шершавым, частью оборванным корешкам, на скорую руку перелистывала страницы рыхлой, пожелтевшей бумаги. Книги покорно шуршали, будоража давно отжившие уже, затерянные в уголках памяти, воспоминания… Глянцевый новенький альбом с видами города-героя Севастополя: это они ездили всей школой на экскурсию. Впрочем, это громко сказано – поехало от силы человек двадцать. Остальных, опасаясь отсутствия надлежащего контроля, не отпустили родители. И были совершенно правы, потому что группу из двадцати ошалевших подростков несчастная учительница совместно с чьей-то патриотической мамой собирали по всему Севастополю с валидолом в зубах и многократными воплями, обращенными в холодное свинцовое небо. Даже домашняя девочка-лапочка Инга умудрилась только за одну экскурсию по городу потеряться два раза подряд: и один из них произошел как раз за покупкой этого самого альбома. Спустя сорок минут после пропажи, почти случайно спохватившись, ее разыскали, забытую всеми, у стола с красочной полиграфией, с горящими от возбуждения глазами, прижимающую к груди вот это самое добытое сокровище. Мама, конечно, об инциденте не узнала (кто же расскажет про такое безобразие?), что было очень хорошо – потому что не далее, как через полгода, Инга хлюпала с рюкзаком за плечами по несолнечной (все остальное – бесстыдное вранье!) невыносимо дождливой Карелии.
За всю свою подростковую юность Инге ни разу не довелось стать ни спортсменкой, ни комсомолкой (ни, хотя бы, просто красавицей), а потому три недели кочевой неустроенной жизни прошли для нее тяжело. Привыкшая к теплой кроватке и белой булке с вареньем, Инга с тоской, а, к концу, с очевидным отвращением, шлепала за неутомимой дяди Володиной семьей, едва поднимая ноги в опостылевших резиновых сапогах. Вокруг нее, насколько хватало глаз, была вода. Она разливалась бесчисленными вереницами озер, чавкала под ногами, текла с неба моросящим, а то и вовсе проливным дождем. Вода была дорогой (когда сплавлялись на байдарках), содержанием их беспокойной жизни и источником нескончаемых Ингиных мучений.
Были, конечно, некоторые приятные моменты во всей этой очевидно сумасбродной, как оказалось для Инги, затее. Ведь так забавно и весело жить на необитаемом (в прямом смысле) острове, сидеть на разновеликих камешках, глядя на кровавый закат, на жаркое буйство походного костра. Слышать мерный плеск волны на прозрачной глади плоского, как тарелка, озера. А, если кто-нибудь без ее участия почистит скользкую, остро пахнущую тиной зубастую щуку, то тем более приятно слушать веселое бульканье ароматнейшей ухи с крепкой целиковой картошкой, помидорчиками, душистыми травами. Неплохо также собирать грибы, водянистые, с бледными пористыми шляпками. Они так здорово шипят в масле на гигантской сковороде с погнутым краем, а, сдобренные пюре из пакетика, становятся настоящим объедением. Удовольствие от вкусной еды на открытом воздухе у костра было бы совершенно непередаваемым. Что скрывать: Инга любила хорошо покушать, но, увы, последующее мытье грязных тарелок и вечерний «туалет» в холодной до отвращения воде, затмевали все хорошее впечатления, и Инга с увеличивающейся тоской думала о доме. О теплой ванне, до краев наполненной горячим теплом, жареной курочке и - телевизоре…  Памятью об этом неоднозначном приключении остались цветы, во множестве засушенные между листами бумаги и – позже – перекочевавшие в книги. То и дело, раскрывая забытый томик, Инга обнаруживала там почти прозрачный от древности, истонченный до невозможности узнавания венчик цветка, едва существующий от произошедших с ним губительных изменений…
Почти новый, чуть тронутый временем томик Экзюпери упал ей в руки, когда Инга потревожила чье-то большое собрание сочинений на верхней полке. Она потрогала мягкий коленкоровый переплет и вздрогнула, припомнив историю этого подарка. Они так долго добирались до той квартиры в сталинской высотке, что Инга закемарила на мамином плече, беспечно пропуская мимо ушей длительное наставление: настораживающая особенность этих «гостей» состояла в том, что в этой семье был больной ребенок. Первые впечатления Инги, когда она переступила порог этого притихшего – будто вечно живущего в предчувствии беды – дома, были неясные – от сладкой навязчивой дремы, тишины, от мягкого сумрака темного коридора.
С трудом продержавшись несколько часов, Ингина мама, считая долг совести исполненным, капитулировала с такой возбужденной поспешностью, что едва не забыла гостях свою дочь. А Инга уже давно проснувшаяся, уходила с неохотой. И ей навсегда, как редко бывает в детстве, запомнилась маленькая хозяйка этого горького дома: тоненькая, хрупкая, редко талантливая (учителя со слезами на глазах произносили слово «гениальность») девочка-пианистка с длинными прозрачными пальцами, с глубоким взглядом умных чувствующих глаз. Она долго играла им. И звуки, рожденные стареньким фортепиано, проникали в самую глубину души с такой робкой утонченной тревогой, как будто сама жизнь раскрывалась в них с трепетом и тоской.
С тех пор, как Инга навсегда покинула двери этого гостеприимного дома, маленькой пианистке осталось жить чуть более шести лет. Последний из них она провела на больничной койке, уже не узнавая этот мир. Ингина мама берегла дочь от подобной информации, а потому девочка в белом платьице узнала про это, уже пребывая в глубоко подростковом периоде. Инга до сих пор помнила тот день: оглушенная страшным известием, она достала с далекой полки свой подарок – «Маленького принца» с кусочком кружевной ленты вместо закладки и, не зная, куда скрыться от настороженных глаз, отправилась в ванную под видом вечернего (хотя еще не было пяти) купания. Что она делала там два с половиной часа, мама так и не узнала. Плакала ли, взывала к неведомой несправедливой силе с горьким молчаливым упреком, бередила ли душу воспоминаниями? Наверное, все одновременно. Так или иначе, из ванной девочка в белом (полотенце) вышла взрослее и старше, чем была несколько часов назад.
Инга еще раз погладила томик рукой и, бережно вернув его обратно на книжную полку, промокнула подозрительно намокшие глаза. Но нужно было продолжать, и она со вздохом двинулась дальше, потянувшись к следующей стопке книг.
Тоненькая лиловая книжка, перехваченная резинкой, была Инге незнакома. «Дневники парижанки. Перевод Власевича В.А.» Инга удивилась, раскрыла наугад и чуть не упала с лестницы.
«Я хочу верить тебе, но не могу. Я хочу любить тебя, но преграда – огромная, злая, встает передо мною, заслоняя от моих глаз то доброе, что есть в твоей душе. Те годы жизни, когда ты был моим светом. Когда я дышала тобой, как воздухом. Ты помнишь то время? Тогда это небо и это солнце существовали только для нас – и иному невозможно было случиться – потому что мы и были – весь этот огромный многогранный мир…»
Ни разу за тридцать шесть лет не отягощалось сердце Инги прозаическими талантами, и душа ни разу не излилась наружу стихотворными строками, а загадки ямба и хорея были ей также чужды, как теория добычи полезных ископаемых на Луне. И потому, наверное, уже через несколько минут Инга, всхлипывая и размазывая по лицу непрошеные слезы, сидела на куче неглаженого белья, прижимая к груди дневники неведомой девы, и сердце ее рвалось и мучилось в такт одухотворенным строкам…
 «Когда мы ссоримся, мне – со зла ли, с дурости, с обиды – кажется, что я смогу жить и без тебя. И еще как смогу! – злорадно думается мне, и в голову лезут вздорные, немыслимые идеи, как смочь осуществить этот план тупой бессмысленной мести. Я представляю свою жизнь, в которой нет тебя, и мне в тот момент кажется – стоит лишь перешагнуть, наконец, эту разделяющую грань, называемую разводом – и все будет заново. И любовь, и мужчина, и будущее. Но проходит несколько минут – и я с ужасом понимаю, что это невозможно – потому что ты и есть вся моя жизнь. Ты, твой запах, твои руки, твоя любовь – все это составляет основу моего существования на этой земле. И все иное, что приобретается сверх того – лишь сон, сор, ничтожный по своей мелочной сути. И тогда мне становится так страшно: как же так? Как мы смели не беречь этот драгоценный дар – нашу любовь..?»
Уборку Инга закончила, расставив все по местам, и только дневники неизвестной француженки переехали к ней на тумбочку возле кровати. Наверное, в тишине и трепете спальни, Инга еще не раз хотела поискать утешения или совета среди строк, написанных этой понимающей рукой.
Глава 17

Как ни старалась Инга, как ни изворачивалась всеми фибрами своей маленькой женской воли – она никак не могла отменить их. И они – эти утра – продолжали существовать в ее жизни – уже, наверное, как укор ее самосознанию, как печальное свидетельство ее бесхарактерности. Эти утра всегда были воскресными: в рабочие дни на них не хватало времени, а долгожданные выстраданные субботы Инга, измочаленная детьми, работой и привычными в ее жизни неприятностями, встречала в состоянии, близком к вегетативному. Воскресенья наступали лучше. Потянувшись в кровати – сильно, до истомы, так что жалобно хрустела кружевная сорочка, Инга вставала и, не сразу попадая в рукава, натягивала толстый мохеровый халат. Дети еще спали. Утренняя тишина в доме, где есть малыши, всегда располагает к одиноким размышлениям. И Инга с большой чашкой зеленого чая с печеньем и с медом устраивалась у окна. Когда смотришь на чужую, пролетающую мимо тебя короткими урывками, жизнь – как-то бессознательно начинаешь думать о своей. Под окном Инги располагались парковочные места. Не так романтично, как, например, Неаполитанский залив, но… что же делать. И в Москве на самых обычных улицах живут люди. Соседи, забрав с детской площадки банду из троих сыновей, погрузили их со строгим пересчетом в машину и уехали. Судя по вместительным пакетам – на пикник. Инга проводила их долгим взглядом. Чужая семейная идиллия пробудила в ней волну воспоминаний, вернув ее в чудесный безоблачный день, который запомнился ей бесконечным солнечным чудом.
Темыч проснулся в тот день в пять утра. Он громко гулил, брыкался толстыми ножками и просился на ручки, пока Инга, сонная, зверски не выспавшаяся, не пришла в детскую и не обняла своего хомячка. На теплой материнской груди он притих, но не уснул, а послушно сидел, трогая ее волосы. Инга показала ему березки в окне, прочитала все считалочки. Было тяжело и отчаянно хотелось спать, но от нежного запаха детской головки, от мягкого пуха, который она трогала губами, Инга забылась и, как будто, присмирела. Почти в восемь часов, когда Инга уже думала покормить сына – Темка наморщил нос, громко чихнул, закрыл глаза и моментально засопел. Бережно переложив сына в кроватку, Инга скорее скользнула под одеяло, и тут же моментально уснула крепким сном молодой, почти многодетной мамы. Она открыла глаза, когда уже в окно заглянуло мягкое полуденное солнце.  Вкусно пахло кофе и кипяченым молоком. И по тишине, наполнявшей квартиру, Инга поняла, что утро в ее отсутствии прошло вполне мирно. Стоит только продолжить в таком духе и…
- Проснулась?
Алексей поставил чашку на прикроватную тумбу и подошел к окну.
- Как хорошо! Давай съездим куда-нибудь?
Инга зевнула и завернулась в одеяло. Было тепло и уютно. И, наверно, поэтому не хотелось ни думать, ни вставать, ни двигаться.
- Куда?
- Найдем, куда. Соберешь детей?
И Алексей, необыкновенно довольный своей затеей, ушел. А Инга, лениво потягиваясь, без малейшего энтузиазма начала сползать с кровати.
Единственный «уголок живой природы», который они нашли – было большое поле, сплошь засеянное одуванчиками. Инга отпустила Темыча, и он плюхнулся прямо в цветы, и тут же пополз, смешно оттопыривая задик. Он был счастлив каждому одуванчику. Он бил кулачком по желтым мохнатым шапочкам, рвал полные горсти сочных хрустких стеблей, разглядывал, рассматривал, запускал в рот. Потом увидел, что все свободно бегают по полю, и громко от обиды заревел. Ирочка бросилась поднимать братца, но не сумела, и упала прямо на него, а Темыч немедленно повалился на спину, подмяв грузным тельцем целую кучу пушистых желтых цветов. Через мгновение дружный рев огласил окрестности.
Когда все пострадавшие утешились, обласканные поцелуями, нежными словами и обещаниями, все получили по большому бутерброду, а Темка – кусок бублика, который он точил на недавно показавшемся зубе. Вокруг них, волнуясь и дыша под порывами легкого ветра, разливалось желтое море. Миллионы крошечных солнц тянулись к свету. А Инга, от чего-то едва сдерживая подступающие слезы, все глядела на своих близких и любимых людей. Это было то, что она ждала. Во что верила долгие годы девичества. И то, что все равно было дано ей как чудо. Ибо никто в этом мире ни делами, ни намерениями не может заслужить такое полное необыкновенное счастье.
 Детскую одежду по окончанию путешествия пришлось выбросить. Но воспоминание, до краёв наполненное солнцем, радостью и запахом незамысловатых полевых цветов навсегда осталось в Ингиной душе.
Да и теперь – спустя два года после развода, когда немного успокоилась обида и боль – Инга поняла, что благодарна Алексею за все, что он сделал для нее за долгие годы брака.

«Ты был моим светом. Был средоточием моей жизни. И теперь я не знаю, что делать с этой бесконечной, вынужденной свободой одиночества…»

С этими грустными, но тихими мыслями, Инга подумала о сегодняшнем дне. Ирка просила белую футболку. И придется сходить в библиотеку за «Львом Толстым» - ибо если не притащить домой вечного классика, сам он сюда не явится. Потом вытащить велосипед с балкона и, может быть сходить в магазин? Она так давно не покупала себе ничего нового. Инга вздохнула и, мысленно пересчитала весь свой скромный бюджет. «Вот Алексей… он бы обязательно что-то придумал». Эта мысль смутила Ингу своей неожиданностью. Так, в легком замешательстве, она принялась варить овсяную кашу. «Да, Алексей умеет ловко придумать – так что многие дела решаются как-бы сами собой. Он купил бы и кофточку, и Ирке футболку и даже арбуз.» Мысль об арбузе привела Ингу в состояние крайнего уныния. Попробуйте, будучи одинокой тридцатишестилетней женщиной притащить домой это чудовище! Видимо придется обойтись без арбуза. Или…
Когда Инга набирала номер, у нее так тряслись руки – что пальцы не попадали на кнопки. Третья попытка оказалась удачной, но от жуткого волнения, от страха Инге не раз хотелось бросить трубку, и больше никогда…
- Здравствуй, Инга.
Из глаз потекли слезы. Инга хватала воздух как большая рыба – но все равно задыхалась и не могла произнести ни звука. А на том конце невидимой нити как будто ждали, терпеливо и волнуясь, пока она справиться с собой.
- Ты купишь нам арбуз? – заикаясь, проговорила Инга и разревелась. От беспомощности, от душевного потрясения, от любви к этому прекрасному, доброму, бесконечно заботливому человеку…
 
Бывает тишина, которая дышит. Которая наполняет двоих людей светом. Тишина, за которую можно отдать все: без сомнения и трепета, без ожидания и тревоги. Потому что имя ее - любовь...

Это облако в ладонях,
Это солнца свет манящий,
Напоенное любовью
Утро.
Голос твой дразнящий.

Это розовое небо,
Это свет в глазах любимых.
Невесомый, незнакомый
Запах твой неповторимый.

Это трогательно нежный
Разговор перед рассветом,
Поцелуй твой безмятежный,
В тишину, как в шелк, одетый.


Рецензии
«Антология женщины» — тёплое и эмоциональное произведение о судьбе, любви и внутренней силе. История Инги трогает искренностью: от одиночества и разочарования героиня приходит к настоящему счастью. Особенно понравилось, как автор передаёт чувства через дождливую осень, домашний уют, весеннее цветение и букет жёлтых тюльпанов. Язык повести образный, а герои кажутся живыми и близкими. После чтения остаются светлая надежда и вера в силу любви

Максим Кузнецов 3   07.11.2026 16:34   •   Заявить о нарушении