Последний этюд
Этот маленький этюд однажды приснился мне. И я постаралась перенести на бумагу каждое мгновение трогательной любви моих героев и их короткого отчаянного счастья.
Последний этюд
С отчаянным визгом захлопнулись ворота. Миэль перекатился на спину. Вокруг темнота. Только тусклая лампочка на потолке мигает, слабо раскачиваясь от взрывов. Ощупал место вокруг себя. Никого нет. Елки, есть! Чья-то рука, нога. Он подтягивается на локтях. Да это же девушка! Дышит тяжело, смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц. Ну что ты, милая! Вот тебя занесло. Миэль привычным движением потрогал шею. Сразу почувствовал: кровь на тыльной стороне ладони. Много крови. Разрывая ткань, стал расстегивать пуговицы. Она дергается.
- Не бойся!
Отвернул ворот и вздрогнул: на белоснежной груди женщины была вырезана кровавая звезда.
- Потерпи, сейчас.
Миэль ползет за вещмешком. В нехитрых пожитках находит бинт и чистую футболку. Футболку на грудь, сверху гимнастерку. Сверху туго перевязывает бинтом. Жалко, нет воды. Во фляжке немножко спирта. Ну ладно, спирт сейчас – самое оно. Он поднимает девушке голову, дает отпить. Она глотает, кашляет и отворачивается, спирт обжигает ей легкие.
- Ничего, ничего, - шепчет Миэль, - Как тебя зовут?
- Зана…
- Потерпи, Зана…
Он ложится на бок и, с трудом удерживая себя на локте, отпивает несколько глотков. Горячая жидкость проваливается в пустой желудок. Сразу сильно кружится голова. Он ложится на спину. Смотрит в темноту. Ничего не видно, только чертова лампочка раскачивается. Все кружится. Медленно отступает боль, наверное, начал действовать спирт. Слипаются глаза. Тусклый свет расплывается грязным пятном. Как будто это уже не лампа, а затянутое дымом и гарью – слепое солнце. А вокруг рвутся и рвутся снаряды. Командир что-то кричит ему, но Миэль не слышит. Такое ощущение, что командир просто открывает рот. Наверное, он еще и контужен. Тогда командир нетерпеливо машет рукой: вперед!
Вперед, значит вперед… Рядом бьет пулемет. Та-та-та! Только не подведи, миленький! И Миэль вылезает из окопа. Машет рукой своим. Поднимаются ребята. В атаку! Вперед! Бегут, отстреливаются поливающими очередями. Только разве поймешь, куда стрелять? Вон они, черти, лезут из всех щелей. Замолчал пулемет. Что же ты, родненький? Сейчас бы подмогу с воздуха. Но нет огневой поддержки. И вдруг снова застрочил! Выручай, милый! Та-та-та!
-Ааа! – слышится крик, и Миэль не сразу понимает, что крик рвется из его собственного горла. Вперед! Падают ребята, один за другим! Черти палят из всех орудий. Не жалеют. Вперед! Только вперед! Уже близко. И вдруг как будто огнем опаляет левый бок. Миэль спотыкается на месте и падает. Надо вперед! Пытается ползти, но не чувствует ног. Снаряды рвутся прямо у головы. Вдруг Каэль! Хватает под мышки, волочит. Каэль, брат, друг, земляк! Выручай! Но вот падает Каэль. Что же вы, с***, стреляете в спину? Прости, друг! Миэль снимает с него автомат и снова ползет, стреляет с левой руки. Рвутся, рвутся снаряды. Даст Бог, прорвемся, братцы! Кто-то запнулся об него, пробежал прямо по спине. Не страшно. Это свои. Рвется вперед пехота! Но вдруг Миэль получает ботинком в лицо и переворачивается в воздухе. Падает на спину. Хватают под мышки, волокут. Оставьте, сволочи! Волокут в какой-то сарай. Швыряют на пол. Б***, пол в сарае бетонный! Хорошо, не разбили черепушку. Темнота. Вокруг темно, только снаряды рвутся близко-близко. И вдруг чувствует – кто-то рядом. В руке холодная сталь. Так я вас ножом порежу, с***! Перекатывается на живот, и со всей силы валит врага на пол, привычной рукой хватает за горло, занося холодную сталь ножа. Вот вам, сволочи! Только темно, ничего не видно. Почему так темно? Только одинокая лампочка моргает. Б***! Это не враг. Это девушка. Как же ее звали? Зана. Лежит, смотрит огромными глазами, как будто в самую душу.
Медленно Миэль приходит в себя. Рука отпускает нож.
- Прости! Прости!
Девушка кашляет, хрипит, отползает куда-то в угол. А снаряды рвутся все ближе и ближе. Трясется пол, сыпется с потолка. Вдруг речь! Свои! Миэль ползет к двери и заглядывает в щель.
- Свои! Не стреляйте, родимые!
Автоматная очередь. С грохотом распахиваются ворота.
- Не стреляйте, братцы, я свой! Свой!
Миэль поднимает руки, но это не спасает его от ботинка в грудь. Чьи-то руки привычно шарят по груди, хватают жетон.
- Вроде свой! Трехсотый! Давай, пакуй его! И добавляет что-то отборным матом.
- Там еще девушка, ее заберите, - шепчет Миэль, - но его никто не слышит.
- Тут еще кто-то! Его тоже на борт!
Хватают под мышки, опять волокут. Швыряют в вертушку на пол. Мужики, б***, не дрова грузите! Швыряют лицом вниз, чтобы не задохнулись рвотой. Только как теперь дышать, - никто не подумал. Сквозь грохот взрывов треск лопастей. Взлетает борт. Кто-то наваливается сверху. Толи живой, толи мертвый. Везде тела. Кровь повсюду. От ее запаха тошнит. Борт резко накреняется, и все катятся в другую сторону. Не хватает воздуха. Темно. Миэль снова бьется головой. Все. Все хорошо. Лишь бы не подбили. Лишь бы… За шиворот сыпется что-то. И, наконец, чернота бьет в лицо. Хук справа. И все пропало...
Свет в глаза. Резкий. Больно. Миэль жмурится и отворачивается от него. Стон раздается, как будто, не из его груди.
- Ну, очухался, милок?
Над ним чья-то седая голова в очках.
- Какой я тебе милок, старый черт, - хочет сказать Миэль, но пересохшие губы не слушаются.
Но врач только смеется.
- Больно! Что же вы по живому режете, с***!
Но снова темнота. Где Каэль? Автомата нет, ножа тоже! Миэль бьется на постели, требует автомат, Каэля. Приходит сестра и вместо автомата ставит капельницу. Только почему после, а не до? Медленно стихает боль. Темнота. Выключили свет. Его то включает, то выключают. И взрывы. Строчит пулемет: Та-та-та-та… Миэль падает, проваливается в темноту. Вперед! Только вперед! – шепчет он и погружается в тягучую немую бездну…
На пятый день Миэль открыл глаза. Большая палата. Везде раненые. Стонут, матерятся, бредят. Пахнет гниющими телами, кровью и еще чем похуже. И, конечно, хлоркой. От запаха его мутит. Быстро ощупал себя под одеялом: руки-ноги на месте. Это хорошо. А кишки заштопают, заживут. С трудом садится на кровати. На нем серая больничная роба. «Как в дурдоме» - думается ему. Но ничего. Хромая, идет к выходу. Санитарка не обращает на него внимания, знай себе машет шваброй. Миэль садится на больничную лавку. Ноги дрожат. Острая боль в левом боку. Он осторожно залезает рукой под больничный халат. Перевязка толстая. Сухая. Не пожалели бинтов. Вокруг раненые, а за ними – сад. Что это? Яблони! Ничего себе! Пока он тут валялся, пришла весна. Синее-синее небо. Листья пахнут так остро. Запах жизни. Свободы. Голова кружится. Это хорошо. Значит, она есть. А боль пройдет, ничего, бывает…
Первая прогулка закончилась быстро. Пришла сестра и с руганью прогнала в палату. Но Миэля было уже не остановить. На следующий день в то же время он уже сидел на лавке и, щурясь, смотрел вокруг себя. Вдруг одна фигурка захватила его внимание. Девушка в больничном халате, таком коротком, что торчат белые худые коленки, в тапочках в два раза больше ее ноги. Лохматый хвост на голове. Где он видел ее? Это же Зана! Миэль улыбается и, поднявшись со скамьи, ковыляет к ней.
- Зана!
Сначала она не узнала. Прищурившись, закрыв глаза ладонью от солнца, смотрит.
- Это я!
Блин, надо было хоть палку попросить. Тяжело идти!
Но Миэль, все же, доковылял. И вдруг Зана улыбнулась. Как здорово! Узнала…
- Ты что тут делаешь?
Она неожиданно протягивает ему веночек, сплетенный из подорожника.
- Тут надо завязать. Есть что-нибудь? – спрашивает Миэль.
- Только это, - и девушка с трудом выпутывает из волос… канцелярскую резинку. Светлые волосы густым водопадом хлынули на худенькие плечи. Она помотала головой, и длинные локоны ложатся волнами, обрамляя ее лицо. От увиденного Миэль на несколько секунд буквально завис. Конечно, на войне отвыкаешь от женщин. Хотя они и там встречаются: худые и полные, в основном с погонами, крикливые, хамоватые, они ведут себя примерно так же, как мужчины. Лупят тушенку из банки, запивают «фронтовым коньяком» - гремучей смесью, приготовляемой из чистого медицинского спирта и крепкой чайной заварки. А это была девушка. Худенькая, как тростинка, она запахивалась в несуразно широкий больничный халат. Тапочки огромные, мужские, видимо. Она стоит в них, как пингвин: носы скрещиваются между собой. И она переминается с ноги на ногу, пытаясь их не потерять.
Миэль связывает ободочек, коронует им маленькую головку. А серые огромные глаза ее смотрят самую душу. Даже немного страшно. Что они там увидят, эти чистые глаза Мадонны?
На следующий день Зана была в туфельках. Где она их раздобыла? Даже поясок нашла, такой же, серый, и теперь халат больше не раздувается, как парашют, не улетает вслед за весенним ветром. Они идут не спеша. Здесь, под покровом серых больничных корпусов, время резко замедлило бег. Минуты потекли густыми каплями, как в жидких часах на картине Дали.
Хорошо дышать полной грудью, внимая чуткому движению тишины. Идти, не куда скажут, а куда глаза глядят. И смотреть не в прицел, а по сторонам. Тем более, что вокруг – благодать! Мирное безоблачное небо, ласковое весеннее солнце, и на голову ничего не падает. Организм радуется! А тут еще с компанией повезло. И Миэль украдкой поглядывает на Зану. Какая же она милая! Как Дюймовочка. Когда смотрит на него – ресницы опускает – смущается. Когда говорит – кажется, что ручеек бежит по камешкам – скромно и ласково. И Миэль ловит себя на мысли, что он готов тут вечно хромать по вытоптанным дорожкам, лишь бы рядом с ним шли эти худенькие коленки.
А весна будто играла с ними. Дразнила запахом черемухи, так что хотелось чихать. Заметала пухом цветущей вербы, так что Зана ойкнула и принялась тереть глаза. Миэль, конечно, сразу пришел на помощь, и долго, с удовольствием спасал девушку от липучих ворсинок. Весна согревала сердца, пьянила ароматами, а то и вовсе лишала рассудка. И, когда шкодливый больничный пес Локи, гоняясь за бабочками, выскочил на них из-за угла, Миэлю, как истинному защитнику, пришлось утешать Зану. И тогда он впервые обнял худенькие плечи, прижав девушку к своей груди. Но бестолковый собакен не ушел, а уселся рядом, подняв правое ухо. И Миэль тихонько подмигнул ему – вроде как «спасибо, брат!» А Зана уже не опускала ресницы, только старалась скрыть робкие искристые огоньки. Но они все равно рвались на волю из глубины ее серо-зеленых глаз, озаряя лицо лучистым бережным светом.
Они гуляли уже подолгу, и периодически оба просились на скамью. Только Миэль говорил прямо, а Зана стеснялась. И однажды он не уследил, Зана упала. Тихо, как осенний лист с дерева. Хорошо, что не на асфальт, а в траву. Он хотел подхватить ее, но не смог, и сам, как раненая каракатица, собирал потом руки с ногами. Хотел поднять ее, но тоже не смог. И потом, до отчаяния, до зубовного скрежета корил себя за это. Смог только сесть и положить ее голову себе на колени. Их спасла санитарка с тележкой. Сказала: «Куда вас, б..й, понесло? Я вам устрою, пи...м, постельный режим!» Не очень культурно, но идея понятна. Очень скоро появились санитары и визгливая медсестра. Их, как набедокуривших детей, развели по палатам. Когда Миэль приковылял к Зане на следующий день, она лежала почти неподвижно.
Длинные волосы спутанными прядями свисали с подушки. Но она увидела его и слабо улыбнулась. На измученном лице с острыми скулами, с тонким изломом бровей, блеснула искорка света. Он сел на пол, возле ее постели, потому что больше не было места. А на второй день она высунула из-под белой простыни такую же белую руку. Он взял ее тонкие пальцы и больше не отпускал, по ночам засыпая головой на ее постели. Санитарка тыкала в него шваброй, медсестры спотыкались и материли, почем свет стоит, но он был непреклонен.
Было, конечно, страшно. Когда набухали исколотые синие вены. Когда она по ночам, уткнувшись в подушку лицом, скулила, как побитая собака. Когда дышала так тихо, что он, пугаясь, трогал ее за шею и однажды, когда не смог найти пульс, холодея от ужаса, дополз до ординаторской, чтобы позвать врача. Врач пришел, усталый, с серым лицом, мятой сигаретой за ухом. Потрогал руку, послушал фонендоскопом. И, наверное, хотел выругаться, но, посмотрев на лицо Миэля, только вздохнул, и что-то нацарапал в карте. И снова упитанная медсестра ищет вену, перетягивая тощую руку резиновым шлангом. Миэль смотрит на этот рыжий шланг времен второй мировой войны и отворачивается. Неужто нельзя не насиловать человека, когда хочешь сделать ему добро. Сестра с нетерпением тыкает иглой, не попадает в вену, фыркает, снова давит своим чертовым шлангом. Миэль до судороги в костях стискивает зубы. Ему хочется кричать: колите меня! Меня колите! Коли сразу в две, криворукая кобыла! Но нельзя. И он молчит. Только в сердце проворачивается острым ножом боль. И он уже не знает, чья это боль: его или ее. Потому что с некоторых пор не отделяет от своего тела другое – маленькое, беспомощное, ставшее для него дороже собственной жизни. А смерть рядом. Каждый день увозят. Иногда - с закрытым простыней лицом. Отмучался... Он провожает их взглядом. Миэлю стыдно, но он не может сдержать вздох облегчения: это не она! А иногда, покрываясь испариной, сам мычит сквозь зубы, вжимаясь лбом в холодный поручень казенной кровати. И, как будто бы, все спорит с ней, черной старухой с каменной клюкой. Шепчет в полубреду, то ли во сне: «Не отдам, не отдам старая! Уходи прочь, собери свою кровавую дань где-то, но не здесь...»
Однажды пришел в себя, лежа на полу. Разошелся шов, на скорую руку наметанный врачом. Шьют, конечно, как мешок с картошкой. До красоты ли... Ну раз не можешь красиво, так шей крепко! И, едва заканчивают процедуру, сползает с койки и потихоньку идет обратно. Держится за стену. Стена ходит ходуном, подлая, не слушаются ноги. Но надо идти, иначе опять запрут по палатам. И он не сможет, держа холодные пальцы, молить неведомого Бога: «Только спаси! Спаси, милый! Не подведи, не брось...»
А потом был целый прорыв. Можно сесть в кровати, можно кормить, правда с ложки. Сестра приносит тарелки на двоих. Уже привыкла. Он сразу отбирает ложку. Он готов драться за эту ложку до последней капли крови. Но сестра не хочет драться. У нее таких целая палата. И Миэль с благоговением поправляет тощую подушку. Набирает полную ложку баланды. Черт знает, что намешано, но хоть горячее. Дует, как маленькому ребенку. С умилением смотрит, как она ест. Ко второму блюду Зана устает. Отворачивается. Но он умоляюще просит: «Еще чуть-чуть!» Иногда дает ей отдохнуть и в это время быстро глотает сам, не разбирая, что там.
Волосы длинные, страшно путаются. Сестра говорит: «Давай отрежем!» Миэль смотрит на нее так, что сестра испаряется. Вот овца... Но вдруг неожиданно овца возвращается и приносит масло. Миэль сначала не понимает. У него простой солдатский ежик. Зачем масло?
-Дурак! - объявляет сестра и начинает сама распутывать пряди. Но Миэль быстро отстраняет ее. Зана помогает, как может. Оба в масле. Оба смеются. Распутывают несколько дней, но побеждают. Теперь Миэль умеет плести косы. Плел когда-то сестренке дома. Но там были волосюшки. А здесь – длинные, роскошно тяжелые пряди. Трудно, конечно. Сначала получается криво. Но Зана не сердится, улыбается. За эту улыбку Миэль готов плести косы вечно.
Потом новый прорыв: разрешили ходить по палате. Зана делает несколько шагов, но сворачивает не туда: здесь на койке кто-то лежит. Через простыню виднеется острый контур носа, подбородок задран. Зана бледнеет. Миэль ругается про себя на похоронную службу. Небось пьют сейчас чай с запеканкой в столовой. Почему-то у них в госпитале вершиной кулинарии считается творожная запеканка. Миэль уводит ее. Но только не знает, куда. Кругом, куда не повернись, в любой момент может встретиться та же кровать. Тогда он ведет ее в коридор. Это настоящий риск: так далеко им еще не разрешали. Но все обходится благополучно. Зана долго смотрит на первый плакат. На следующий день они доходят до второго плаката. Потом - до третьего. А еще в коридоре есть скамейки - это стратегически важный объект для них обоих. Миэлю нравятся скамейки: когда они садятся, Зана кладет голову ему на плечо. Ему даже поставили пустую койку. Миэль должен радоваться, но ему не нравится эта идея: теперь он не может держать Зану за руку всю ночь. Не может чувствовать, как дрожит на руке тонкая жилка. Он сердится. Зана успокаивает его. Но он не может так оставить дело и начинает двигать кровать поближе к ее. Зана пугается и ловит его руку. Такие вещи нельзя делать самому! Миэль злится, но соглашается: с распоротым брюхом не повоюешь. Наконец приходит санитар и двигает все, как Миэлю нравится. Теперь он спокоен. А потом находит под матрацем забытую кем-то газету. Газета за прошлый год. Но они с удовольствием читают ее. После чтения газеты оба устают и засыпают. Но Миэль доволен: синяя жилка бьется в его руке. Значит все хорошо...
Но вот перевязки все реже. Капельницы только "по праздникам", когда прямо сильно не повезет. И даже аппетит появился. И вот она, долгожданная победа: двери больницы снова открылись для них – постельный режим отменен. Услышав новость, оба, будто ведомые единым дыханием, одеваются и спешат в сад.
Может ли счастье быть всеобъемлющим? Когда есть жизнь, есть свобода, есть женщина, желанная, родная, любимая. Ведь на войне не мыслят условностями. К чему дорогие часы? Если кричат: «Подъем!», значит утром. Костюмы тоже без надобности. Пока ползешь по асфальту на брюхе – радуешься удобной одежде. Лучшая машина – танк. Заводы, пароходы ни к чему, если тебя завтра убьют. А вот нежное тепло любящих женских рук здесь и сейчас – это вход в райскую обитель.
Но, едва Миэль и Зана глотнули вольного воздуха, темные облака заволокли небо, и легкий весенний дождик закапал, будоража оживающую природу.
- Пойдем сюда! – позвал Миэль и потянул Зану за собой, под широкую крону старой яблони, накрывающую землю огромным зонтом.
Девушка шла за ним послушно, на ходу приглаживая растрепанные ветром волосы.
- Смотри! – Миэль улыбнулся и, потянувшись рукой, сорвал яблоневый цветок. Первый, распустившийся в этом году. И, повинуясь внутреннему порыву, положил его за маленькое розовое ухо, прикрыв светлой прядью.
- Ты такая красивая…
И уже, почти не контролируя себя, прижал маленькое тело к широкому стволу дерева с растресканной серой корой. Он обнял обеими руками лицо Заны и, зарывшись пальцами в светлые густые волосы на затылке, потянул на себя. Полные губы раскрылись, и он поцеловал их, на несколько бесконечных мгновений овладев ее волей. Целовал до тех пор, что закружилась от нехватки воздуха голова. И только тогда, насытившись ее сладостью, отпустил.
Зана слегка дрожала. Вцепившись тонкими пальцами в его руки, она хватала воздух открытым ртом, едва сдерживая отчаянный трепет потревоженного сердца.
- Не бойся, - прошептал Миэль и осторожно приподнял за подбородок ее лицо.
Большие серые глаза смотрели растерянно.
- Не бойся меня…
Он обхватил руками тонкий стан, трогал губами пушистые непослушные волосы, высокий лоб, любуясь совершенством красоты женщины. И вдруг почувствовал, как маленькое тело скользит в его руках, тонкие руки ложатся на плечи, и полные сладкие губы тянутся к его губам, ища поцелуя…
А на следующий день уже мириады яблоневых бутонов раскрылись, явив миру чудо неземной красоты. Пышные бело-розовые грозди клонились от тяжести вниз, наполняя воздух богатой медовой сладостью. Зана смотрела на зацветающие яблони, но почему-то нерадостно.
- Все хорошо? - спросил Миэль, заметив это.
Девушка не ответила, но доверчиво потянулась к его губам в ожидании ответной ласки. И Миэль целовал ее шею, спускаясь все ниже и ниже, обнажил одно худенькое плечо, потом другое – больше не позволял вырез. И вдруг прямо сквозь больничный халат обнял маленькие груди и, приподняв, поцеловал ложбинку между ними в вырезе серого полотна. Но острые кулачки уперлись ему в грудь.
- Что, милая?
Она молчит, тяжело дышит, и губы ее дрожат. Мокрые, в преддверии слез, глаза.
Вдруг Миэль понимает.
- Они сделали это?
Зана кивает, не поднимает взгляд.
- Твое тело – святыня для меня, - шепчет Миэль и прижимает к себе Зану. Гладит по волосам. Она плачет. Уже рубашка на груди мокра от слез. Со скрежетом проворачиваются, как ржавые шестеренки, мысли. Но Миэль гладит ее по волосам, и молчит. Он знает: со слезами выходит из ее сердца – боль…
Но щедрая весна не знает преград. Подчиняясь извечному, задуманному Богом круговороту, она идет по планете, час за часом меняя декорации на сцене. Проходят несколько дней, и яблоневый сад заметает майской кружевной метелью. Ветер носит вокруг мириады бело-розовых лепестков. Миэль ласково целует Зану. Она уже не боится. И Миэль обеими руками скользит по ее стану вниз, обнимает бедра. Встает на колени, прижимается губами к ложбинке внизу живота.
- Твое тело – святыня для меня!
Она тоже опускается на колени, доверчиво смотрит в глаза. И тогда Миэль легко скидывает поясок, снимает больничный халат и кладет на траву. И вот она – в его власти, вот обнаженные розовые груди. Он легко зажимает пальцами соски, и те превращаются в упругие башенки. Целует живот, обжигая горячим дыханием. Целует каждую клеточку ее тела, стирая с него позор. Смотрит, как она выгибается в ответ движениям его губ. Все ниже и ниже. Вот хлопковые трусики. Прочь. И вот они - девственные врата. Миэль ласково трогает их. На пальцах – горячая влага. Да, она готова. Она тоже хочет его. И тогда он мягко, придерживая узкие бедра, наполняет ее женское лоно. Что-то горячее плотно охватывает его мужское естество. Как горячо, как узко! «Ты еще девочка, наверное…» - шепчет. Чуть-чуть отпускает ее и снова входит, сильнее сжимая послушное тело. Голова кругом. Как бьется сердце! И снова, и снова овладевает ею. Раздвигает розовые складочки, нащупывает упругий бугорок, слегка прижимает, и тут же закрывает ей рот порывистым поцелуем. Еще чуть-чуть. Волной накатывает, но слегка отпускает. И еще раз, сильно-сильно. «Ну, давай, девочка!». Кровь стучит в висках, бешено бьется пульс и, наконец, там, глубоко, где происходит таинство взаимной любви, взрывается горячей волной, содрогаясь в живом экстазе. «Давай, милая!» - и он отдает ей все, до капли, горячее мужское семя…
Свежий ветер приносит прохладный воздух. Какое же это счастье – вдыхать свободу всем своим существом. Дышать жадно, взахлеб. Миэль медленно кладет голову в ложбинку между рукой Заны и вздрагивающей грудью. Вдруг она тихо смеется. Миэль улыбается и смотрит вверх. Огромное синее небо, и мириады розовых лепестков кружит игривый ветер. Он роняет несколько лепестков на обнаженную грудь и живот Заны. Это так красиво! Миэль снова нагибается и целует ямочку на ее животе.
Это жизнь. Ее не победить. Мы уйдем, а она останется. Шумом листвы в тишине. Воркованием голубя поутру. Семицветной радугой после дождя. Даже из пепла жестокой войны, из небытия, из ада – восстанет, обретя новую силу. Прорастет через треснувший камень, пробьется в глухой беспросветной тьме. И снова родится на этой Земле – любовь. И вознесется к небу светлая песня хвалы. И наши дети допоют ее вместо нас.
Миэль смотрит на усыпанную цветами траву, чувствуя, как сильно бьется еще нежное сердце Заны. Можно променять все отпущенное тебе время на несколько дней сумасшедшего, необъяснимого блаженства? Наверное, можно. Забыть о будущем. Не помнить о прошлом. Просто жить, упиваясь чудом взаимной любви. И ласкать женщину, любящую и любимую. И верить не в прошлое, не в будущее. Верить в «сейчас». Пить чашей драгоценное миро. Захлебнуться в безумии страсти, все отдав за этот ускользающий миг.
А ночью Зана вдруг перебирается к нему в постель. Мягким клубочком устраивается на груди. Миэль обнимает ее, целует светлый пробор волос.
- Что, малыш?
Но она не знает, что. Не может объяснить. Просто не по себе.
- Спи, любимая, - просит Миэль, и Зана улыбается и затихает в его руках, убаюканная музыкой бесконечного, ни с чем не сравнимого счастья.
***
Утром всех подняли по тревоге. Срочная эвакуация госпиталя. Господи, когда же это закончится… Все сонные. Не понимают, что происходит. Сначала тяжелораненые. Борта уходят один за другим. С ними медперсонал – они сопровождение. В палате остаются только Миэль и Зана. И где-то там, в глубине больницы, главврач – он должен уйти последним. А фронт уже близко. Слишком близко. Снова рвутся снаряды, дрожит пол, сыплются куски штукатурки с потолка. Миэль и Зана сползают с кровати на пол. Кто не испытал на себе, тот никогда не поймет животный ужас войны. Когда смерть смыкается плотным кольцом, затягивая петлю у тебя на шее. Она перед глазами и за спиной. Внутри и вокруг. Вонзает в тебя когтистую лапу, разрывая сердце на части.
Взрывом выбило стекла. Зана вскрикивает, но Миэль закрывает ее своим телом. Нет. Не тронуло. Снова взрыв. И уже не слышно вертолетов. Кто-то из раненых забыл на тумбочке пистолет. Миэль быстро хватает его. Восемь патронов. Что с ними делать? Там идет война. Куда он с одним пистолетом? Громкий крик и автоматная очередь в коридоре. Топот сапог. Речь не наша. Господи! Он хватает пистолет в руку, напряженно прислушивается. Успеют или нет? Снова взрыв, и снова очередь. Взрыв гранаты сотрясает стены. Вдруг Зана берет пистолет и приставляет дуло к своей груди. А в глазах отчаяние: «Не предашь? Не предашь?»
- Не предам…
Миэль перехватывает маленькое, послушное тело. Смотрит в глаза. В глазах – бездна. И любовь. И страх. Он с силой прижимает Зану к своей груди. Так, что ей не хватает воздуха. И в последний раз целует алые, огнем опаленные губы.
- Твое тело – святыня для меня! – шепчет он и закрывает глаза.
Выстрел. Но Миэль, как будто, и не слышит его. Только вздрагивает, как от удара. Он опускает на пол обмякшее тело. Ложится рядом. Крепко сжимает тонкие пальцы. Приставляет дуло к груди. Он никогда не промахивался. И снова выстрел… Еще несколько секунд глаза его открыты. Он видит огромное синее небо, и пышные кроны цветущих яблонь, и розовые лепестки на обнаженной груди любимой женщины…
С удара распахивается дверь, и автоматная очередь прошивает два распростертых на полу тела. И кто-то еще для проверки подходит и пинает останки мыском сапога. Но уже никому не осквернить два любящих сердца. Потому что они отдали друг другу всю свою жизнь, всю любовь и всю свою – веру.
Посвящается жертвам войны в Чечне.
Свидетельство о публикации №226102901460
Максим Кузнецов 3 16.11.2026 04:31 Заявить о нарушении