Память, пахнущая нафталином

Повесть, в одной из глав которой один из любимых мной авторов упомянул обыкновенные валенки, навеяла мне образы, пахнущие нафталином. Странно, но память почему-то бережно хранит этот запах с самого детства.

Старые валенки не выбрасывались, а держались на чердаке «про запас», на случай, если придётся вырезать из них «починку» для тех, что прохудились и требуют ремонта. Жизнь была трудной, и не всегда была возможность приобрести новые вещи. Взять хотя бы те же валенки. Их занашивали до дыр. Тогда отец доставал с чердака старые валенки, присыпанные нафталином («чтобы моль не поела»), и аккуратно вырезал из их голенища новую подошву. Затем, растопив на печи смолу, пропитывал ею суровые нитки и кропотливо прошивал дратвой стежок за стежком. И подшитые валенки обретали ВТОРУЮ ЖИЗНЬ, потому что становились теплее, чем были прежде. Ребятишки, с интересом наблюдавшие этот процесс превращения старого в новое, тоже добавляли свои «пять копеек» в отцовскую работу и старательно рисовали по краю голенища снежинки — чёрным по белому или белым по чёрному. Потом — на горку, с санками, с разбегу, только снег вихрем. А девчата в таких аккуратных расписных валеночках по морозу на танцы ходили, предусмотрительно прихватив с собой туфельки.

Сейчас, суровой сибирской зимой, в возрасте «когда уже не до танцев», доводится носить совсем другие валенки — современные, дизайнерские, на нескользящей подошве, с невысоким широким каблучком. Голенища украшены разноцветным бисером, вышитым в узор, как делали это во все времена женщины-северянки на унтах или иной обуви долгими зимними вечерами. Валенки красиво облегают ногу и поблёскивают сбоку длинной металлической молнией — для удобства надевания. Любо-дорого!

Но иногда именно эти, «усовершенствованные» валенки нечаянно навевают картины минувших дней. ВОСПОМИНАНИЯ проблёскивают капельками кипящей смолы, что пропитывали и делали долговечней и прочнее нить памяти. Они связывают старое с новым и тянутся сквозь годы: от тех старых, подшитых валенок к этим, новым, с молнией и бисером.

ПАМЯТЬ. Словно где-то в глубине, в потаённых извилинах, с детства проложены узкие её тропинки, которые, как ни старайся, зарастают от времени. Но оказывается: стоит лишь уловить запах нафталина или чего-то неуловимо знакомого, как по ним, будто по той самой просмолённой нитке, память бежит обратно, возвращается в прошлую жизнь, туда, к теплу русской печи и тем стареньким валенкам.

Да, вещи изнашиваются, и от этого никуда не деться. А их тепло, согревающее душу, живёт в картинках прошлого — в том, как их чинили, как берегли, как передавали от старших к младшим. БЕРЕГЛИ. Не только потому, что жизнь не предоставляла новых возможностей, а потому, что было жалко расстаться с тем, во что вложен человеческий труд и радость приобретения нужной вещи.

Бережливость — не скупость и не жадность. Это уважение к труду, вложенному в вещь, и к рукам, которые её делали. Бережливый человек не выбрасывает старое, пока оно может послужить, — он даёт ему вторую жизнь, а вместе с ней продлевает и свою память. Так вещи учат нас терпению: почини, подожди — и тепло вернётся.

А ведь философы додумались до того, что человек — это тоже своего рода «вещь в себе». Не в том смысле, что он предмет, который можно переставить с полки на полку, а в том, что он закрыт для нас, как закрыта любая вещь в своей глубине. Кант говорил: мы познаём не вещи как они есть, а лишь то, как они нам являются, — и у человека тоже есть непрозрачное ядро, куда не заглянуть снаружи. Мы видим поступки, слова, привычки — но никогда не знаем до конца, что творится у него внутри.

Но у этой закрытости есть и другая сторона — телесная, вещная. Тело стареет и изнашивается; привычки врастают, уплотняются в нас, как войлок. Вещи, которые человек носит, хранит, чинит, окружает себя, — проникают сначала в его сознание, а затем и становятся бессознательным фоном жизни — всё это делает всех нас немного «сделанными» из материи, хранящей тепло рук, движения пальцев её создателя-творца. Всё это пропитано запахами того времени. И в этом смысле человек действительно вещественен — но только до той черты, за которой начинается живое. А живое — это не сумма клеток и привычек, не функция и не роль. Это то, что не разбирается на части, не чинится по образцу и не заменяется новой моделью. Живое — это способность чувствовать, прощать, ждать, любить и ошибаться. Именно за этой чертой кончается «ВЕЩЬ» и начинается ЧЕЛОВЕК.

Вещь можно использовать, передвинуть, забыть на чердаке, заменить новой. С человеком так нельзя: он не «предназначен» для использования, он не функция и не предмет обихода. Когда мы видим в нём только пользу, только роль, только «нужность» — мы превращаем его в вещь, и он гаснет.

БЕРЕЖНОЕ ОТНОШЕНИЕ К ЛЮДЯМ — это и есть отказ видеть в них вещь. Это признание того, что за поступками и словами есть живое, непрозрачное, ранимое ядро, которое нельзя разобрать на части и понять до конца. И всё же, как старые валенки сберегают тепло чужих рук, так и человек несёт в себе чьи-то починки: чью-то доброту, чьё-то терпение, чьё-то прощение. Но есть в нём и другое — раны, которые не залечил, обиды, которые не отпустил, слова, которые не сказал. Всё это копится внутри: что-то нужное, что-то забытое, что-то такое, что уже не починишь. Мы никогда не узнаем человека до конца — но можем беречь то, что в нём есть хорошего. Иногда — лишь то, что осталось после него. И в этом БЕРЕЖЕНИИ, пожалуй, больше смысла, чем в попытке разобрать его на части и понять. Так же бережно, как к любимым вещам, стоит относиться и к людям — с вниманием и заботой. И это важнее всего остального.

Да… Человек изнашивается постепенно — и телом, и душой. Тело можно подлечить, дать ему отдых, и оно ещё послужит. Душа же требует иного обращения: её чинят вниманием, лаской, добрым словом, прощением. Если рядом находится тот, кто готов прийти на помощь, — человек держится дольше. А держится он дольше ещё и тогда, когда рядом есть внимательный взгляд, когда есть за кого держаться и ради чего жить, когда есть дело рук и с кем помолчать, когда его не торопят. Так же бережно стоит относиться и к людям: не списывать со счетов того, кто споткнулся, не выбрасывать из жизни того, кто стал неудобен, — а дать время, залечить обидой ещё не порванное и сберечь то, что можно сберечь. Бережное отношение к людям — та же починка, только шов ложится не по войлоку, а по сердцу.

Но… ДО того, как человек уйдёт из нашей жизни безвозвратно, надо понять, что он не вещь, которую можно отложить на чердак и достать через десять лет. Что прощать и просить прощения надо вовремя — пока есть кому. Что память не заменит присутствия близких людей в нашей жизни здесь и сейчас. Понять это ДО — и жить с ними так, чтобы потом не жалеть о несделанном. Уходит из нашей жизни человек всегда сразу — весь, целиком, и вернуть его уже нельзя, и невозможно исправить. Вещь можно продлить, дать ей вторую жизнь, а человека не подошьёшь.

Ничего уже не выйдет. А память… Что память? Она, конечно, услужливо будет продолжать хранить и перебирать воспоминания о людях, как наши руки перебирают нужные и ненужные вещи в сундуках и шкафах. Но разве можно сравнивать ЖИВОЕ и НЕЖИВОЕ?! И именно потому, что исправить уже ничего нельзя, в памяти остаётся лишь то, что он успел вложить в других: привычка чинить, а не выбрасывать; умение беречь, а не разбрасываться. Мы носим в себе эти «починки», меняющие нас к лучшему, — незаметно, как подошву, подшитую когда-то отцом.

Старое, послужившее новому, — и есть самая долгая память: оно не зарастает, как тропка, а тянется — смолёной ниткой сквозь годы.